Матешка на острове Буяне

В ноздри ударил запах гари — резкий, удушливый, словно огненные язычки до сих пор лизали края воспоминаний. Дым от общинного костра, треск горящей ткани, тот самый узор, что корчился в пламени. Она вдохнула глубже, будто надеясь, что запах исчезнет, но он только усилился, выталкивая наружу давнюю тайну. Казалось, вода пульсирует в такт сердцебиению. Щёки стыдом горят да сделанного не поворотишь вспять.

Да, это она спрятала то злосчастное полотенчико. И не просто спрятала, а сожгла. Припрятанное же нашли бы рано или поздно. Дознались бы, что да как. А так — огню отдала, будто и не было его никогда. Обыскалась тогда его Ружанка да и осталась дома. Всякий знает: без подорожного рушника не скатертью будет дорога, а одно огорчение только и выйдет.

Тогда ей казалось, что все правильно сделано. Ей этот путь Доля уготовила, не сестре. И сгорел дорожный оберег без остатка, ни лоскутка, ни ниточки не осталось. И на тебе — вот он, цел-целёхонек, в колодце за тридевять земель от дома родного спокойно плавает. Да только прикасаться к нему боязно. И стыдно. Ещё сильнее щёки алеют, и кажется от жара этого ещё сильнее пить хочется.

Лягушонок тихо квакнул — не громко, а так, будто сочувствовал, — и перепрыгнул на другой край колодца, не сводя с Матешки внимательного взгляда. Она выпрямилась. Оглянулась. Взгляд снова остановился на деревянной ложке, торчащей из узелка с пожитками. Эх, была не была! Рукой боязно, так, может, ложкой попробовать этот рушник отодвинуть да колодезной водицы напиться.

Приободрившись и вооружившись, девица наклонилась над колодцем. И снова резко выпрямилась. Что за наваждение? Теперь в стоялой воде отражались лишь она и её ложка. Лягушонок нетерпеливо квакнул, подпрыгнул и уселся прямо на узелок с пожитками, словно говоря: «Пей ты уже, не бойся!»

Но удивляться и раздумывать некогда: не выпуская старухин подарок из рук, Матешка зачерпнула в пригоршню и стала жадно пить. Вода коснулась губ — прохладная, с привкусом чего-то древнего, как лес, притихший вокруг. В голове прояснилось, а в сердце затеплилась уверенность: колодец дал знак, что она на верном пути. Лёгкий ветерок коснулся лица, в кронах дерев защебетала птичка, а лягушонок, напутственно квакнув, скрылся в высокой траве.

Глава 4. Сговор у ограды Светозара

Глава 4. Сговор у ограды Светозара

Неужели и правда всё получилось? Белым платочком — как велено по обычаю — вслед долго махала сестре Ружанка. Белый цвет — на счастье, на добрую дорогу. Губы шептали старинное напутствие, как баушка Ольшана научила, а каждый взмах руки — широкий, отчаянный — скреплял эти слова.

Солнце слепило, отражаясь от воды тысячами ослепительных бликов — приходилось щуриться, стараясь запомнить каждую деталь: выбившуюся прядь волос, вышивку у ворота рубахи, блеск гребня в косе Матешки. Хрупкая фигурка на корме обернулась, вскинула руку, а ветер принёс обрывок песни — то ли прощальной, то ли задорной.

От недобрых предчувствий заныло в груди: уж слишком легко сестрёнка прощалась, слишком весело смеялась. Пусть дорога будет лёгкой, пусть ветер будет попутным, пусть… Опустилась уставшая рука, безвольно повис в пальцах платочек. Тотчас подхватил его шаловливый порыв ветра и потянул вверх — Ружанка машинально сжала ткань крепче.

В ушах стоял мерный плеск волн о дерево мостков, перемежающийся далёким криком чайки. Свежий запах воды с примесью тины смешивался с ароматом цветущих яблонь, а прохладный ветерок ерошил волосы и бросал в лицо холодные брызги. Лодка давно превратилась в тёмную точку на сверкающей глади реки.

Тяжело и гулко стучало сердце. Верила и не верила она счастью своему. Интересно только, куда рушник подорожный припрятать сумела её сестрица? Хорошенько так — мать и то отыскать не сумела. А может, и не Матешка это? Иль подговорила кого?

Недосуг сейчас это размысливать. Главное, она осталась дома, птица вольная — куда хочу, туда лечу. Оглянувшись украдкой — не следит ли кто? — поклонилась трижды на восток и засеменила по тропке от причала общинного.

Ближайший колок встретил её стеной зелени и прохладой. Папоротники хлестали по ногам, а колючие ветви цеплялись за подол. В ушах звучал оркестр леса: скрип старых деревьев, шорох опавшей листвы под ногами, треск сучка где-то в глубине. Терпкий запах хвои смешивался с сыростью влажной земли и прелью опавших листьев. Лучи солнца пробивались сквозь кроны, создавая на земле причудливые узоры света и тени, похожие на следы неведомых зверей. Ружанка торопливо перепрыгивала через упавшие ветви, не сбавляя хода, а губы продолжали шептать: “Лес — не враг, тропа — не ловушка, ветер — попутчик, луна — указушка.”

Огороды показались спасением — открытая местность, прямая дорога. Да не тут-то было — ловушки поджидали на каждом шагу. То канава с водой, то гряда высокая, то жгучая крапива вдоль плетня, к которому прижималась девица, силясь оставаться незамеченной. Вот где-то взлаяла собака — пришлось замереть, затаить дыхание, пока злобный лай цепного сторожа не сменил самозабвенный стрёкот кузнечиков.

Подсолнухи и гряды с морковью, укропом и свёклой кончились внезапно — плетень оборвался, и перед Ружанкой открылась узкая улочка. Воздух наполнился запахами свежего хлеба, печного дыма и навоза. Дома с резными белыми наличниками и голубыми ставнями стояли вдоль улицы, на подоконниках цвели герани. Квохтанье кур смешивалось со стуком топора, скрипом телеги и голосами женщин, переговаривающихся через забор. Невольно отступив на шаг и стараясь слиться с тенью зарослей у плетня, она напряженно высматривала дом Светозара.

Вот он! Третий по счёту, с яблоней у крыльца. Она рванула вперёд, перепрыгивая через глубокие колеи от телег, и чуть не сбила с ног мальчишку, приготовившегося гнать гусиное стадо. Шум, гогот, крики — казалось, вся улица сейчас сбежится. Но обошлось. Гусиный пастух проследовал со своими подопечными в одну сторону, незадачливая беглянка — в другую.

У ограды дома Светозара девица вновь замерла, вглядываясь в сумрак: нет ли кого за спиной? Куры равнодушно копались в пыли у плетня, а на лавке у ворот сидела баушка Ольшана, внимательно глядя в её сторону. Сердце было готово выскочить из груди — на глазах у ведуньи встреча невозможна. Набежавшие слёзы на миг затуманили картинку, а проморгавшись, Ружанка не поверила своим глазам — улица пуста, даже квочки разбрелись по своим делам.

Убедившись в безлюдности, свернула в проулочек. У третьего столбика, соединявшего жерди ограды, замерла — как было условлено. Медленно опустилась на траву, вытянула уставшие ноги и позволила себе перевести дух. Воздух приятно холодил не остывшее от быстрого бега тело. Дыхание постепенно выравнивалось, а напряжение понемногу отпускало.

И первые звёздочки показались: знать, час уговоренный настал. Недолго ждать. Взгляд метался по тёмной улице, уши настороженно ловили каждый звук. Каждая секунда тянулась как час. “Где ты сейчас, Матешка?” — пронеслось в голове. Ружанка сглотнула комок в горле, вытерла влажные ладони о подол и тряхнула головой, отгоняя тревогу. Не время сейчас и не место. Где же он?

— Здесь? — вопросили грозно за спиной.

— Здесь я, дяденька Бронислав, — резво вскочила и, сама не зная отчего, вдруг зарделась вся.

— Я всё, как уговорено было, исполнил, — староста говорил медленно, чеканя каждое слово. Он не приближался, но его взгляд словно пригвоздил собеседницу к месту. — Тебя по обычаю не отпустил, сестру твою в путь-дорогу благословил.

Ружанка облизнула пересохшие губы, поправила выбившуюся прядь волос. “Благословил… Сказал будто проклял. И взгляд этот. Словно видит, как пляшу я под его дудку. Век обязанной не буду, мне бы только Светозара…” Пальцы дрожали, и она спрятала руки за спину, сцепив их в замок.

— Только и ты, краса, не подведи теперь меня, — его голос стал тише, но от этого зазвучал ещё весомее. — На Купальских кострах Светозар при тебе быть должен. Уразумела? — последнее слово он произнёс резко, почти выкрикнул.

Она молча кивнула и подняла глаза — в них читалась мольба.

— А то побежит ещё сестрицу твою ворочать, — добавил тише, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в крике. Покачал головой, тяжело вздохнул, будто девичья нерешительность его разочаровала, и вопросительно уставился на старшую дочь Лучислава.

— Уразумела, дяденька Бронислав, — едва слышно выдохнула собеседница, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— А то ведь и река помнит, кто по ней плывёт. И лес слышит, кто по тропам ходит.

“Река помнит… Лес слышит… К чему это он? Следит за мной?”

— Так и вы помните...

— Что ещё?! — голос стал грубым, резким, явственно послышалась угроза.

Отшатнулась Ружанка и дрожащими губами неуверенно закончила:

— Про сватовство я… Что серьёзно всё... Что будет…

— Будет-будет. Не сумневайся, краса. Это от тебя не уйдёт, — Бронислав сделал шаг назад, шумно выдохнул и улыбнулся в бороду, но глаза по-прежнему гневно буравили юную нахалку. — Слово — не воробей, вылетит — не поймаешь.

“Слово не воробей… А у тебя, дядька Бронислав, похоже, целая клетка с ними. И все — с когтями.” Потупив взор, девица склонила голову в знак благодарности и отступила вдоль жердей к спасительному проулку. Староста только хмыкнул, развернулся и зашагал прочь, тяжёлые сапоги глухо стучали по земле.

Ружанка смотрела вслед, пока фигура мужчины не скрылась за поворотом. И только тогда заметила — в тени старой яблони, у плетня, кто-то стоял. Неясно, мужчина или женщина, но взгляд она ощутила кожей. Дрожащими пальцами сжала беленький платочек и заставила себя сделать шаг вперёд, потом ещё один. В голове билась мысль: “Кто это? Следил за нами? Или просто прохожий?”