Дом со зверями

-- За назначением. Приход мой сгорел от удара молнии. Ремонту не подлежит.

-- Ещё одно совпадение! -- хохотнул участковый.

-- В Беларуси костелов полно, никого из служителей храма не сажают. Пока назначат, может, в тир устроюсь, как в Смоленске.

-- Так и ждали тебя здесь, в тире своих вояк полно! Атеистов.

-- Позвольте спросить, пан участковый, вы всю войну в Москве просидели? За пределы и на фронт -- ни-ни?

Вмиг затрещали под ксендзом и Евлампьевым деревянные венские стулья, вскочили мужики, как подростки, грудь на грудь пошли, люто сжали пудовые кулаки, раскраснелись.

-- Ша! -- вскочил со своего стула Кацман, схватил здоровенный разделочный нож и всадил его в центр круглого стола. -- Сидеть!Драчуны остановились, тяжело дыша.-- Чего взорвались, как братья близнецы из-за гулящей бабы? -- продолжил Кацман. -- Да при детях? -- он смерил противников гневным взором, в котором сверкали молнии.

-- Przepraszam, pana! (пшепрашам, пана - прошу прощения, пан, -- польский).

-- У Евлампьева, пан ксендз, вся семья во время бомбежки на Арбате сгорела. Бомба попала в их барак у него на глазах. Спасти не успел.

-- Война закончилась, -- тихо сказала Соня. -- Не будет больше смерти!Взрослые вздохнули, выпили, не чокаясь, за павших.

-- Не будет смерти, тетя Соня? А дядю Диму-участкового, который до дяди Юры в служебной комнате жил, убили, - вдруг тихо сказала Катя. -- Зарезали и в платок оренбургский завернули у нашего подъезда. Я видела.

-- Ты видела убийцу? -- спросил Евлампьев внезапно осипшим голосом. -- В лицо?-- Из окна, и только со спины. Я руки его помню, пальцы длинные, как у паука, -- ответила Катя. -- Он ими дяде Диме шею в платок заворачивал.-- Давайте-ка, соседи, выпьем чай с конфетами, и деткам спать пора! -- вставил своё слово Мехди Садыков. -- Мне студенты вкусные достали. На Курбан-байрам берег.

Праздник потихоньку выветривался из коммунальной кухни, уступая место страху -- липкому и противному. Бандюков в столице после войны было столько, что по ночам в одиночку старались не расхаживать. Затихли соседи, глотая чай. Засобирались куда-то внезапно и ксендз с участковым, дружно оделись в штатское, да поуходили из квартиры один за другим в апрельскую темень.

Вышли из кухни Катя с Янкелем -- чистить зубы. Ушли к себе и Агнешка с Варварой. Остались на кухне только свои -- Ивановы, Кацманы и Мехди Садыков.

-- Расскажи, Федор, как там тебе было, на войне, -- попросил Садыков.-- Могу стихами, -- уже под парами трофейного спирта заявил Федор.

-- Был у нас в соседней части такой танкист-ас и поэт Йон Деген -- из ваших, Давид. И точно-точно войну описал. Иванов прокашлялся и тихо продекламировал.

Мой товарищ, в смертельной агонии

Не зови понапрасну друзей.

Дай-ка лучше согрею ладони я

Над дымящейся кровью твоей.

Ты не плачь, не стони, ты -- не маленький,

Ты не ранен, ты просто убит.

Дай на память сниму с тебя валенки.

Нам ещё наступать предстоит.

А в это самое время ксендз и новый участковый бродили по дворам Покровки: каждый по своим непонятным посторонним делам. Вначале порыскали вокруг зернохранилища на Покровке, раньше бывшего Церковью Троицы Живоначальной во Грязех, которой некогда и принадлежал доходный "Дом со зверями". Теперь же церковь стояла без купола и колокольни, мечтая когда-нибудь возродиться.

Глава 5 Что-то затевается

Пока жильцы квартиры номер 13-Б укладывались спать, Евлампьев и ксёндз совершали свои странные прогулки по окрестностям Чистопрудного бульвара, не замечая друг-друга, и даже не задумываясь, почему только им двоим нет покоя изо всей квартиры.

Обогнув с разных сторон располагавшееся со стороны Покровки, практически в ста метрах от Дома со зверями зернохранилище, ранее бывшее Церковью Троицы Живоначальной во Грязех, участковый и ксендз отправились по своим тайным делам.

Они встречались с какими-то темными личностями и двигались в опасной темноте столь уверенно, словно и не опасались за свою крайне ценную жизнь. На удивление, маршруты их так и не пересеклись.

Особо наблюдательный взгляд заметил бы, что за спиной ксендза и участкового время от времени мелькала какая-то высокая серая личность. Очертаний она была неопределенных, словно некто в сером не имел нормальной человеческой плотности.

Серая личность держалась у каждого из объектов справа за спиной. Казалось, что она не просто следит за Евлампьевым и паном ксендзом, а методично охотится за ними, выбирая удобный момент для удара.

Некто появлялся и пропадал, и, наконец, совсем исчез, словно потерял к обоим интерес. Странно, что и от самого ксёндза и его антипода Евлампьева исходило ощущение непредсказуемой, но явно обозначенной опасности.

Чего бы дурного не задумали случайные прохожие в тревожной темноте московских переулков, этих двоих обходили они стороной. Чувствовали, не будили лихо.

Евлампьев в настороженном раздумье прошелся по Цветному, свернул на Рождественский бульвар, откуда до МУРа уже рукой подать. Он направлялся к своим коллегам -- большим любителям поработать по ночам. Нащупывая ногой ямы и осколки камней, с которыми напрасно пока боролись коммунальные службы в парках в центре Москвы, Евлампьев вспоминал, как странный случай из вечно голодных и почти что бездомных оперативников МУРа, проживающих в общежитии Главка, произвёл его в участковые "Дома со зверями" на Чистых Прудах со своей служебной жилплощадью. Мало того, с тех пор Евлампьев и обедать умудрялся дома чуть не через день! Сей факт доставлял ему неимоверное удовольствие!

Накануне праздника Восьмого марта 1946 года оперуполномоченный МУРа Евлампьев приглашен был в соседний с Домом со Зверями дом в гости к эксперту-химику Ниночке Половцевой -- сотруднице научно-технического отдела МУРа, дабы помочь ее мужу и коллеге Виктору собрать шкаф.

Шкаф возвели, зеркало в ванной повесили, затем Виктор снял со стены гитару, да запел что-то задушевное про синие глаза. Кареглазая Ниночка выставила на стол водочку, картошку и соленые огурцы, так и засиделись до утра.

Наутро Евлампьев решил идти к метро "Кировская" напрямик -- через бульвар, обогнув с внутренней -- серой, лишенной всяких украшений непарадной стороны Дом со Зверями.

Время было раннее, метро еще закрыто, ничто не предвещало неприятностей. Однако у черного входа среднего подъезда околачивался служивый народ: один в форме следователя, второй оперативник. Им обоим, отчаянно жестикулируя, о чем-то возбужденно вещал дворник Хаким.

-- Утречком вышел я, значит, с ломиком, наледь посбивать, гляжу, у подъезда мужик сидит на приступке в женском платочке пуховом. Без пальто и шинеля! В холод!

-- Пьяный, что ли? -- спросил опер. -- Или, может ограбили?

-- Я знаю? Но замерзнет, ить! Подошел, вгляделся, а сапоги-то знакомые, участкового нашего Димки Савраскина. Платок с лица его отогнул, а и, вправду, он. Неживой уже. Я ж у него и понятым бывал не раз...

-- Ближе к делу, пожалуйста, уважаемый товарищь! -- попросил, поёживаясь, пожилой следователь, которого после беспокойного ночного дежурства безжалостно клонило в сон.

-- А я и ближе говорю! Честный парень был, порядочный. - Хаким расстроенно шмыгнул носом, утерся варежкой. -- Вот и сбегал в опорный пункт, милицию вызвать. В дворницкой-то телефонов нет!

На улице по-зимнему морозило. Тело Савраскина в беспомощной, сиротской, сгорбленной позе, навек застыло с протянутой вперед правой рукой. Потерпевшего пока так и оставили сидеть, ожидали приезда эксперта.

В сердце Евлампьева что-то кольнуло тревожной ледяной иглой, словно было что-то знакомое в этом неизвестном ему молодом участковом, или в том, как он сидел. Хотя сотрудников милиции в лихом сорок шестом году убивали даже чаще, чем мирных граждан. Повинуясь внутреннему внезапно возникшему холоду, Евлампьев решил остаться на месте происшествия. Зачем? Да и сам не знал.

Юрий Викторович подошел к коллегам, предъявил удостоверение, представился и попросил держать его в курсе и не гнать с "чужой земли". Почерк убийцы казался ему знакомым. Местный опер понадеялся, что дело могут забрать в Главк, и не возражал. Следователь, тем более, мечтал отдать хоть кому-то лишний головняк. Было понятно, что убийство сотрудника поставят на контроль.

Наконец, на место со своим извечным чемоданом прибыл эксперт Борис Львович Градус, впоследствии ставший легендой МУРа. Он приступил к осмотру, диктуя в протокол осмотра важные подробности. С Градусом Евлампьев был знаком весьма шапочно, тем не менее, подошел к эксперту и деликатно, но настойчиво попросил эксперта снять этот чертов оренбургский платок и осмотреть шею потерпевшего сзади.

-- Однако, -- задумчиво произнес Градус, со всеми предосторожностями освободив шею Савраскина от платка и его собственных кудрявых соломенных волос. -- Пишите, -- скомандовал он местному оперу. -- На шее потерпевшего имеется странгуляционная борозда и... следы укусов, предположительно, человеческих зубов, -- эксперт поднял глаза на Евлампьева. -- Вы это хотели услышать?

-- В общем, не хотел, но да! Был у нас подобный случай в июне сорок первого, -- ответил Евлампьев. -- Второй и третий зубы повернуты вокруг своей оси? - полувопросительно, полуутвердительно пробубнил он.

-- Точно! -- поразился Градус. -- С такими следами в городе на человеческом теле я еще не сталкивался. В столице завелся вампир?

-- А я -- да, -- сообщил Евлампьев. -- Хотя лучше бы -- нет!

-- Расскажите, не таите, -- попросил внезапно проснувшийся следователь. -- Хорошо бы в первые сутки по горячим следам!

-- Вечером, около семнадцати часов двадцать четвертого июля тысяча девятьсот сорок первого года прохожие обнаружили за театром Вахтангова труп продавщицы булочной Маруси Литвиненко и вызвали милицию.

-- Так-так!

-- На место прибыла опергруппа и молодой, неопытный эксперт, констатировавший, что смерть молодой девушки наступила от удара тяжелым тупым предметом. И следы зубов на её шее.

-- А что было потом? -- спросил молодой опер.

-- Взрыв, театр разбомбили с воздуха. И всё рядом тоже. И не было больше ни следов, ни потерпевшей.

Евлампьев вспоминал, как под стенания неопытного эксперта аккуратно повернул голову девушки и обнаружил под длинной темно-каштановой косой потерпевшей такие же следы укусов. Вся следственно-оперативная группа была в шоке, но начался массированный артобстрел. Они покинули место происшествия.

Дома у Евлампьева оставались пожилая мама и дед-инвалид. Он побежал к своим, дабы помочь эвакуировать деда в бомбоубежище. Завыли сирены. Он увидел, что авиабомба попала в их деревянный барак на Арбате.

Евлампьев побежал, что есть мочи, надеясь, хоть кого-нибудь спасти. Раздался еще один взрыв. Барак сгорел у него на глазах. Вскоре взорвался и театр Вахтангова. Место происшествия было уничтожено без возможности восстановления.

Впрочем, вернемся к злополучному утру седьмого марта тысяча девятьсот сорок шестого года. Тогда оперативник Евлампьев с одобрения начальника убойного отдела прямо-таки вцепился в расследование смерти Савраскина. Но расследование не дело результатов. А вскоре ему предложили место участкового, пустовавшее после убийства Савраскина, а также отдельную служебную комнату в считавшейся крайне комфортной коммунальной квартире 13Б.

В перспективе жилье могло стать постоянным. Евлампьев родился в Москве и пять лет после того, как взорвали их барак на Арбате, провел в милицейском общежитии среди молодняка. Отказываться от такого шанса не имело смысла.

Работа участкового инспектора была не столь интересной, как в МУРе, но очень хлопотной. Много сил уходило на бытовые конфликты, трудных подросков и поиски родственников, разлученных во время войны. Объединять семьи было делом благодарным и приносило радость. Однако тот самый "кошмар во время кошмара" начала войны не оставлял в покое растерзанную душу бывшего опера. Если б тогда -- 24 июня 1941 года его не вызвали на то самое происшествие, где обнаружились следы зубов человека-зверя, он успел бы спасти своих! Значит, зверь повинен не только в смерти Маруси Литвиненко, но и в смерти его собственной, родной семьи.

Лютовали банды, наводнившие "хлебную" Москву. Но то, что снова увидел Евлампьев во дворе Дома со зверями, в мирное время, не оставляло его в покое. Евлампьев поклялся не оставлять расследование смерти Савраскина на произвол судьбы. И кажется, это дело, наконец, протянулось к убийце тонкой ниточкой. Пусть теперь он -- не опер, но бывших оперов не бывает!