Дом со зверями

Алиса Агранат

Дом со зверями

Глава 1 Этот синий апрель

Весна! Весна в Москве на Чистопрудном бульваре, яростно бушует апрель 1946 года -- первая мирная весна после Великой Победы. В выходные бульвар заполняют нарядные дамы в самодельных «тюрбанах» и шляпках с вуалью, выгуливают свои игривые наряды, все меньше напоминающие строгий стиль «милитари»: ярче спелой моркови на губах их блистает помада, а в ушах и на шее -- бижутерия из трофейных с ближайшего рынка -- клипсы, брошки, а то и жемчужные ожерелья. Прически -- у кого высокий пучок, у кого -- баранки из тугих красивых кос важности момента соответствуют.

Под ручку с дамами важно выхаживают кавалеры в потрепанных кителях, зато на груди их отливают золотом настоящие ордена и медали. Не все мужчины вернулись целыми с войны: кто хромает, опираясь на трость, у кого рука - в перевязке, голова - в "шапке летчика" под фуражкой, да кого это волнует в первый мирный апрель?

Трамваи с шумом и звоном кругом объезжают парк на Чистопрудном, то и дело сигналит перебегающей дорогу ребятне водитель знаменитой «Аннушки». Весна идёт, весне дорогу!

На станции метро «Кировская» напротив бульвара раньше располагался штаб ПВО, а теперь из дверей ее выходят красивые пассажиры, чьи лица наполнены радостью и надеждой. На ступеньках напротив выхода из метро застыли в ожидании двое: пожилая женщина Агнешка Миронович и ее семилетняя внучка Варвара.

-- Как мы его узнаем бабушка? -- спрашивает Варвара, всматриваясь в выходящих из дверей метро пассажиров. -- Он снова будет в военной форме и с автоматом? Вон их сколько таких из дверей выходит!

-- Мы его ни с кем не спутаем, Варенька, он теперь -- не военный, а ксёндз!

-- В костёле? В Москве есть костёлы?

-- Мы на днях поедем в Крым до конца лета, а пан Вацлав Ежецкий поживет пока что у нас в комнате. Ты же помнишь, что он -- наш родственник? Мой племянник и твой…

-- Да-да, дядя-дядя, помню! Ой, да, вон он, бабушка! -- воскликнула Варя Миронович, и, побежала навстречу выходящему из метро высокому красивому брюнету в черной сутане с белым воротничком лет тридцати пяти на вид.

На груди служителя культа красовался орден Красной звезды и значок «Ворошиловский стрелок второй степени». В правой руке у ксёндза поблескивал новой кожей красивый рыжий чемодан. Выправка пана Ежецкого была чисто военная и винтовки за спиной, как будто бы, и вправду не хватало.

-- Дядя Вацлав, я вас сразу же узнала! Идёмте к нам, у нас готовят холодец и плов! -- затараторила Варвара, кидаясь к нему на шею.

Агнешка была более сдержанна, но по щекам её катились слезы. Она обняла Вацлава и висящую у него на шее Варвару.

-- Явился, спаситель! Теперь ты будешь жить в Москве. В Доме со зверями, квартире номер 13б.

-- Это что ж? В зоопарке? -- улыбнулся ксёндз, которому нравилась его неожиданная и новая ипостась "спасителя", хотя там в костёле героем он стал совершенно случайно, по стечению обстоятельств.

-- Это дом наш так зовут, дядя Вацлав. На Чистопрудном бульваре. Номер четырнадцать! А звери в нем живут снаружи, а не в клетках! -- выпалила Варвара.

-- Снаружи, значит, на свободе? -- ксёндз подмигнул Варваре. -- Красивый у вас город, пани Агнешка, не знал и не ведал! Я после Варшавы в Смоленск переехал, потом окончил курсы снайперов и на войну. Никогда и не был в столице, -- признался Ежецкий.

Они пошли по бульвару к Дому со зверями, где теперь предстояло жить ксендзу. А чуть поодаль за ними проследовал неприметный человек в штатском, перешел трамвайные пути, проводил до пруда, слился с толпой и пропал.

На Чистопрудном бульваре цвели деревья, выбивались из-под остатков чернеющего снега желтые одуванчики, пели птицы, перекрикивая друг друга, бегали дети. Белые лебеди плавали в пруду, словно и не было этой страшной войны, а в деревянном павильоне допоздна играл военный оркестр.

В дефиле, устроенное послевоенными модницами и дембелями, вливались бабушки с внуками, юные нянечки с колясками, стреляющие глазками по сторонам. На скамеечках вдоль аллеи играли в шахматы, нарды и забивали козла пенсионеры и мужчины солидного возраста.

Возле музыкального павильона стоял невысокий, но жилистый мужчина лет сорока -- житель квартиры номер 13б дома 14 на Чистопрудном бульваре Давид Кацман и внимательно вслушивался в бравурный марш, исполняемый военным оркестром. Похоже, кто-то из музыкантов фальшивил. Серо-голубые глаза гражданина Кацмана -- в недавнем военном прошлом лейтенанта разведроты -- привычно «прощупывали» толпу, и наконец, остановились на крепком коренастом военном, который держал за ухо подростка- беспризорника.

Лицо военного носило следы ожогов, на голове его красовался танковый шлем, а из вещмешка выглядывала голова красивой фарфоровой куклы с льняными локонами. Лицо Давида озарилось искренней радостью, однако, он решил пока не вмешиваться в воспитательный процесс.

-- Ааа, отпусти дяденька рябой! -- надрывался подросток. -- Я не крал!

-- Не успел! -- усмехнулся танкист, крепко держа воришку за шкирку. -- Рука застряла в вещмешке!

Вослед подростку, тяжело дыша, бежала расфуфыренная, вульгарно накрашенная дама весомых форм.

-- Пусти ребёнка, солдатик, я сама его накажу! Ты сдурел, олух, шоколадки красть? -- и она отвесила подростку затрещину. -- Я сама-то шапку с головы продала, чтоб дочке шоколадку купить. И-и-и-ирод! -- вопила дама, крепко прижимаясь к гимнастерке рябого танкиста пышной грудью.

-- А ну, вон пошла от моих карманов, -- рыкнул танкист, а в довоенном прошлом -- столяр и православный священник отец Федор Иоаннов. -- Я ценности в карманах не ношу! Жадность - грех.

-- А карточки? Не грех? -- нагло усмехнулась воровка. -- Продуктовые карточки? Сорок шестой год, а их еще не отменили.

-- Постой-ка, дурында, -- отец Федор полез в вещмешок и достал оттуда две жестяные коробочки с монпансье. -- На-ка тебе, -- он протянул коробку воровке. - И тебе, -- отдал он вторую коробочку подростку, -- и, чтоб… кыш отсюда. Еще увижу в моём сквере, убью! -- понизил Фёдор голос до рычащего шопота.

Угроза прозвучала вполне убедительно. Так с ними ещё никто не уговаривал: орали, матерились, рыдали даже. Но не шипели сквозь зубы, словно с кичи, а вокруг -- менты. Дрожащими руками подросток схватил коробку и в ступоре уставился на уходящего прочь рябого танкиста. Тот широкими шагами уже направлялся к своему соседу и приятелю Кацману.

Мужчины обнялись.

-- Ой, вейзмир, Федор, на тебя ж две похоронки пришло. И под Курском тебя похоронили, и в Берлине.

-- Да живой я, живой, разведка. Только страшноватый с лица.

-- Главное -- руки-ноги целы. Работать сможешь, а с лица воды не пить!

-- Аню-то подготовил к сюрпризу?

-- Она тебя ждала, не верила им. И сейчас ждёт.

Кацман и отец Федор направились к трамвайным путям, которые надо было перейти, чтобы попасть в Дом со зверями. Там -- в угловой квартире №13-б в Доме со зверями их ждали семьи и… холодец. Их сосед по восьмикомнатной огромной коммуналке -- преподаватель истории КПСС -- Мехди Садыков сумел добыть мяса к светлому празднику Пасхи. Жена Садыкова не вернулась из эвакуации, и соседи уже год, как заменяли Садыкову семью. Жениться заново преподаватель не собирался, на студенток не засматривался. Зато обладал прекрасными связями среди представителей советской торговли, да и рыночными торгашами никогда не брезговал.

Между тем, воровка на Чистопрудном попыталась приструнить подростка, застывшего последи аллеи с коробкой монпансье в руках.

-- Ну, что застыл, малой? -- заверещала она, убирая красивую коробочку с монпасье в кокетливую белую сумочку. -- Иди, работай! Ишь какой добренький терпила нашелся, леденцами угостил. Поп, наверное! Да коробочку свою мне пока отдай, потеряешь!

-- Ага, сейчас! Не буду я больше на тебя пахать! Пойду ментам сдамся, пусть в приют определят, -- вызверился подросток. -- Мне тринадцать, не посадят! Все лучше, чем с тобой! -- развернулся, и не оглядываясь на матерящуюся напарницу, пошел к трамвайным путям в сторону райотдела милиции.

Глава 2 Где эта улица, где этот дом?

Одной и той же дорогой шли к дому отец Федор Иоаннов, а по паспорту Иванов, его друг Давид Кацман и ксендз Вацлав Ежецкий со своими дамами, да увидели разное.

Кацман узрел у дверей подъезда родного сына Янкеля, злого, как чёрт, в рваной школьной форме и с синяком под глазом. Отец Федор - внезапное обновление Дома, выросшего вверх на пару этажей.

-- Это ж что же происходит у нас Давид? - возвел отец Федор глаза к новой крыше бледно-голубого, покрытого белыми барельефами в виде мифических зверей здания, уже лет двадцать приходившегося ему родным домом.

-- Опять подрался! Матери форму зашивать! -- сокрушенно ответил Кацман, погрозив пальцем наследнику.

Тот, завидев отца, схватил портфель и дал стрекача в сторону Покровки.

-- Видишь, Фёдор! Вырастили гордеца. Терпеть не может, чтоб его слабым видели.

-- Боже, пани Агнешка! Красота-то какая, как в музее! И как вы тут живете? -- воскликнул ксёндз.

-- То так! Но... Восемь комнат -- восемь семей! Даже свой участковый в квартире имеется. Евлампьев Юрий Викторович, -- прокомментировала Агнешка. -- Ой, Федор! Вернулся! -- всплеснула она руками и бросилась на шею соседу. -- Живой!

Соседи по угловой квартире 13-Б, словно по случайности, собравшиеся у подъезда одновременно, поплелись пешком на третий этаж. Стены подъезда, как и дом, подверглись ремонту, они были заляпаны бледно-зеленой краской, там и сям разбавленной белой штукатуркой.

-- Дом наш, Федор, чуть не снесли! Хотели вместо него поставить что-то по новой моде -- в восемь этажей. Да мы отстояли, даром, что ли все -- от мала до велика курсы ОСАВИАХИМА закончили еще перед войной, да нормы по стрельбе сдавали? -- пояснил Кацман.-- Я вижу, вырос дом на два этажа?-- Весь район надстраивают: Покровку, Варварку и Чистые пруды. Нам-то, повезло, что лепнину почти не тронули. Такой во всей Москве больше нет!-- Зато во Владимире есть, на фасаде Дмитровского собора. Правда, фигурки поменьше будут! -- отметил отец Федор. -- Мы с тобой про это говорили уже. До войны.

-- Помню.

-- Декоратор Вашков их оттуда сюда перенёс. Он же до нашего дома только украшением церквей и занимался.

Кацман достал ключи и отпер высокую филёнчатую дверь, покрытую синей краской.

-- Смотрите, девушки, кого я вам привел! -- гаркнул он в темное коммунальное пространство.

Послышались торопливые шаги по длинному, как вагон, коридору. Первой к дверям выскочила жена Кацмана -- Соня -- маленькая, хрупкая темноволосая женщина с большими карими глазами. За ней -- высокая, голубоглазая блондинка с длиннющей русой косой -- Анна Иоаннова, она же Иванова -- жена отца Федора. Следом -- шестнадцатилетняя угловатая копия матери Анны -- их дочь Катя.

-- Папа? -- удивилась Катя. -- Ой! Папка!

-- Фёдор? Фёдор! -- воскликнула Анна глубоким грудным голосом и рухнула в обморок прямо на руки своего благоверного.

-- Воды, срочно воды! Да, кому я говорю? -- засуетилась Соня и стремглав кинулась на кухню за водой.

-- Кацман, ты мне клялся, что Аня в похоронки не верила! -- отец Федор крепко держал жену за плечи.

-- Не верила, да проверила! Пшшш! -- прибежавшая обратно Соня брызнула Анне в лицо водой и быстро поднесла к ее носу вонючий пузырек с нашатырем. Когда только успела? Анна тут же пришла в себя.

В доме началась суматоха, все радовались, все разделяли, кто-то уже поставил чайник на плиту. Кто-то завел патефон. Анна с Катюшей увели отца Федора в их семейную комнату, где, как и до войны, наблюдался идеальный порядок. На стенах были развешаны знакомые картины в золоченых рамах, на комоде и круглом обеденном столе -- кружевные салфетки. Катя терпеть их не могла и считала проявлением мещанства, но Анна обожала этот тихий уют.

Отец Федор вытащил из вещмешка красивую фарфоровую куклу.

-- Забирай подарочек, дочь, через всю Германию пронёс!

-- Я что, маленькая, в куклы играться? Скоро уже комсомолкой стану!

-- Ты в руках её для начала подержи. Фарфоровая, глаза закрываются. Антиквариат!

Катюша осторожно взяла куклу в руки, опустилась на закрытую пледом из панбархата кровать. Кукла была живая, тёплая. Она напоминала детские фотографии Анны, где она -- маленькая с белокурыми локонами и в кружевном платьице держит на руках щекастую, очень похожую на неё куклу, наряженную в кружевное "чайное" платье с рюшами.

На кукле, которую привез отец, платье было попроще - в белую и синюю клетку. На руке у куклы в несколько оборотов была примотана конопляная веревочка на которой держался маленький золотой ключик, словно бы от шкатулки. Катюша прижала куклу к себе, как родную.

В ту же секунду из-за шифоньера показалась Анна -- в красивой кружевной блузе и с ниткой жемчуга на лебяжьей шее.

-- Ну, как тебе подарочек, Аня? Нравится? -- улыбнулся отец Фёдор.

-- Благодарю, mon ami! Изысканно, и точно в размере! -- ответила Анна мужу.

-- Ma cherie, где же наша картина c птицами? -- отец Федор указал пальцем на светлое пятно на обоях, на месте, где раньше, ещё до войны, висела картина с вылетающими из окна диковинными птицами, такими же, как были на барельефах их дома.

Картина закрывала дырку на стене их комнаты с незапамятных времен, и автора картины никто, сроду, не знал. Теперь дырка была заклеена свежим куском обоев.

-- Продала соседке сверху -- Елене Сергеевне -- жене авиаинженера, что живет под нами. Есть было совсем нечего, Катюша болела.

-- Надо будет выкупить. В обязательном порядке.

-- Мама, тетя Лена вчера жаловалась тете Соне, что к ней зачастил управдом, а вчера опять упорно настаивал, чтобы она продала ему нашу картину! Обещал все их жировки проверить... с пристрастием.

-- Зачем ему картина? -- удивилась Анна. -- Он, кажется, не по этой части.

-- Тёще хотел подарить. Так Елена Сергеевна сказала. Тёща, мол, знает толк в искусстве.

Пан ксендз осматривался в «келье», где жили Агнешка и Варвара. Комната была узкая и вытянутая, как пенал. В нее едва вмещались две кровати, стул и секретер. Ему поставили раскладушку, так, что пробираться к двери приходилось боком. Но до отъезда Агнешки с Варварой в Крым можно было и потерпеть. Их комната была прекрасным местом, чтоб не привлекать к себе внимание.

По стенам были развешаны полки с книгами. Часть - на польском языке. Среди русских книг было много стихов: Ахматова, Цветаева, Маяковский Есенин, Пушкин. За двухтомником Маркса притаился скромный синий католический молитвенник.

Глава 3 Ваня Фирсов и кран Горыныч

К вечеру почти все жильцы-мужчины квартиры 13Б вернулись восвояси и рассеялись по комнатам, ибо на кухню хода не было. Там обосновались дамы готовить встречу героя. Дым шел коромыслом: запыхтели восемь керосинок, заняли восемь рабочих столов, раздухарили прожорливую угольную печку, запускаемую лишь по праздникам. Холодильника, как и в большинстве квартир, в кухне не было: еду хранили в специальных ящиках за окнами.

Соня, Анна, Катюша и Агнешка расправлялись с продуктами отточенными, профессиональными движениями, перекидываясь строгими взглядами и короткими острыми репликами, как джигиты во время лезгинки. На кухне творилась селедка под шубой, винегрет, вареная и жареная картошечка и макароны по-флотски. Агнешка готовила бигос с тушенкой -- национальное польское блюдо, ее «героем» был ксёндз. Варвара сидела в углу на табуретке и играла с Катиной куклой в «столовую».

Всё оборудование огромной коммунальной кухни словно бы проснулось и зажглось активной довоенной жизнью. Звенела посудой кособокая фаянсовая раковина, опирающаяся с четырех сторон на четыре зеленые медные драконовые лапы. Гудел баритоном венчающий её старинный кран-Горыныч в виде головы дракона. Приплясывали под стук ножей колченогие рабочие столы.

То и дело в дверь звонили соседи: поздравить Федора с возвращением. Дежурный стол -- длинный, раздвижной -- установили в коридоре для удобства. Поставили лавки и несколько стульев для гостей. Усадили за столом вернувшегося героя на праздничное дежурство. Забежал "погреться" и дворник Налим, и подруга Анны -- Елена Сергеевна из квартиры сверху, муж которой -- авиаинженер, как всегда, пропадал в командировке. Всем наливали, угощали картошечкой с бигасом, остальное припрятывали «для своих».

И тут громко провернулся ключ в замке и на пороге показался крайне озабоченный новый участковый -- Юрий Викторович Евлампьев, да не один, а с подростком, пытавшемся обворовать отца Федора в парке на Чистопрудном бульваре.

-- Раздевайся! -- сурово приказал подростку участковый. - Опорный пункт залило, девать тебя некуда. Иди, руки мой!

-- Гражданин участковый, вы что? Воров в дом таскаете? -- поразился Фёдор. -- Он только сегодня на бульваре пытался меня кинуть вместе с некой мадам.

-- Это, товарищ демобилизованный Иванов, не -- вор, а -- беспризорник. Он у меня в картотеке "потеряшек" еще с Арбата числится!

На звук интересной беседы из комнаты тут же показался Кацман с молотком и обувной колодкой в руках. Он узнал "героя" утреннего происшествия, в данный момент уныло развязывавшего шнурки поношенных штиблет в коридоре.

-- Снова "подкидыш"? -- спросил Кацман. -- Давай, Евлампьев, удивляй.

-- Это ж -- чудо, Давид Маркович! -- просиял участковый. -- Сам явился в опорный пункт и попросился в детдом или в интернат. Вот, тот самый парень, мамаша которого даже товарищу Сталину прошение писала, чтоб нашли "кровиночку".

-- В приют сам захотел? -- участковый кивнул и продолжил рассказ.-- В июле сорок первого разбомбили эвакоэшелон. Мамаша ранена, ребенок пропал. Её нашли без чувств и документов, госпитализировали. Так она, едва в себя пришла, давай писать во все инстанции, про пропавшего Ванечку Фирсанова с родинкой-кляксой на правой руке.

-- Вот чьи руки -- не для скуки, знала б мать! -- назидательно отметил Кацман.

-- Я больше не ворую! Вот! -- Ваня вытащил круглую коробочку с трофейным монпансье. -- Вы мне сами подарили! И я с монпасьёй от Ляльки в опорный пункт сдрапал. Малолетку не посадят!

-- Руку покажи! -- потребовал Федор. -- Не видал я кляксы у тебя никакой.

Ванечка задрал рукав вытянутого, видавшего виды серо-бурого свитера. На сгибе локтя подростка, действительно, красовалось светло-коричневое, неровное в очертаниях родимое пятно, похожее на кляксу.

-- С матерью связаться удалось? С Ванечкиной?

-- Не поверишь, Давид! Недалеко и оказалась: в племзаводе им. Владимира Ильича в Горках, по Каширском шоссе. Позвонил председателю, тот мать с фермы вызвал, попутный транспорт организовал. Я им наш домашний адрес дал, ведь у меня в опорном пункте -- потоп.

-- Как мать зовут, помнишь? -- строго спросил у подростка Федор.

-- Алена Николаевна Фирсанова.

-- Вши есть? -- раздался голос Сони за спиной мужчин.

Все вздрогнули от неожиданного вопроса. Ванечка содрал с головы кепку. Голова у него была выбрита налысо.

-- Тогда бегом в ванну и за стол! Нечего нас перед мамашей позорить своим обтрепанным лицом, -- скомандовала Соня поставленным голосом госпитального фельдшера, которого не смели ослушаться и генералы.

Ванечка с радостью побежал исполнять приказание. Чаша ванной в виде волнистой ракушки покоилась на драконьих лапах, был в ней и кран-Горыныч, и душ в виде изогнутой драконьей головы, нависавший на жильцов с четырехметрового потолка. И каждый, вошедший сюда для принятия водных процедур, ощущал себя барином.

Соня притащила Ванечке мыло с чистым полотенцем и огромную кастрюлю с горячей водой. Велела во всём слушаться Горыныча, который терпеть не может грязнуль и рычит, а если совсем грязь, даже укусить может! Ваня согласно кивал. Жизнь его чудесно налаживалась. Долгожданная мирная жизнь.

К ночи поток поздравляющих отца Фёдора иссяк. Организовали стол для своих -- на кухне. Из самой дальней комнаты вышел с казаном дымящегося плова крупный, с застывшей маской суровости на лице Мехди Садыков. Агнешка позвала к столу ненаглядного ксендза Вацлава. Соня -- участкового Евлампьева, поселившегося у них недавно вместо убитого при странных обстоятельствах прежнего участкового -- двадцатитрёхлетнего Димы Савраскина. Ванечку тоже пригласили подкрепиться перед дорогой, и вскоре он уже обсуждал что-то с Катей и Янкелем.

Ксёндз и Евлампьев были примерно одного возраста -- под сорок, но внешне являли друг-другу полную противоположность. Евлампьев -- скуластый блондин среднего роста и телосложения, глаза его -- голубые с хитринкой -- всматривались в человека ласково и с подходцем. Посмотришь на такого в толпе минуту-другую, улыбнешься, да и забудешь, едва отвернувшись. Но были, конечно, дамы к участковому весьма неравнодушные и готовые на многое. Однако сам Евлампьев ни к каким марьяжным отношениям расположен не был и матримониальные планы на него строить дамам оказывалось совершенно бесполезно.

Ксендз же был высоким, аристократичным и спортивным красавцем-брюнетом с гордой осанкой знающего себе цену человека. Брови вразлёт, нос с горбинкой, глубоко посаженные выразительные глаза цвета серого льда, волевой подбородок: картинка, а не мужчина. И выглядел он на пару-тройку лет моложе Евлампьева.

Харизма ксендза, словно у породистого кота в марте, так и выплескиваясь на окружающих. Евлампьев тут же почуял в нем птицу из своей "клиентуры" и крайне невзлюбил. Ксёндз немедля ответил взаимностью, он терпеть не мог слишком правильных граждан.

Соседи закусили, выпили, поговорили о том, что в июле 1946 года правительство обещает полную газификацию столицы, у всех будут газовые плиты и газовые колонки для обогрева воды. И тут раздался звонок в дверь.

Евлампьев бросился открывать. На пороге стоял хмурый и озабоченный мужчина в черном морском бушлате.

-- Здравствуйте, я -- Фирсанов Владилен Аркадьевич. Вот -- паспорт! -- Фирсанов вытащил документ из-за пазухи и предъявил Евлампьеву. -- У вас должен находиться мой сын -- Фирсанов Иван Владиленович. Его свидетельство о рождении вложено в мой паспорт.

-- Иван, выходи! За тобой приехали! -- прокричал Евлампьев, изучив документы, в сторону кухни.

На ватных, не сгибающихся от волнения ногах выхромал из кухни чисто вымытый, ещё пахнущий хозяйственным мылом Ванечка, наряженный в почти новый свитер Кацмана и добротные довоенные штаны отца Фёдора. Он вытянул длинную несуразную шею в поисках матери, да разглядел только незнакомого чужого дядьку.

-- Вы кто? -- неуверенно спросил Ваня пришельца.

-- Твой отец. Ты не помнишь меня, я сначала воевал с бело-финнами, потом сразу с фрицами. Не видел, как ты рос! Только младенцем. И такая радость! Нашелся сын!

-- А мать-то... где? Что... с ней? -- выдавил из себя Ваня срывающимся фальцетом.

-- Рожает. У ней раньше срока от радости такой схватки начались. Отвезли в Грауэрмана на Арбат. Братик у тебя будет или сестрёнка. Хотели вдвоем приехать, сюрприз тебе сделать. А тут...

-- На все воля Божья, -- пробормотал ксёндз, внимательно наблюдая эту сцену из кухни.

-- Иди ко мне, обниму тебя и собирайся домой! -- произнес Фирсов, широко расставляя руки перед диковатым, малознакомым ему подростком. -- Нас внизу машина ждёт!

По щекам Фирсова-старшего катились скупые слезы. Ваня чувств и вовсе не выражал, не мог поверить во всё, что с ним сегодня произошло, но к отцу покорно подошел. Родные обнялись.

Глава 4 Чужой-свой-чужой.

Проводили Фирсовых, выпили за Алену Николаевну и ее успешные роды, и тут Евлампьев решил задать ксёндзу главный, мучивший его вопрос.

-- Ты, мил человек, чьих будешь? Не видал я таковских в наших краях.

-- На войну уходил со Смоленска. Второй Белорусский фронт, -- сообщил ксёндз.

-- Вот, и я со Второго Белорусского! -- оживился отец Федор. -- Там и в танке подгорел. А где служил?

-- В мотострелковой роте.

-- Это тебе от курка средний палец правой руки до мозоли натерло? Снайпер? -- спросил наблюдательный Кацман.

-- Только до лета сорок третьего года дострелял, потом попал в отступление, сильно ранили, собрали по частям. Мог не выжить, но выжил.

-- Зато спас нас с Варварой! Родной племянник мой! Кузины родной сын! Спас!!!

-- Угум-с, -- промямлил недоверчивый Евлампьев.

-- Тогда в костеле, это ж он нас собой закрыл! Я вам рассказывала, -- настаивала на своём Агнешка. -- От фашистского огня.

-- Племянник? -- переспросил Евлампьев. -- Это еще проверить надо, как он в костеле этом очутился.

-- Случайно получилось. Совпадение, или промысел Божий! -- ответила Агнешка.

-- Зачем же ты, ксендз, в Москву в своей униформе явился? Не боишься? У нас таких, как ты, уже года три сажают, не пересажают.