Имена павших

— Кто ты такой? — хрипло спросил Нико, не убирая правую руку от пояса.

Историк выдохнул струйку ароматного вишневого дыма.

— Я же говорил. Я Историк, люблю наблюдать за историями этого мира, — мягко ответил он, делая шаг в сторону и приглашающим жестом указывая внутрь амбара Нико. — Зайдем? Твоя тайна буквально выжигает тебе вены. Тебе нужно сесть.

Стиснув зубы, Нико переступил порог собственной мастерской. Историк вошел следом и щелкнул пальцами. Одинокая масляная лампа на столе вспыхнула сама собой, хотя в этом жесте не было ни грамма маны. Нико бы почувствовал. Тусклый рыжий свет выхватил из темноты верстак, заваленный стружкой, ряд стамесок на стене и низкий, просевший потолок с почерневшими балками. По углам остались тени — густые, неподвижные, словно лампа не смогла их прогнать.

Историк по-хозяйски опустился на старый деревянный стул, закинув ногу на ногу.

— Три гончие, — произнес он, оглядывая потрепанный вид Нико. — Грязная работа. Особенно для того, кто когда-то был виртуозом.

Нико тяжело опустился на сундук у стены. Левая рука, принявшая на себя основной удар Антимагии, все еще безвольно висела, надежно скрытая перчаткой, подрагивая от фантомной боли.

— Откуда ты знаешь, кем я был?

— О, Нико, в Империи Элидия не так много магов, способных смешивать стихии. Вся магия этого мира основывается на потоках. Мана течет через природу в тело, тело формирует заклинание и возвращает энергию миру. Идеальная гармония. Вспомни, как это было? — Историк прикрыл глаза, словно читая по памяти старую книгу. — Вода и Ветер. Ты не просто замораживал воду, ты управлял самим холодом, разнося ледяные иглы на крыльях урагана. Магия была для тебя дыханием. Искусством.

Историк открыл глаза, и его взгляд стал цепким, неподвижным.

— А то, что в тебе сейчас… Это не искусство. Это аномалия. Абсолютный вакуум. Черная дыра, которая не обменивается энергией с миром, а просто пожирает ее, разрушая саму суть вещей. Я наблюдал, как ты убивал гончих. Это было отвратительно, болезненно и… совершенно великолепно.

— Это проклятие, — прорычал Нико, сжимая здоровую руку в кулак. — Я убиваю любого, к кому прикоснусь.

— Это переменная, — поправил его Историк, постучав трубкой по столу. — Но для всего остального мира, благодаря стараниям вашей глубокоуважаемой Церкви, это носит совсем другие имена. Скверна. Увядание. Гниль. Болезнь. Не так ли?

Нико отвёл взгляд. Уставился на стамеску, висящую на гвозде, — и вместо стамески увидел площадь в городе Карнис. Одну из многих. Столбы, обложенные хворостом. Женщина, которая перестала кричать раньше, чем занялось пламя — просто обмякла в верёвках, и ветер трепал её волосы, ещё не успевшие загореться.»

— Нам говорили, что это неизлечимая, заразная болезнь, — глухо произнес Нико, впиваясь взглядом в потертые доски пола. — Что она передается через кровь, разлагает ману окружающих и превращает людей в демонов. Будучи капитаном, я лично руководил зачистками. Если Инквизиция находила в трущобах хотя бы одного «больного», мы оцепляли квартал. Мы сжигали целые семьи. Я смотрел в глаза этим людям и... искренне верил, что совершаю благо. Что очищаю мир от болезни. А они просто плакали и просили пощады. У них не было магии, но они не были монстрами. Монстрами были мы.

— Они были угрозой, — Историк подался вперёд, и в его глазах зажегся тот особенный блеск, который появляется у людей, добравшихся до любимой части истории. — Угрозой не для мира. Для тех, кто им правит. И вот тут начинается самое красивое.

Он поднял трубку, очертив ею в воздухе круг, словно дирижёр перед оркестром.

— Скажи мне, капитан, на чём стоит Империя?

Нико криво усмехнулся.

— Армия и Церковь.

— Мечи и вера, — кивнул Историк. И тут что-то в его лице изменилось. Спокойная ирония уступила место чему-то почти жадному, голодному — словно он увидел перед собой разложенную шахматную партию и не мог удержаться, чтобы не разобрать её вслух. — Государство — это механизм, Нико. Две шестерни. Первая — Армия. Мечи Императора. Грубая сила, границы, чернь. Скучно, — он отмахнулся трубкой. — Необходимо, но скучно. А вот вторая шестерня...

Он прикрыл глаза и качнул головой, словно слушал музыку, которую больше никто не слышал. А потом открыл их — резко, как человек, который наконец добрался до любимого места в книге, — и голос его окреп, зазвенел в холодном воздухе амбара.

— Вера. Церковь. Инквизиция.

Он чеканил каждое слово, словно вбивал гвозди.

— Вот где настоящее мастерство. Они убедили целый мир, что мана — это благословение Света. Что чем больше магии, тем ближе вы к богам. А если магии нет — ты грязь, и место тебе под сапогом. И крестьянин верит. Он сам встаёт на колени. Добровольно. Ему даже не нужно объяснять почему. Он верит, без единого меча у горла. Это же... — Историк развёл руками, и в его глазах горело неподдельное восхищение, — ...совершенство!

Взгляд его на мгновение расфокусировался, словно Историк смотрел сквозь стены амбара куда-то очень далеко.

— Если бы только он смог увидеть этот мир... — пробормотал незнакомец, и в его голосе мелькнуло что-то непривычное, почти нежное.

Но в следующую секунду Историк уже снова смотрел на Нико — остро, насмешливо, — и момент прошёл, как и не было.

Историк подался вперед. Пространство вокруг него словно уплотнилось, стало физически тяжелым, вдавливая Нико в сундук. Пламя лампы дрогнуло и наклонилось к Историку, словно притянутое его дыханием. Тени на стенах сместились — медленно, неправильно, не туда, куда должны были.

— А теперь подумай, — голос Историка стал тихим, почти ласковым. — Что происходит с этой верой, когда появляется человек, способный одним касанием убить Высшего Жреца?

Нико замер. Мысль, которую он гнал от себя месяцами, наконец встала перед ним в полный рост.

— Антимагия… отрицает их божественность, — медленно произнёс он.

— Поэтому они назвали её болезнью, — закончил Историк. — Ты для них не дезертир, Нико. Ты — ересь, способная обрушить Империю.

— Я мертв, — отрезал Нико, выдерживая тяжелый взгляд незнакомца. Чувство вины разрывало его изнутри, но он заставил голос звучать ровно. — Капитан Нико погиб во время подавления бунта в руинах старого храма. Вместе со своим отрядом. Я ни во что не вмешиваюсь. Я строгаю дерево.

— И долго ты собирался лгать самому себе? — Историк усмехнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — Ты думаешь, что сбежал? Ты думаешь, те солдаты-гвардейцы, что приперлись в деревню, просто сопровождают налоговый караван?

Нико замолчал. Недавнее чувство сытости от переработанной маны разом сменилось тошнотой.

— Очнись, капитан, — жестко бросил Историк. — Церковь не забыла тот взрыв артефакта. Инквизиция почуяла рождение твоей "Скверны" в тот самый миг, когда ты случайно выжег изнутри своего собственного целителя, а вместе с ним и целый отряд Инквизиции, который был рядом.

Упоминание Элиаса ударило точнее, чем когти мана-гончей.

— Они шли по твоему следу месяцами, — продолжал добивать Историк. — Ищейки Инквизиции идут прямо за гвардией. Гвардейцы в трактире — это загонщики. Они здесь, чтобы оцепить территорию. А завтра на рассвете в деревню въедут храмовники. Они сожгут эту деревню дотла. Каждого мужчину, женщину и ребенка. Так же, как ты когда-то сжигал кварталы. Просто чтобы убедиться, что "ересь" не успела распространиться.

Нико медленно поднялся. Стены мастерской словно поплыли. Он вдруг отчетливо, до рези в носу почувствовал запах гари — запах тех самых костров, которые он разжигал по приказу Короны.

Нико хрипло, надломленно рассмеялся. Звук разорвал тишину амбара, больше похожий на кашель висельника.

— Идеальный механизм, — с ядовитой горечью выплюнул бывший капитан, глядя на свои обтянутые кожей руки. — Какая чудовищная, безупречная ирония. Я был «идеальным» винтиком этой системы. Я выжигал целые семьи ради иллюзии порядка. А теперь я — та самая зараза, из-за которой Инквизиция раздавит эту деревню. Я привел сюда смерть просто тем, что остался жив.

Он поднял на Историка взгляд, в котором не осталось ничего, кроме глухой ненависти — не к инквизиторам, а к самому себе.

— Они сожгут в домах тех самых мальчишек-шахтеров, которых я только что вытащил из-под когтей гончих. И знаешь, что самое страшное в этой истории? — голос Нико упал до опасного, змеиного шепота. — Будь я на месте командира храмовников… я отдал бы точно такой же приказ.

Историк медленно, с искренним удовольствием захлопал в ладоши. Звук был сухим и коротким.

— Браво, Капитан. Вы наконец-то начали понимать суть трагедии. И что же вы будете делать с этим пониманием?

— Зачем ты мне это рассказываешь? — тихо спросил он. — Кто ты?

— Я тот, кто любит интересные истории, — Историк откинулся на спинку стула, вновь становясь расслабленным аристократом. — А история палача, который стал жертвой, но позволил убить невинных ради собственного мнимого покоя — это жалкая история.

Незнакомец поднялся, поправив воротник плаща. Давящее ощущение в комнате слегка ослабло, но чувство первобытной угрозы никуда не ушло.

— У тебя есть время до рассвета. Ты можешь собрать вещи и убежать в горы, оставив этих глупых шахтеров и крестьян гореть на кострах Инквизиции. Это логично. Это безопасно.

Нико тяжело покачал головой. Взгляд его аметистовых глаз оставался ледяным.

— Я не стану устраивать бойню в деревне, — сухо ответил бывший капитан. — Если я устрою резню и покажу эту силу при свете дня, Церковь пришлет сюда всю армию. Они выжгут не только деревню, но и все живое на сотни миль вокруг. Я больше не играю в героев.

Историк остановился у приоткрытой двери. На его лице мелькнула тень разочарования, которая тут же сменилась понимающей, хитрой усмешкой.

— Прагматично. Значит, ты позволишь им сгореть?

— Я дам им выбор, — жестко отрезал Нико. — Я пойду по домам и скажу им правду.

— И ты искренне веришь, что они послушают ночные бредни деревенского плотника? — иронично выгнул бровь Историк.

— Нет, — сухо и безжалостно ответил бывший капитан. — Большинство пошлет меня. Трактирщик ни за что не бросит свои запасы эля и медные монеты. Старики скажут, что родились в этой грязи, в ней и помрут. Матери побоятся тащить грудных детей в ночную метель, надеясь, что храмовники пощадят хотя бы их. Они не пощадят.

Нико сжал челюсти. Взгляд его аметистовых глаз потемнел, отражая усталость.

— Из сотни человек мне поверят в лучшем случае десяток. Самые отчаявшиеся. Шахтеры, которые сегодня уже смотрели смерти в глаза. Остальные останутся запирать двери на засовы и молиться Свету. А на рассвете превратятся в пепел. И я знаю это.

— Я не герой, — закончил Нико. — Я не стану тащить их в горы силой. Тот десяток, что уйдет — это максимум, который я могу предложить, чтобы окончательно не свихнуться. Это не спасение. Это подачка моей собственной совести.

Историк тихо, одобрительно хмыкнул, вслушиваясь в эту мрачную исповедь.

— Подожди, — Нико сделал шаг вслед за незнакомцем. — Ты знаешь о мире больше, чем кто-либо. Ты знаешь, что это такое. Скажи мне... есть ли способ избавиться от этого проклятия? Вернуть все назад?

Историк обернулся. В тусклом свете масляной лампы его глаза блеснули потусторонним золотом.

— Я уже говорил тебе. Это не проклятие. Это дар. Дар моего «...», кхм.

Незнакомец осекся, пробормотав последнее слово так тихо, что Нико не смог его разобрать. Историк слегка качнул головой, словно отгоняя неуместную мысль, и на его губах вновь заиграла загадочная полуулыбка.

— Я не дам тебе ответов. Но я дам тебе подсказку, — голос Историка стал глубоким, обволакивающим, заполняющим собой все пространство амбара. — Если хочешь понять суть своей силы и найти правду об этом мире... узнай «Имена Павших».

— Имена кого? — нахмурился Нико. — Что это значит?

— Узнай «Имена Павших», — повторил Историк, делая шаг за порог. Метель на улице, казалось, расступилась перед ним. — А пока... покажи мне интересную историю, Капитан Нико.

Историк отступил во тьму, и его фигура просто начала таять. Он не ушел и не растворился в тенях с помощью магии — он словно стал частью самого ночного тумана, оставив после себя лишь легкий запах вишневого табака.

Нико моргнул. Улица была абсолютно пуста. Ни следов на снегу, ни силуэта вдали.

Тяжело выдохнув, Нико вернулся в амбар. Времени на раздумья о загадках Историка не осталось. До рассвета было не больше двух часов.

Он подошел к сундуку. Достал из него старый походный мешок, быстро закинув туда огниво, сухари, моток веревки и несколько бинтов. Затем его взгляд упал на темный угол мастерской. Туда, где под грудой старого тряпья лежала замотанная в промасленную ткань армейская глефа.

Нико понимал, что магия больше не течет по его венам, чтобы напитать лезвие ветром или покрыть его льдом. Но сталь остается сталью. А вес оружия в руках — это единственное, чему он еще мог доверять.

Закинув мешок на плечо и прицепив к поясу тяжелый тесак, Нико подхватил глефу.

Он вышел из амбара на морозный воздух. Нужно было обойти дома. Начать с дома шахтеров, чей избитый старшина валялся днем на площади.

Нико остановился на крыльце, окинув взглядом спящую деревню. Луна вышла из-за туч, и снег на крышах отсвечивал синим, мертвенным светом. Покосившиеся срубы стояли плотно, плечом к плечу, словно сбились в кучу от холода. В окне крайнего дома — дома старой Марты — ещё горел огонёк, тёплый, медовый, живой. Где-то лениво брехала собака. Завтра здесь останутся только черные, дымящиеся остовы труб.

Он знал, что идет на безнадежное, унизительное дело. Ему придется стучать в двери, будить уставших, озлобленных людей, смотреть в их заспанные лица. Он будет слушать ругань и проклятия в спину от тех, кого пытается вытащить из петли. И он не сможет их винить.

Перехватив тяжелое древко глефы, Нико шагнул в темноту. Он даст им шанс.

А затем навсегда покинет эту деревню.

Том 1 Глава 4 — Пепел и Снег

Стук в грубую деревянную дверь прозвучал сухо и требовательно.

Нико не стал ждать ответа. Он нажал на щеколду и шагнул в полумрак избы. Тусклый лунный свет из узкого оконца едва дотягивался до середины комнаты, выхватывая из темноты грубо сколоченный стол, лавку с наваленным тряпьём и закопчённый потолок — такой низкий, что Нико пришлось пригнуть голову. В углу тлели угли в глиняной печи, бросая на стены красноватые, танцующие тени.

В дальнем углу, на соломенном тюфяке, заворочался человек. Это был тот самый старшина шахтёров. Он лежал на боку, подтянув колени к груди — спать на спине не давали рёбра, отбитые гвардейским сапогом на площади. Услышав скрип двери, старшина дёрнулся, с трудом приподнялся на локте, хватаясь за бок, и потянулся к топору у изголовья.

— Тихо, — негромко, но властно произнес Нико.

Он шагнул в полосу тусклого лунного света. В полумраке его глаза блеснули холодным, нездешним светом, заставив шахтера замереть. В этом взгляде не было ничего от молчаливого, отстраненного плотника, которого знала деревня. На старшину смотрел человек, привыкший отдавать приказы, после которых люди либо выживали, либо умирали.

— Господин… плотник? — хрипло выдавил старшина, опуская топор. — Вы чего по ночам бродите?

— Слушай внимательно и не перебивай, — рублеными фразами начал Нико. — Твари в шахте мертвы. Но это ваша меньшая из проблем. Гвардейцы в трактире — это не сборщики налогов. Это загонщики Инквизиции. На рассвете сюда войдут храмовники.

Шахтер побледнел. Даже на окраине Империи Элидия слово «Инквизиция» вызывало первобытный ужас.

— Но… за что? — пролепетал он, хватаясь за голову. — Мы же исправно платим десятину Церкви! Мы чтим Свет!

— Вы нашли слишком чистую ману. Или кто-то из ваших детей проявил признаки «Скверны». Для Церкви причина не важна, — холодно отрезал Нико. — Важно то, что они сожгут деревню вместе со всеми жителями. До рассвета остался час. Собирай своих людей. Только тех, кто может идти быстро и не будет истерить. Уходите горными тропами на север. А также заберите детей из пещеры.

— Вы в своем уме?! — старшина спустил ноги с тюфяка, в его голосе прорезалась злость. — Бросить дома? В такую стужу? А если вы врете? Если вы просто спятили?! Идти в горы ночью — это верная смерть!

Нико даже не пошевелился. Он смотрел на шахтера сверху вниз спокойным, тяжёлым взглядом, в котором не было ни капли сочувствия. Только голый прагматизм.

— Останетесь здесь — сгорите заживо во славу Сияющей Истины. Уйдете в горы — у вас будет шанс выжить. Я вас предупредил. Что делать с этой правдой — решайте сами.

Нико развернулся и вышел в морозную ночь, неплотно притворив за собой дверь. Он не собирался никого уговаривать. В прошлой жизни он пытался спасать всех. И эта привычка стоила многим жизни.

Он обошел еще несколько домов. В некоторых ему не поверили, прогнав прочь и обозвав безумцем. В другом жила молодая вдова с двумя детьми — она ничего не спросила, просто молча начала собирать теплые вещи.

Завершив обход, Нико покинул деревню.

Он не пошел по тракту. Двигаясь старой охотничьей тропой, он поднялся на лесистый хребет, нависающий над поселением. Снег доходил до колен. Наст ломался под сапогами с сухим хрустом, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Еловые ветви цеплялись за глефу на спине, осыпая шею колкой ледяной крошкой. Но Нико шагал ровно, экономя силы. Добравшись до выступа скалы, густо поросшего ельником, он остановился. Отсюда деревня была видна как на ладони.

Внизу, у кромки леса, он заметил движение. Темные силуэты, спотыкаясь в снегу, уходили прочь от домов. Старшина шахтеров все-таки поверил ему. Он увел с собой около двадцати человек — в основном своих рабочих и их семьи. Они двигались медленно, но целенаправленно уходя в спасительную тень гор. Нико не собирался к ним присоединяться. Рядом с ним находиться куда опаснее, чем замерзнуть в лесу.

Остальная деревня спала. Большинство жителей не поверило и не стало слушать ночные истории плотника.

Рассвет разорвал ночное небо над горизонтом грязной, кроваво-серой полосой.

И вместе с первыми лучами солнца на южном тракте появились они.

Нико присел на корточки, инстинктивно укрываясь за ветвями ели. Глаза сузились.

Их было немного. Около дюжины храмовников в сверкающих серебром латах верхом на бронированных боевых конях. Их доспехи были покрыты рунами, которые слабо мерцали, отгоняя мороз. А в центре кавалькады ехала повозка, запряженная белыми волами. В ней стоял человек в ослепительно белых рясах с золотым шитьем. Жрец Инквизиции.

Они не стали трубить в рога. Не стали будить жителей или созывать старосту. Они приехали не судить. Они приехали исполнять приговор.

Гвардейцы, которые ночевали в трактире, выбежали на площадь, торопливо строясь и отдавая честь прибывшим. Офицер гвардии, тот самый, что вчера пинал шахтера, подбежал к повозке Жреца, радостно докладывая, что территория оцеплена.

Нико сжал челюсти так сильно, что скрипнули зубы. Внутри левой руки, под перчаткой, глухо заворочалась Тьма. Она почуяла колоссальный объем магии, собирающейся у входа в деревню.

Жрец Сияющей Истины даже не удостоил офицера гвардии взглядом. Он просто поднял сухую, старческую руку, унизанную тяжелыми золотыми кольцами.

Воздух над деревней дрогнул. Нико, даже находясь на скале, почувствовал, как резко упало давление, заложив уши. Мана в природе исказилась, послушно собираясь вокруг ладони священника — сначала тонкими, почти невидимыми нитями, потом гуще, плотнее, стягиваясь к старческой руке, как вода в воронку.

Нико видел этот заклинательный конструкт сотни раз. «Очищающее Пламя». Высшая магия огня и света.

Нико вжался в скалу. Пальцы впились в мёрзлый камень, ногти скребнули по наледи.

Над ладонью Жреца соткался шар — сначала размером с кулак, тускло-белый, как зимнее солнце за облаками. Потом он начал расти. Набух, загустел, стал ослепительным — настолько ярким, что Нико пришлось прищуриться, и даже сквозь сжатые веки белый свет резал глаза. Шар гудел. Низкий, глухой гул, от которого мелко задрожала скала под ногами, а с ближайших елей посыпался снег.

Храмовники не шелохнулись. Ни один конь не дёрнул головой, ни один всадник не отвёл взгляда. На лицах, обрамлённых серебряными шлемами, застыло одно и то же выражение — тихое, бесстрастное благоговение, с каким верующий стоит перед алтарём. Они не казнили. Они совершали священный обряд. И деревня была их жертвоприношением.

Жрец раскрыл ладонь. Шар оторвался от его руки и вознёсся в предрассветное небо — медленно, торжественно, неотвратимо. Он завис над деревней, нестерпимо белый, как второе, жестокое солнце.

Мир замер. На долю секунды деревня стала пронзительно чёткой — каждый сруб, каждый забор, каждая ледяная сосулька прорисованы белым светом до мельчайшей трещины. Где-то внизу скрипнула дверь — кто-то из жителей выглянул на свет, не понимая, почему ночь вдруг стала днём.

А потом шар рухнул.

Сначала пришла волна. Незримая, беззвучная в первое мгновение — и оттого ещё страшнее. Она обрушилась на деревню сверху, придавив её к земле всей своей тяжестью. Двери вылетели из петель. Ставни сорвало с крючьев, и они закружились в воздухе щепками. Снег на крышах мгновенно обратился в пар, взметнувшись белыми столбами в утреннее небо. Земля содрогнулась — даже сюда, на скалу, докатился глухой гул, от которого заныли зубы и заломило виски.

За волной пришёл огонь. Белое пламя хлынуло от точки удара во все стороны, пожирая всё на своём пути. Это не был обычный пожар. Пламя не жгло — оно стирало. Дерево обращалось в прах мгновенно, минуя стадию горения. Камень тёк, как воск. Воздух над деревней раскалился настолько, что дрожал и плыл, превращая силуэты домов в оплывающие тени.

Первыми погибли гвардейцы на площади. Пламя накрыло их мгновенно — они не успели даже опустить руки. На долю секунды Нико увидел их силуэты — белые, полупрозрачные, ещё сохраняющие форму поднятых в приветствии рук, — прежде чем они осыпались невесомым пеплом. Все до единого. Одна секунда.

Офицер гвардии — тот самый, что радостно докладывал мгновение назад, — остался стоять. Его не тронуло. Ему просто повезло. Он стоял у повозки Жреца, укрытый защитной магией священника, и видел, как внизу, на площади, его солдаты обращаются в белый пепел. Его братья. Люди, с которыми он делил казармы, еду, эль и походные костры. Люди, которых он знал по именам — стёрты за одну секунду. Рот офицера раскрылся — беззвучно. Глаза метнулись к Жрецу — но старческое лицо оставалось абсолютно спокойным, равнодушным, словно ничего не произошло. Ноги офицера подогнулись, и он рухнул на колени. Не от боли — от понимания.

Потом что-то в нём переломилось. Офицер рванулся с колен, выхватывая меч из ножен — лицо его исказилось, глаза горели слепой яростью. Он бросился к Жрецу с криком, в котором уже не было слов — только хрип человека, которому нечего терять.

Он не успел замахнуться. Храмовник у повозки даже не сдвинулся с места — лишь качнул рукой. Короткий, неуловимый для глаза росчерк серебряного клинка. Тело офицера сделало ещё один шаг по инерции, прежде чем рухнуть в серый снег. Голова покатилась к колёсам повозки.

Жрец даже не посмотрел вниз. Старческая рука всё ещё была поднята, направляя пламя дальше — спокойно, размеренно, как пахарь ведёт плуг по борозде.

Огонь покатился по домам. Стены изб вспыхивали целиком, как бумага, и опадали белым пеплом. Крыши складывались внутрь, увлекая за собой балки и стропила. Трактир обрушился первым, просев, как пустая скорлупа. За ним — дом кузнеца, потом два дома у колодца. Огонь двигался кольцами, расширяясь от площади к окраине, не оставляя ничего — ни куска стены, ни обгорелого бревна. Только чёрное, глянцево-гладкое пятно оплавленной породы.

Крайний дом — дом старой Марты — вспыхнул последним. Тёплый медовый огонёк в окне на мгновение слился с белым пламенем, мигнул — и исчез навсегда.

Нико обнаружил, что не дышит. Что забыл выдохнуть, и воздух стоит в лёгких тяжёлым, горячим комком. Он заставил себя разжать пальцы. Заставил себя вдохнуть.

Внизу кричали. Те, кого огонь не достал мгновенно — кто жил на окраине, в домах подальше от площади, — пытались выбежать из горящих изб. Пламя пожирало их прямо на порогах. Храмовники не обнажили мечей — им просто некого было рубить. Они стояли кольцом, спокойно наблюдая, как воля их богов очищает землю от скверны.

Нико смотрел на это, не отрывая взгляда. Лицо его окаменело. Он чувствовал запах горелого мяса — тот самый запах из своего прошлого.

Крики затихли пугающе быстро. Пламя пожирало кислород, не оставляя обречённым даже воздуха для крика. Спустя пятнадцать минут на месте деревни осталось лишь чёрное, дымящееся пятно из расплавленного камня и пепла. Жрец опустил руку. Буднично. Спокойно. Как пахарь, дошедший до конца борозды.