Матешка на острове Буяне

Ольга Коркина

Матешка на острове Буяне

Зачин. Остров Буян, которого не будет

Зачин. Остров Буян, которого не будет

Неужели и правда всё получилось? Остатки большого соломенного чучела дотлевали на общинной поляне, а Матешка, машинально теребя край платка, не могла оторвать от них взгляда. Вспыхивали и гасли шалые искорки, а перед глазами водили хоровод картины последних дней.

Безутешно рыдала Ружанка. Не красоваться ей перед подружками по осени в шелковом натемнике. Не носить ей этих златотканых птиц, вышитых с таким усердием. Ничего не сбудется. Всё перечеркнуло известие о занемогшей Велене. Для неё, старшей дочери Лучислава, это означало только одно — отправляться на остров Буян в учение-услужение.

— И за что мне всё это, Матешенька? — уткнувшись в сестринское плечо, глухо произнесла она. — Ну не могла эта Велена позже занемочь? — голос сорвался на всхлип, плечи сотрясались от рыданий. — Неужели наша Ольшана не в силах ей помочь? Ну почему я-то? — и будто ища опоры, крепко сжала её руку.

Тихонько покачивая сестрицу, словно убаюкивая, приговаривала Матешка:

— А может, это и к лучшему, Ружаночка? Никому судьба его не ведома. Может, и не со Златаном счастье твоё? А как раз в этом — в продолжении дела Велены? А совсем ослепнет она, как же тогда нам быть? К кому чуть чего обращаться за помощью да бережением?

— Да Златан тут и вовсе не при чём, — потупила взор старшая сестра. — Нынче на Купалин день сговорились мы прыгать через костры со Светозаром. А там, по первопутку, и сватов обещал заслать.

Вспыхнули щёки у Матешки — как всегда при упоминании этого имени. В груди защемило, к горлу липкий ком подкатил, дыхание сбилось.

— Со Светозаром? — выдохнула она предательски дрогнувшим голосом и бросилась вон из комнаты.

Три следующие седмицы Матешка жила, себя не помня. Днём как заведённая хлопотала по хозяйству, матери в помощь, а ночью… В неверном свете луны смотрела на сестру и пыталась придумать план спасения. “Со Светозаром… сватов обещал заслать…” — всплывало в памяти сказанное. И сердце сжималось от боли, горечи и обиды. Но гнала она мысли эти прочь. “Не время думать о себе. Сестра должна остаться”.

Если же удавалось уснуть, приходили кошмары. То тонет Ружанка в тёмной холодной воде — и ни одной ветки, ни одной травинки, за что ухватиться. Протягивает к ней руки Матешка, да тщетны усилия. То сама она истаивает как дым от общинного костра на поляне — едкий, горький, уносимый ветром туда, откуда не будет возврата. То исчезает сестра в сером предрассветном тумане, душном и беззвучном. И мечется Матешка по причалу, которому нет конца, а туман всё гуще.

Просыпалась в липком поту, долго лежала с закрытыми глазами, прислушивалась к гулким и неровным ударам сердца. Пальцы в тревоге комкали край одеяла, а в ушах стоял наплаканный зов сестры: “И за что мне всё это, Матешенька?” Приходилось закусывать губу, чтобы не разрыдаться в голос.

Дни летели, как листья на осеннем ветру. Время уходило, и Ружанка, готовясь к предстоящему путешествию, разбирала вещи в сундуках: что с собой взять, что сёстрам да соседкам раздать.

— Красота-то какая! — воскликнула Матешка, невольно залюбовавшись представшей перед ней картиной. Солнечный луч, пробившийся сквозь оконце, лег на вышитых алых птиц, заставив их словно вспорхнуть с ткани белоснежного рушника. В груди привычно заныло: вот так и сестрица на волю стремится, да жребий другой выпал — заточение на острове Буяне.

Старшая сестра, склонившись над сундуком, недовольно повела плечами и даже не обернулась — до того ли сейчас. Мысль, дерзкая и пугающая, шевельнулась в голове. Сердце ёкнуло, застучало чаще, а пальцы сомкнулись на мягкой ткани.

Решение пришло внезапно, простое и ей вполне посильное, да риск был велик. Подумает кто на Матешку — не миновать беды, ни ей, ни всему роду Лучиславичей. Ладонью провела по узору, запоминая каждую линию, каждый стежок. “К добру ли, к худу ли, а будь что будет”.

Через три дня у колодца остановила её баушка Ольшана:

— Чёй-то ты, девонька, бледная да нервная? Глаза горят, руки дрожат. Ты не заболела ли, Матешенька?

Вздрогнула девица, покачнулись вёдра — заплескала водой и себя, и Ольшану.

— Хорошо всё, баушка, — выпалила скороговоркой, избегая взгляда ведуньи. Нервно поправила платок на голове, оправила подол, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Не спалось что-то ночью прошлой…

— Охохонюшки, детонька. Вижу, печаль-кручина на сердце у тебя. Уж не задумала ли чего худого? Не гневи богов — они шуток не любят.

Слова баушки Ольшаны камнем легли на душу. Но пути назад уже не было. Старушка, ласково потрепав её по щеке, прибавила: “Не всё, что горит, в пепел обращается” — и пошла прочь.

— Значит, так тому и быть, — начала Матешка вечером. Прямые плечи, высоко поднятая голова, твёрдый взгляд — такая решительность удивляла в обычно тихой и покорной девице..

— Знаю я, как горю твоему помочь. — Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Провожать тебя, Ружа, по обычаю, староста наш, дядька Бронислав будет, а он-то уж очень охоч до порядку. Как дедами-прадедами завещано — так и было всё чтоб.

— Чё-т не пойму я, к чему ты это, Матешенька?

— А к тому, что придумала я, как пособить. Но ты у меня сейчас ничего не выпытывай. Всё сделаю как надо. Не сомневайся. И ничему не удивляйся.

И сделала. Сгорел рушник подорожный, без которого Ружанке лёгкий путь и скорое возвращение были заказаны. Без этого не пустит её староста Бронислав, побоится гневить заступницу-Макошь. А у Матешки вот он, рушничок, цел-целёхонек, хоть сейчас за тридевять земель отправляйся. Не то что до острова Буяна.

Глава 1. Подарки, что отметят путь

Глава 1. Подарки, что отметят путь

Море. Соленые брызги. Вольный ветер. Мерное покачивание лодки в такт скрипучим взмахам вёсел.

Море. Соленые брызги. Свежий ветер. Матешка вздрогнула и поплотнее укуталась в платок. Как долго они уже плывут? Память услужливо подсовывала картинки.

Тоненькая ниточка сердито поджатых губ мамы — как всегда, когда младшая дочь в очередной раз нарушала запрет. Вот только теперь не к старому колодцу она бежит на судьбу загадывать в глухую полночь, а обет общинный исполнять.

Благодарная улыбка и недоверчивый взгляд синих глаз сестры. Та единственная понимала в чём дело, но не в силах была помочь. Да и не требовалась ей ничья помощь. Сама сделала выбор.

Привычно сгорбленный отец с непривычно потухшим взором. Ни слова не произнёс, когда староста Бронислав огласил свой вердикт. Одного воспоминания об этом было Матешке достаточно, чтобы съёжиться, окаменеть, сгинуть в пучине морской.

— Ну чё встала, как засватанная?! Узел в руки и отчаливай. Недосуг тут с тобой возиться. Мне еще обратный путь предстоит!

К ворчанию деда Баламира Матешка давно привыкла, знала, что нет в нем настоящей злобы. Еще плотнее укуталась, покрепче сжала в руках узелок с нехитрыми пожитками и, не оглядываясь, шагнула за порог. В смысле, прыгнула за борт лодки.

Ух! Ледяная вода обожгла ноги. Наверняка и подол праздничного наряда вымок. Но это все потом, некогда стоять, раздумывать, себя жалеть. Промедление смерти подобно. Шаг по скользкому каменистому дну. Ещё шаг по заросшему водорослями мелководью. И ещё.

Так, до берега добралась. Куда теперь? Закрыла глаза, собираясь с силами, чтобы не заплакать, не завыть, не побежать вслед за удаляющейся лодкой. Оглядываться нельзя — удачи не будет. Это она помнила крепко.

Стоять холодно. Надо идти. По солнцу — как учил ее Яросвет, известный на всю округу охотник. Только где сейчас та округа и тот охотник. А Матешка вот она, туточки, шаг за шагом и до прибрежных деревьев добралась. На минутку прижалась к сосне, к шершавой коре ее прикоснулась, губы сами собой повторили слово заветное, от проделок Лешего уберегающее, и дальше. В лес.

***

Ага, вот и избушка. Добралась под треск сухих веток под ногами да перестук дятла вдалеке. Ветер доносит тонкий запах сушёных трав и чего-то пряного — то ли грибного, то ли мохового. А в голове только посказульки да попевки баушки Ольшаны. Об избушке на курьих ножках. О Бабе-Яге-Костяной-Ноге. О загадках-испытаниях для добрых молодцев и красных девиц.

Курьих ножек нет. Бабы-Яги не наблюдается. Добрых молодцев и красных девиц поблизости тоже не видать. Только они тут и есть: Матешка да ее усталость. Постояла, судорожно вцепившись в края платка. И от неожиданности чуть не села где стояла.

Глядь, ей навстречу — старуха. Голова непокрыта, белая коса — девицам на зависть, лежит сугробом, ни один волосок не шелохнется на ветру. На шее — кожаный шнурок с нанизанными камешками и сухими бусинами ягод, то ли оберег, то ли счёт прожитых лет.

Зажмурилась, затем медленно открыла глаза — видение не исчезло. Вздохнула поглубже и только собралась поприветствовать, как в родном доме научили, старуха сама забормотала, остановившись недалече.

— Долго добираются нонче красны девицы, — и, казалось, сам ветер подхватил её ворчание, разнося по округе шелестом листвы. — Так, что приходится своё заделье откладывать да встречать их идти.

Тут только Матешка заметила, что глаза у старухи разные. Один — карий, тёплый, как покрывавшая землю по осени листва. Другой же — голубой, холодный, как замерзший по зиме ручей.

— Это где же на свете видано, чтобы возраст за молодостью ходил?

Провалиться бы на этом самом месте, но отступать некуда, позади лес, море, лодка уплыла, до дома не добраться, да и не поймут и не примут ее дома. Покраснела, узелок с пожитками крепче прижала и, поймав паузу в старухином ворчании, пролепетала:

— Мир вашему дому.

Старуха — будто больше ростом стала — выпрямилась, прожгла гостью взглядом, но ничего не сказала, а только пальцем за собой поманила. И, развернувшись и ни разу не оглянувшись, важно прошествовала за угол своей избушки. Ни травинки не примято, будто плыла над землей, горделиво неся снежно-белую косу. То ли у страха глаза велики, то ли солнечные лучи так играли, но чудилось девице, будто при каждом движении бабки мелькают в воздухе яркие искорки.

Что там, за поворотом? Широкая скамья, цветастым платком покрытая. Матешка даже моргнула пару раз. Нет, не показалось, так и есть — на богато украшенном вышивкой платке куча сору всякого: какие-то перья, лоскуты, камешки, пуговки, мелкие веточки, сухие листья, хвоинки. Нет, ошиблась, не кучей, а разложены как на ярмарке у бойкого торговца.

Остановилась старуха, посмотрела на застывшую в молчании гостью. И завораживающие глаза её видели не только отважно-испуганную девицу, но и всё, что было с ней прежде, и всё, что будет потом.

— Ходят тут всякие, — и вновь ветер подхватил старческое бормотанье, разнося по округе шелестом листвы. — Сами не знают, что им надо! От дел отрывают...

И вдруг громко и чётко произнесла:

— Судьбы своей не знаешь, девица, — воздух вокруг дрогнул, как от жаркого пламени. — Так быть по-моему. Как решу!

Пальцы, узловатые, как корни старого дуба, замелькали над разложенными сокровищами. Казалось, старуха читает невидимую книгу судеб, задумчиво шевеля губами в такт.

Первым был извлечен камешек. Зеленовато‑голубоватый, точно под цвет глаз Матешки, с белыми волнистыми линиями. Он лёг в протянутую ладонь, прохладный, гладкий, почти живой. На миг показалось, что белые полосы сложились в знак — предупреждение или обещание.

Затем юная гостья получила старую деревянную ложку, покрытую трещинами, словно морщинами. На ручке прощупывался едва заметный узор — переплетения стеблей и листьев. Может, и не узор это вовсе? А карта — с извилистыми реками, тёмными лесами, далёкими горами?

Последней из рук в руки перешла медная пуговка, зеленовато‑жёлтая, с неразличимым рисунком. Матешка всмотрелась: то ли полевой цветок, то ли родовой оберег, стёртый временем до неузнаваемости. Что это? Память о чём‑то потерянном? Или о доме, которого больше нет?

“Камешек — сила земли, — замелькали мысли. — Ложка — тепло дома. А пуговка… пуговка — знак судьбы. Застёгивай путь, да не ошибись.”

— Благодарствую, бабушка, — решительно выдохнув, начала было девица. Да старуха не стала и слушать, а цыкнула на неё, руками замахала, как надоедливую куру отгоняла, свернула весь свой сорный товар в платок и скрылась в избе.

Матешка отчетливо услышала, как дверь закрыли на засов — противный скрип эхом отозвался в лесу. Значит, здесь не приветят, не накормят и спать не уложат. И куда теперь? И что делать с подношениями странной старухи? “Три дара, три испытания, три пути”, — прозвучало в голове, хотя рядом никого не было.

Постояла, задумавшись. Стой не стой, а пока солнце высоко, можно уйти ой как далеко. На полянку бы выбраться, да просушиться. И подкрепиться не мешает. Почему-то почудилось как старуха смотрит через дверь своим прожигающим взглядом, злым, неприветливым, подгоняющим.

Молча поклонилась и повернулась спиной. Ладонь крепко сжимала три предмета — три загадки её новой судьбы. Шаг за шагом она шла прочь, ориентируясь по солнцу, как учил известный на всю округу охотник Яросвет. Только где теперь тот охотник и та округа?

Глава 2. Уговор на один вопрос

Глава 2. Уговор на один вопрос

Что это? Никак дымом пахнет? Матешка так и застыла на месте от одной только мысли: “Пожар!” Принюхалась, пытаясь сообразить, откуда тянет и куда тикать в случае чего. Ан нет, у этого дыма иной запах, жилой. И память снова услужливо преподнесла свои картинки: вот мама неспешно заводит опару, вот пыхтит на припечке квашня, того и гляди, убежит, вот на лопате каравай важным господином отправляется в печь.

Про каравай то она зря вспомнила, конечно. Под лежачий камень вода не течет. С хлебом-солью ее здесь не встретят — придется своими ногами до этого призывного дымка дотопать. Шаг. Ещё шаг. И слёзы сами навернулись на глаза. Неужели Леший не внял словам заветным, а закружил-запутал её в незнакомом лесу. Откуда ушла туда и пришла. Избушка. Того и гляди снова старуха выйдет и бормотать-причитать начнёт.

Взгляд сам собой остановился на зажатой в руке деревянной ложке. А может, не зря старуха ею одарила? Может, теперь-то и накормит, и приветит? Может, это добрый знак? Посмотрела на избушку. Та, да не та. Тут и крыльцо есть, и наличники с другим узором. Вот дурёха! Изба — она везде изба и есть, да двух похожих не сыскать. Повеселев, Матешка скинула узелок, аккуратно на нем подношение старухино устроила и решила немного оправиться, косу переплести да дух перевести, прежде чем неизвестным добрым людям на глаза такой растрёпкой попадаться.

И похолодела. Да что ж такое! Это она вот так в рубахе наизнанку такой путь преодолела! Стыд-то какой, ведь сколько людей её такой неряхой видело: и пока собиралась, и пока провожалась, и пока с родными прощалась, и пока на лодке с дедом Баламиром добиралась… Хоть бы кто слово сказал! Топнула с досады ногой да и вспомнила присказку баушки Ольшаны: “Наизнанку носить — битому не быть”. Ну хоть в этом повезёт, авось не побьют. И с этими мыслями Матешка отворила дверь в избу.

* * * * *

Заготовленная речь про мир вашему дому да хлеб-соль не пригодилась. Матешка с беспокойством оглядывалась в горнице, не отходя от порога. Тепло. Светло. Чисто. Да, это и смущает. Так чисто, как перед праздником большим или гостями долгожданными. А не видать никого. Страшно, язык за зубами прилип, сердечко стучит, а в голове одна мысль: “Ну куда тебя сразу в избу понесло? Нет бы обойти кругом. А теперь что?”

Будто кто-то её под руку подтолкнул. Оглянулась: позади лишь дверь. Никого. А два шага вперед от неожиданности уже протопала, гостья незваная. Ещё шаг и рука по привычке потянулась к заслонке, а глаза уже примечают ухват. Ну прям как дома — что есть в печи, все на стол мечи. Ой, узелок-то с пожитками и странные подарки странной старухи у крыльца остались.

Обратно к порогу да тут ноги к полу и приросли. Во все глаза разглядывала… Старика? На вид — точно дед, в шубу одет, сгорбленный, сморщенный, волос седой, косматый, весь в пятнах сажи. Ну да, точно, она же заслонку потянула, а он из устья получается и вылез? Грел там свои косточки стариковские? А то хворь простужную выгонял?

— И ходють, и ходють, — проскрипел хозяин, вытирая сажу с лица рукавом. — Ни днем, ни ночью от них ни сна, ни покою!

Матешка вздрогнула и невольно отступила на полшага.

— А ну, живо говори, — голос деда взметнулся до крика, — зачем припожаловала? Зачем меня побеспокоила?!

Он сделал шаг вперёд, она прижалась к дверному косяку.

— По делу? — старик прищурился, склонив голову набок. — Да какое дело у девицы может быть, — он хмыкнул, разглядывая гостью с головы до ног. — Одно дело — красный молодец, богатырь, косая сажень в плечах. А ты…

Нервно сглотнула, не решаясь поднять глаза. Тот подошел ближе и спросил шёпотом:

— Ну, чё застыла? — и тут же рявкнул. — Воды в рот набрала?!

Девушка вздрогнула, руки сами сжались в кулаки.

— А ты ее приносила? — задумчиво завершил старик. — Прежде чем испить, разрешения спросить… Не забыть… — и потер лоб, будто сам себе напомнил. — Ну, отвечай! Кому говорю?

Матешка подняла глаза, набрала воздуха и едва слышно пролепетала:

— Здрав будь, дедушка…

Странный хозяин избушки резко обернулся, прищурился и медленно обошёл её кругом, постукивая пальцем по подбородку.

— С языком порядок? — буркнул он, наклоняясь к её лицу. — Ну и славно. А то как тебя уму-разуму учить, ежели с тобой и не поговорить?

Матешка затаила дыхание, чувствуя, как колотится сердце.

— Ну, чё ты всё стоишь да на меня безотрывно глядишь? — прошипел старик. — Чё, скажешь, ни разу Хозяюшку-Печенника не видала и за всю жизнь ни разу не встречала? — он отступил на шаг, скрестив руки на груди. — Аль просто не признала меня?

Ах, так это Печенник! Ой, заговорит он её сейчас. Так и забыть недолго, по какому делу её сюда отправили. А здесь хорошо: тепло, светло, чисто. Может, это и есть конец её пути? Тут и остаться?

Моргнула, зажмурилась, отгоняя наваждение, набрала воздуха и не обращая внимания на громкоголосое причитание старичка — вроде в чем только душа у него держится, а взгляд хитрый, острый, насквозь всё видит и всё про неё знает и понимает — произнесла слова заветные, как дома учили:

- К добру или к худу?

Помогло! Матешке даже дышать легче стало, а Печенник, кряхтя, полез обратно в устье, рассерженно гремя горшками-чугунками.

— Ну, чё смотришь?! — прикрикнул снова дед. — Заслоняй! Да как положено вопрошай: на твой вопрос я три совета дам. А будет ли средь них ответ — мне про то неведомо. Ну?!

Медленно, как будто и не она это вовсе, Матешка подошла к шестку, поставила заслонку на место и задумалась. А как положено вопрошать? К этому ее и не готовили вовсе. Хотя, по правде сказать, её ни к чему из того, что приключилось, не готовили. Ну, была не была! У неё рубашка наизнанку — не побьют за спрос:

— Куда дальше путь держать мне, дедушка? — тихонечко произнесла, совсем смутившись, гостья незваная. — Как добраться…

— Уговор на один вопрос! — злобно пророкатало в печи.

Матешка невольно выпрямилась, затаила дыхание, боясь пропустить хоть слово.

— Слушай да запоминай, — голос старика стал глухим, он почти шептал. — Дважды не повторяю!

Пришлось наклониться к самому устью, когда Печенник начал в такт своим словам постукивать горшками в печи — вздрогнула.

— Ступай с крыльца, — бряк-стук в печи, — по следу зайца.

— Как дойдешь до трёх осин, — еще бряк-стук в печи, — иди по берегу трясин.

— А увидишь грибной круг, — бряк-стук повторился, — подарок бабки не забудь.

— Всё! Ступай! — громыхнуло в печи.

Девушка кивнула, повторяя про себя наказ и загибая пальцы: “След зайца. Три осины. Берег трясин. Грибной круг. Подарок бабки.”

Тихо. Тепло. Светло. Остаться бы здесь — согреться у печки, забыть обо всех тревогах. Да нельзя, путь не ждёт. Матешка последний раз оглядела горницу, вдохнула запах тёплого хлеба, который всё ещё витал в воздухе, и, собрав волю в кулак, бросилась на улицу. Узелок с пожитками привычно оттягивал руку — теперь в нём была не просто ноша, а часть подсказки.

Глава 3. Отражение, что не лжёт

Глава 3. Отражение, что не лжёт

“Ступай с крыльца по следу зайца”, — повторяла про себя Матешка, словно заклинание. “С крыльца. Ступай. Ступай с крыльца. По следу зайца.” Интересно, а если бежишь вприпрыжку, огибая одни сосны посолонь, а другие — противосолонь, не разбирая троп и дорожек — это считается? Додумав на бегу эту мысль, она остановилась. Как можно распознать след зайца летом? Об этом почему-то никогда не рассказывал Яросвет, известный на всю округу охотник. Только другая сейчас округа и она сама себе тут известный охотник.

Да, округа действительно другая. Не иначе, скоро будут три осины и трясина? Или и этим словам лучше не доверять? Взгляд снова упал на зажатую в руке деревянную ложку. Да уж, щец она знатных нахлебалась, что со странной старухой, что с болтливым Печенником. Самое время подкрепиться, отдохнуть да продолжать свой путь. Солнце ведь еще высоко, до зорьки вечерней успеть добраться до места надобно.

С этими мыслями хозяйственная Матешка развернула на травке свой узелок и разложила снедь нехитрую. Мама собирала, сестрица помогала — так и чудится, будто запах дома родного в воздухе витает. Память снова начала услужливо картинки жалостливые подсовывать, да слезами горю не поможешь. Не время сейчас. И не место. Вот кваску бы сейчас с ледничка, холодненького. Милое дело. Или хоть водицы-студеницы. Да даже и тёплой. Всё лучше, чем на сухую мять-жевать.

Надо вставать и искать. Родник. Ручеек. Речку. Колодец какой никакой. Живут же здесь, хм, люди, значит, и вода где-то быть должна.

* * * * *

Колодец отыскался на удивление быстро — словно сам подступил из сумрака леса. Вот только пить из него Матешка не спешила. Уж больно неказисто он выглядел. Тёмный, чёрный, с прозеленью мха, того и гляди завалится или внутрь обвалится. Из глубины доносился слабый запах сырости и чего‑то древнего, забытого временем. Тишина вокруг стала гуще — даже птицы умолкли, оставив лишь шелест травы у ног да собственное учащённое дыхание.

Несколько раз обошла, примеряясь, где ловчее крышку сдвинуть или откинуть. Ага, вот здесь вроде и выемка удобная. Как раз рукой подцепить и…Ой! Что-то склизкое и холодное выскочило сквозь пальцы, заставив отдёрнуть руку. Вздрогнула — душа в пятки, сердечко к горлу. А это лягушка. Вернее, лягушонок. Тоже испугался видать, бедненький, вон как трясется весь от макушки до самых пальцев своих смешных перепончатых. Прижав лапки к груди, он сидел на траве в двух шагах и часто-часто моргал, будто не мог поверить, что спасся. В воздухе повисло едва уловимое дрожание, словно отзвук немого вскрика.

Отвернувшись от нежданного соглядатая, Матешка сдвинула наконец крышку колодца. От свежего влажного запаха пить захотелось еще больше. Лягушонок тем временем подобрался ближе, замер у края и, склонив голову, с любопытством уставился на воду. Казалось, он чего-то ждал.

Наклонилась пригоршней воды почерпнуть. В тот же миг ладонь обожгло холодом — не от воды, от забытого страха. Отпрянула, чувствуя, как по спине пробежал колючий озноб. Лягушонок возмущенно квакнул и только шевеление травинок показало направление его поспешного бегства. Недалеко, но на безопасном расстоянии от этой чересчур порывистой девицы.

А та продолжала свои странности: оглянулась, зажмурилась, пробормотала невнятно: “К добру или к худу”, — открыла глаза и снова склонилась над колодцем. Однако наваждение не рассеялось - водная гладь не Матешку показала. Вернее, не одну лишь Матешку.

Сначала увидела себя — бледное лицо, расширенные глаза. Но вода вдруг потеплела, заиграла изумрудными бликами, и отражение начало тускнеть. Сквозь него, слой за слоем, проступал другой образ: сначала — смутный контур, потом — яркие цвета вышивки, наконец — весь рушник, целёхонький, будто только что из рук матери. Как же она могла подумать, что огонь всё уничтожил? Что прошлое можно сжечь, как сухую траву?