Сибирский мост. Первый звонок

— «Вепрь-1», огонь! — кричит Дед. Я жму гашетку. Автоматическая пушка 30 мм отряхивает снег с деревьев, крошит стволы. Один падает. Двое исчезают.

— Не дай им уйти вглубь! — команда «Вепря-1». — Там уже корейцы копаются. Гоним их в лоб.

Мы лезем за ними. Гусеницы рвут мёрзлую землю. Вдруг — удар по корпусу! Что-то тяжёлое, глухое. Машину тряхнуло. — Гранатомёт! — орет Дед. — Женька, найди!

Женька палит из пулемёта длинными очередями. Я кручу башню, ищу. Вижу вспышку — из-за валуна в двухстах метрах. Ловлю в прицел, даю очередь. Валун крошится. Тишина.

Но это была приманка. Огонь открывают сразу с трёх сторон из тяжёлых крупнокалиберных винтовок. Бронебойные. Стекла прицела покрываются паутиной трещин. Один снаряд пробивает борт, рикошетит внутри, не задевая нас, но осыпая осколками пластика и металла. Женька кричит — осколок попал в руку. Дед мечется на месте, газует, даёт задний ход. Мы не танк, мы не можем просто давить. — «Вепрь-1», мы в дерьме! Нас зажали! Нужна помощь! — Держитесь, «Вепрь-3». «Тени» уже на подходе.

«Тени» — это кодовое для корейского спецназа, который работает в этом секторе.

Минута агонии. Снаряды бьют по корпусу, как кувалды. Внутри всё звенит. Дым, запах гари. Женька, стиснув зубы, продолжает отстреливаться одной рукой. Я пытаюсь хоть кого-то достать, но они умные, не показываются.

И вдруг — новый звук. Не гулкий удар, а тихое, частое «чак-чак-чак» снаружи. И крики. Не наши. Паника.

Высовываюсь в люк, рискую получить пулю. Вижу: из леса, будто из-под земли, появляются серо-зелёные фигуры. Корейцы. Они не бегут. Они движутся короткими перебежками, но неотрывно, как волны. Стреляют короткими, точными очередями. Туда, где засели диверсанты.

Один из «Одиссея» выскакивает, пытаясь отстреливаясь отойти. Кореец, не останавливаясь, снимает его одним выстрелом с колена. Как дерево срубил.

Бой затихает так же быстро, как и начался. Наступает тишина, нарушаемая только треском радио и тяжёлым дыханием в шлемофоне.

К нам подходит корейский офицер. Невысокий, сухой. Поднимает забрало. Лицо спокойное, как будто он вышел на прогулку. — Вы ранены? — спрашивает по-русски, с сильным акцентом. — Стрелок ранен, — хрипит Дед. — Машина повреждена. — Медик подойдёт. Здесь чисто. Мы идём дальше. — Он кивает и, не теряя темпа, уходит со своими людьми вглубь леса.

Через десять минут приезжает наш санбат, начинают перевязывать Женьку. Дед и я вылезаем, чтобы осмотреть машину. Борта исполосованы, датчики разбиты, но ходовая цела. Повезло.

Стоим, курим, трясутся руки. Женьку увозят. Дед молча смотрит на следы от пуль. — Артём, видал? — говорит он наконец. — Как они работают? Как часы.

Приходит команда: «Вепрь-3», ваш сектор зачищен. Возвращайтесь на точку «Дельта» для дозаправки и краткого отдыха.

Дед забирается в машину. Я остаюсь снаружи на минуту, докуриваю. Смотрю на лес. Тишина теперь кажется неестественной. Зловещей.

И тут я его вижу. Мелькнуло в ста метрах, между деревьями. Фигура в белом, припавшая к земле. Один из наемников, уцелел. Он ползёт. Не к нам. В сторону. Туда, где, по карте, должен быть тыловой склад ГСМ.

«Блядь, — думаю. — Самоубийца. Или очень упоротый».

Я не кричу. Не стреляю. Просто бросаю бычок, спокойно, чтобы не спугнуть, открываю люк и говорю Деду: — Дед, слева, в десяти часах, один ползёт. К складу. Дед молча кивает. Заводит двигатель. — Садись. Поработаем.

Мы, не спеша, чтобы не поднимать шум, начинаем движение, огибая позицию. У нас почти нет приборов, но Дед ведёт машину по памяти, как по шоссе. Мы выходим ему в тыл.

Диверсант смотрит вперёд, на свою цель. Мы останавливаемся в ста пятидесяти метрах. Я снова высовываюсь в люк, беру на прицел автомат с подствольником.

— Сдавайся! — кричу я. По-английски. «Surrender!»

Он замирает. Потом медленно поворачивается. Видит БМП. Видит меня. Его лицо под маской — глаза широко раскрыты, в них нет страха. Только пустота и решимость. Он резко дёргается, пытаясь вскинуть винтовку.

Я стреляю. Одиночный выстрел из автомата. Пуля попадает ему в плечо, он роняет оружие, падает на спину. Не убит. Ранен.

— Всё, — говорю я Деду. — Обезврежен. — Иди, проверь, — говорит Дед. — Я прикрою.

Я спрыгиваю на снег, автомат на изготовку. Подхожу. Он лежит, хрипит, хватается за рану. Глаза смотрят на меня. Ненавидят. — Кончено, — говорю я. — Всё. — Never — выдыхает он. — This is only the beginning

И тут его свободная рука резко дёргается под маскхалат. Не за пистолет. За чеку. На поясе у него связка. Гранаты. И маленький, плоский детонатор.

Время замедляется. Я вижу его пальцы, сжимающие чеку. Вижу его улыбку, кривую, окровавленную. Я понимаю, что не успею отскочить. Не успею выстрелить.

Единственное, что успеваю — это развернуться корпусом к машине и крикнуть в рацию, в последний раз в жизни:

— ДЕД! ГАЗ! ОТ

(Запись обрывается)

Примечание из оперативного журнала группы «Вепрь»:

В 06:41 при задержании уцелевшего диверсанта в квадрате «Ольха» рядовой Артём Климов погиб, подорвавшись на противопехотной мине, приведённой в действие диверсантом. Остальные члены экипажа БМП-4М «Варяг» живы. Диверсант уничтожен. Тело рядового Климова доставлено в пункт сбора. Поле «Ольха» зачищено полностью. Группа «Вепрь» продолжает выполнение задачи.

В 07:15 данные о потерях загружены в общий ситуационный центр ВОП. В 07:20 они отобразились как безымянная цифра «-1» добавившись еще к таким же цифрам на экране у министра Стрелецкого и как строка в отчёте по эффективности для полковника Пака. Для Чжана Вэя эта цифра была автоматически конвертирована в поправочный коэффициент к логистическим расходам на обеспечение сектора.

Глава 8. Свидетиль

Место: Посёлок геологов «Полюс Холода», в 60 км от квадрата 34-Б. Время: День 3–4, сумерки. Перспектива: Антон Павлович Горский, 64 года, метеоролог, бывший капитан-артиллерист (в отставке).

(День 3, 18:47)

Ветер стих вчера ровно в полночь. Такого Антон не припоминал за все двадцать пять лет на станции. Тишина в тайге — понятие относительное: всегда есть скрип ветки под тяжестью снега, уханье филинов друг с другом, далёкий вой волка. Сейчас была именно та абсолютная, ватная тишина, что наступает в фильмах за секунду до взрыва.

Антон подкидывал дрова в печку, когда снова почувствовал тошнотворное давление в ушах — тот же провал, что и три ночи назад, когда спросони, он подумал, что у него скачет давление. Приборы в тот день зафиксировали аномальный спад, а потом — ничего. Ни всплеска радиации, ни сейсмических толчков. Просто воздух стал чуть тяжелее, а все звери в округе, как по команде, замолчали.

Он вышел на крыльцо, закуривая сигарету. Северный горизонт, обычно тонущий во тьме, отсвечивал странным, припудренным сиянием, будто от гигантского, скрытого за лесом светодиода. Не полярное сияние — то было рыхлое, живое. Это — чёткое, холодное, геометрическое. Как край огромного стекла, вставленного в небо.

«Объект», — прошептал он. Слухи из «Академграда» доходили и сюда, обрастая дикими подробностями. Антон отмахивался: очередная секретная байка Минобороны испытывает новую болванку. Но эта тишина... Этот свет... осевший в слоях, подсказывал: это не испытание. Это развёртывание войск.

Внезапно лес всколыхнулся. Не от ветра — от тяжёлого, низкочастотного гула, который шёл не сверху, а из-под земли. Антон бросил сигарету прислушался. Гул нарастал, превращаясь в серию приглушённых, но отчётливых хлопков. Не раскаты грома. Короткие, сухие, методичные. Выстрелы крупного калибра? Нет, что-то более мощное. Мины? Их звук был бы глуше.

Он знал этот звук. Бесшумные гранатомёты с дистанционным подрывом «Тишина» или «Канарейка». Оружие для тихой зачистки. Бесшумность достигается за счет отсечки пороховых газов внутри гильзы вышибного патрона. За счет чего выстрел не видно и не слышно.

Значит, там, у «объекта», не зря выставлялась охрана. Там идет бой. И воюют не на жизнь, а на смерть, раз применяют такое в глубоком тылу, это не просто калашом припугнуть нарушителя.

Антон вернулся внутрь. Руки сами потянулись к старой, но давно им модернизированной рации-сканеру, собранной ещё в девяностые для прослушки эфира браконьеров. Он покрутил ручку, прогоняя частоты. Обычный эфир «Академграда» молчал. Но в УКВ-диапазоне, на одной из забытых частот лесной охраны, он поймал обрывки. Английская речь, полная статики и паники:

—...двигаются по координатам... потеряли Брауна... — Не вижу их! Чёрт, они в снегу! Всюду! — Команда на отход! Отходим!

И затем, новый голос заговорил с ними на одном языке на ломаном, но понятном, ледяной и без эмоций: — Солдаты удачи. Ваш контракт аннулирован. Бросьте оружие. Или останетесь здесь навсегда.»

Эфир захлебнулся шипением. Антон откинулся на стул. Может учения, масштабные, с союзниками по военной коалиции. Если это учения, то зачем эта титаническая, всепоглощающая тишина вокруг? Обычные учения так не скрывают.

Он не спал всю ночь, слушая тишину. Она была теперь полна смысла. В ней слышался скрежет гусениц где-то за три холма, редкие, точечные щелчки выстрелов, нарастающий и стихающий гул тяжёлой авиации где-то на границе стратосферы.

(День 4, 11:13)

На следующий день он поехал на снегоходе проверить удалённую метеостанцию у ручья Чёрного. Снегоход заглох в трёх километрах от избы. Старый карбюратор, ему было наплевать на проблемы и тревоги метеоролога. Антон ругнулся, слез со стального зверя немного размял ноги, взял рюкзак с инструментами и пошёл пешком.

Он нашёл их у подножия лиственницы, почти в сугробе. Двое. Одежда — не военная камуфляжная форма, а странные, облегающие чёрные комбинезоны, порванные в клочья, запорошенные снегом. Один сидел, прислонившись к дереву, с остекленевшими глазами, смотрящими в никуда. Второй лежал, зажав окровавленную ногу выше колена. Два шлема валялись рядом. Лица — бледные, с синевой, с характерной жестковатой чертой, не привыкших просить.

Лёгкий автомат странного вида валялся в стороне. Антон замер. Беглецы. Те самые «солдаты удачи». Значит точно не учения. Вот я и попал. — Подумал Антон.

Раненый услышал хруст снега, резко дёрнулся, пытаясь достать пистолет из-за пазухи. Рука дрожала от холода и шока. — Стой! — хрипло выдохнул он. — Не подходи!

Антон медленно поднял пустые руки. Он разглядел детали: качественная, видно, что военная, но не наша экипировка. Шрамы на лицах не от ножевых порезов, а легкие еле заметные от пластической хирургии. Глаза — уставшие, выгоревшие, но не потерявшие звериную осторожность. Наёмники. Догадался Антон. «Одисей» уже тридцать лет гремел по всему миру.

— Я не военный, — сказал Антон на английском, с сильным акцентом, изученным годами работы с зарубежными отчётами. — Я метеоролог. Помощь нужна?

Тот, что сидел, медленно повернул голову. Его взгляд был пуст. — Всё кончено, — пробормотал он. — Они... они везде. Гоняют нас без. Мы шли двое суток... по кругу.

Антон кивнул в сторону раненого: — Ногу надо перетянуть. Умрёшь от потери крови. Он, не дожидаясь ответа, снял рюкзак, достал аптечку и брезентовый тент. Раненый не сопротивлялся. Пока Антон накладывал жгут из ремня и бинтовал страшную рваную рану (точно от минного осколка), тот смотрел на него. — Зачем? — спросил наёмник. — Мы же... враги. — Вы — люди, которых в тайге, — отрезал Антон, концентрируясь на повязке. — Я видел таких в своё время. В горах. Разницы нет. Сначала выжить. Потом разбираться.

Он поделился с ними водой и плиткой шоколада. Спросил, сколько их было. — Двенадцать, в нашей группе, — коротко бросил раненый. — Остались мы. Остальных... забрали. Тихо. Как скот.

Антон посмотрел на север. Он понимал. Так действует не просто армия. Так действует механизм. Выжженная земля, информационный вакуум, точечное, хирургическое устранение. Это работало на уровне, недоступном простым войскам. Это пахло большой, очень большой государственной машиной, которая вдруг сняла все ограничения.

— Вам нужно на юг, — сказал он, достав карту. — До границы 200 километров. Не дойдёте. Слушайте. В тридцати километрах отсюда, по ручью, есть старая заимка охотников. Там печка, запас дров, консервы. Спрячьтесь там. Через пару дней, может, шум уляжется... или придут и заберут вас по-хорошему. Идите ночью. Не жгите костры.

Он дал им карту, спички, остатки еды. Он знал, что шансов у них почти нет. Что, скорее всего, их найдут или они замёрзнут. Но он не мог просто оставить их умирать.

Наёмники ушли, тот, что поживее тащил второго на волокушах. Антон смотрел им вслед, пока они не скрылись в чаще. Он чувствовал странную тяжесть — тяжесть человека, который увидел начало конца маленькой, частной войны и почуял дыхание войны большой, тотальной. Он постоял еще немного, развернулся и пошёл обратно к снегоходу нужно его еще отремонтировать чтобы вернуться домой.

(День 4, 16:40)

Когда он вернулся в посёлок, там уже царила тихая паника. Через «Полюс Холода», не останавливаясь, проследовала колонна. Но это были не привычные глазу «Уралы» ВС РФ. Это были угловатые, приземистые грузовики с решётчатыми бортами и камуфляжем нездешнего, болотно-зелёного оттенка. На борт одного из них была нанесена белая краской эмблема: перекрещенные молот и стрела. Никто не вышел, не задал вопросов. Они просто проехали, как призраки, оставляя за собой гул дизелей и ощущение ледяного сквозняка, пришедшего из другого мира.

Баба Нина с края посёлка, дрожащим голосом, сказала Антону: — Антоныч, это же... это же не наши? Кто это? Он посмотрел ей в глаза и сказал то, во что сам не до конца верил: — Союзники, Нина. Наши союзники. Значит, дело серьёзное.

Вечером он поймал в эфире последний обрывок. Уже знакомый ледяной голос, но теперь на чистом русском, обращался к кому-то: «— ...квадрат «Ольха» зачищен. Потери: один наш. Противник уничтожен. Передайте благодарность полковнику Паку от «Бурана-1». Его люди держали фронт как скала. Благодарность.»

Полковник Пак. Корейское имя. Значит, эмблема с молотом... Восточный Пакт. Теоретический союз. Он оказался не бумажкой. Он оказался железом и кровью.

Антон сел за стол, достал потрёпанный телефон. Он хотел написать сыну, который служил срочную где-то под Хабаровском. Хотел предупредить, наказать быть осторожным. Но слова не шли. Что он мог написать? «Сынок, тут началась тихая война. С кем и почему? С пришельцами? С американцами?» Его сочтут за сумасшедшего.

Вместо этого он набил одну строчку, короткую и страшную в своей простоте:

«Серёжа. Если станет совсем тихо — это самое страшное. Значит, готовятся к чему-то большому. Держись своих. Люблю Папа.»

Сигнала не было он залез на чердак и оставил телефон там. Если сигнал появится сообщение уйдет. Через пару дней проверю. — Сказал сам себе Антон.

Поздно ночью он снова вышел на крыльцо прикурил сигарету. Северное сияние-призрак погасло. Тишина вернулась, но теперь она была иной — тяжёлой, насыщенной, как воздух перед ударом шторма. Где-то там, в эпицентре этой тишины, висел чёрный тетраэдр. И вокруг него уже не просто солдаты и учёные. Вокруг него сколачивался новый мир. Жестокий, прагматичный, готовый на всё. Но живущие недалеко от всего этого люди пока еще ничего не знали.

Антон Горский, бывший капитан-артиллерист, а ныне метеоролог забытого посёлка, сделал глубокий вдох ледяного воздуха. Он не был героем. Он не был стратегом. Он был свидетелем. Он увидел первый день. Услышал первый выстрел. Понял первый намёк.

Он посмотрел на тёмное окно дома, где спала его внучка, приехавшая на каникулы. Ну что ж, — прошептал он в немую, внимающую тьму. — Что-то начинается. Только бы вы, дети, успели вырасти

И в ответ ему из тайги донёсся новый звук — не взрыв. Это был низкий, вибрационный гул, похожий на пробуждение гигантского трансформатора. Он шёл из-под земли и наполнял всё вокруг до краёв. Испытания у «объекта» вступали в новую фазу.

Антон пошёл внутрь, чтобы записать показания датчиков. Давление снова падало. Стремительно. Как перед цунами.

Глава 9. Майя Рендольф

Рейкьявик. Съёмная квартира с видом на промзону. 21:17.

На столе, заваленном проводами, жужжащими роутерами и пустыми банками энергетика, стояла только одна чистая вещь: матово-чёрный ноутбук. И рядом с ним — почти полная бутылка «Джек Дэниелс». Майя не пила из стакана. Она отпивала из бутылки.

На экране жили её демоны. Девять окон. Не тишина из фильмов про параноиков, а информационный шум, который она научилась читать, как энцефалограмму больного общества.

...Пятое окно — тихие, с камерами наблюдения за аэродромами Норвегии и Финляндии, купленными через цепочку подставных фирм. Они показывали ничего. И это «ничего» было самым тревожным: в такое время пустые ангары и неохраняемые взлётные полосы? Либо гениальная маскировка, либо беспомощность. Майя ставила на первое.

Шестое окно — её «кардиомонитор». Прямой поток данных с «Буревестника» — гибридного дрона-ретранслятора на жидком водороде, болтавшегося неделю на границе стратосферы над Баренцевым морем. Не картинка. Сырая лента: широта/долгота, частота, сила сигнала, спектрограмма. Майя давно отучилась слушать — она читала мёртвый эфир. Видела, как на частоте 5.8 ГГц — стандартной для военных БПЛА КСН — возникали пятисекундные всплески. Автоматические маячки «свой-чужой». Значит, там что-то летало. А потом, на частоте, забитой для глушения, ловила обрывки: «дельта-фактор отрицательный сеть «Троян» не отвечает». Голоса, с характерной усталостью в интонациях. ЧВК. Она узнавала их по тому, как они не просили о помощи, а констатировали факт провала, как бухгалтеры.

Седьмое и восьмое — потоки данных: биржевые тикеры, трафик новостных лент, активность ботов в соцсетях с привязкой к хештегам #Сибирь, #Учения, #НЛО. Она не читала статьи. Она смотрела на графики амплитуды вранья. Как взлетает кривая официальных заявлений, как падает — доверие. Математика цинизма.

Девятое окно было личным. Зашифрованный чат с ником «Вулкан». Её последний, самый ценный и самый опасный источник. Тот, что три дня назад прислал ей первую ниточку: сканы финансовых переводов с пометкой «Операция «Гиперборея» от офшорного счёта, принадлежащего, как она выяснила за шесть часов безумного копания, дочери сенатора от оборонного комитета.

«Вулкан» молчал уже сутки. Это плохо. Или очень плохо.

Майя потянулась за бутылкой, отпила. Тёплая, липкая с карамельным оттенком жидкость обожгла горло. Она не чувствовала опьянения. Алкоголь был лишь фоном, глушил мелкую дрожь в пальцах — ту, что появлялась после третьей бессонной ночи. Не страх. Предвкушение. Ощущение, что ты вот-вот наступишь на мину, но уже не можешь остановиться.

Они думают, что играют в геополитику, — мысленно усмехнулась она, глядя на экран с пустыми аэродромами. А на деле — обычный подлог. Приватизация войны. Как и всё в этом прогнившем мире. Сними красивый фасад — увидишь счёт в швейцарском банке и кучу трупов для отчётности.

Она не была наивной девушкой, верящей в силу пера. Её карьера разбилась пять лет назад о расследование про поставки некондиционных медикаментов в армию КСН. Статья была железной. Источники — надёжными. А потом источники «передумали», редакцию купил медиа-холдинг, связанный с тем же подрядчиком, а её вышвырнули с волчьим билетом «ненадёжного элемента». Она не плакала о справедливости. Она выучила урок: правда — не абстракция. Это компромат. А компромат — это валюта. Или оружие.

Планшет на краю стола завибрировал. Одно новое сообщение. От «Вулкана». Не текст. Файл. Огромный. С меткой «Конец игры».

Сердце не ёкнуло от восторга. Сжалось, как кулак. Она отпила ещё, налила немного виски на ладонь, растёрла по лицу. Холодно, резко. Проснись.

Файл оказался золотой жилой. Не просто сливы. Прямая трансляция с камер наблюдения в зале заседаний Пентагона. Да, были и такие каналы у «Вулкана». Она смотрела, как генерал Алдрич и человек в костюме от «Одиссея» торгуются, как на базаре. О сумме. О политическом прикрытии. О «приемлемых потерях».

— Если они окажут сопротивление...— говорил генерал. — Тем лучше, —отвечал костюм. — Героическая гибель при контакте с враждебным внеземным объектом. Отличная история для медиа. Мы обеспечим красивые похороны и слёзы в прайм-тайм.

Майя выключила звук. Ей стало физически плохо. Не от морального ужаса. От понимания того, что происходит. Это был тот же механизм, что уничтожил её карьеру, только в масштабах планеты. Та же ложь, те же подставные слёзы, те же деньги. Она закурила, не отрываясь от экрана. Рука дрожала уже не от усталости.

Она скопировала ключевой фрагмент. Не для правосудия. Для удара. Потом открыла ещё один файл от «Вулкана» — перехват радиопереговоров «Одиссея» в Сибири. Паника. Крик: «Нас предали! Где поддержка?!»Спокойный голос в эфире предлагающий сдаться.

Идеальный монтаж. Без комментариев. Просто два окна: в одном — генералы, продающие их смерти, в другом — эти смерти в реальном времени.

Майя запустила программу для монтажа. Её пальцы летали по клавиатуре, точность пьяного мастера. Она не думала о последствиях. Думала о резонансе. О том, как этот вирус взорвёт их аккуратный, вонючий мирок. В её голове звучал не голос совести, а ритм. Ритм разрушения.

Она нажала «Опубликовать». Во все её каналы. В тёмные блоги. На торренты. В автоматические рассылки на почты тысяч журналистов, которых она ненавидела почти так же сильно, как генералов. Алгоритмы «Вулкана» должны были разнести это, как оспу.

И только потом, когда дело было сделано, её накрыло. Пустота. Адреналин схлынул, оставив после себя ватную, звенящую усталость и трясучку. Она схватила бутылку, отпила глубоко, почти залпом. Питьё не принесло облегчения, лишь подчеркнуло горечь во рту.

Она подошла к окну. Рейкьявик внизу был тих и прекрасен. Чужой. Она чувствовала себя не Золушкой на балу, а сапёром, который только что обезвредил бомбу, привязанную к себе. Тикать перестало. Теперь просто ждать.

Первые комментарии пришли через четыре минуты. Не вопросы. Паника. Её почту завалило. Ещё через десять пришло официальное опровержение: «Фальшивка враждебные силы гуманитарная миссия». Она фыркнула, выдохнув дым на стекло. Такие же дешёвые, как и вы сами.

И тогда она поняла, что сделала. Она не выпустила правду на свободу. Она поместила тигра в клетку с дрессировщиком. Теперь они будут рвать друг друга. А она она была просто тем, кто открыл дверцу.

Сирены завыли неожиданно близко. Майя обернулась. Не полиция. Слишком быстро. Чёрные внедорожники без опознавательных знаков.

Она допила виски до дна, поставила пустую бутылку ровно в центр стола — последний аккорд. Быстро скопировала ключевые файлы на микро-флешку, спрятала её в потайной карман джинсов. Остальное — пусть горит.

Она не чувствовала героизма. Чувствовала страшную, ледяную ясность. Система, которую она ненавидела, сейчас придёт за ней. Но она успела всадить в неё нож. Глубоко под ребра. И провернуть.

Раздался сокрушительный удар в дверь. Дерево треснуло. Майя Рендольф взяла свой поношенный рюкзак, накинула куртку. В последний раз оглядела свой цифровой склеп: мерцающие экраны, провода, пустую бутылку.

«Хоть не скучно», — подумала она с кривой, усталой усмешкой и открыла дверь, опередив следующий удар.

Её взяли не полицейские. Мужчины в штатском, с пустыми, профессиональными лицами. На них пахло деньгами и властью, а не правопорядком. — Мисс Рендольф. Вы нарушили — О, заткнитесь, — перебила она их, глядя прямо в глаза первому. Её голос был хриплым от сигарет и виски, но абсолютно твердый. — Вы же не за протоколом. Ведите. У меня, в отличие от вас, дела поважнее были.

Её увели. На столе, в пустой квартире, под мерцающим светом мониторов, стояла бутылка с черной этикеткой, как надгробный памятник поединку, в котором не было победителей. Только правда, превращённая в оружие, и оружие, выброшенное после одного выстрела.

Глава 10. Генерал Алдрч

Пентагон. Зал ситуационного анализа «Зеро». 08:17 по Вашингтонскому времени.

Генерал-лейтенант Томас «Том» Алдрич стоял перед огромным, во всю стену, экраном и чувствовал, как мир, который он знал и в котором был уверен, рассыпается на глазах, словно песчаный замок под напором прилива.

На экране, разделённом на секторы, бушевал хаос:

Сектор 1: Прямой эфир CNN. Кадры с дрона — заснеженный лес, ряд тел под брезентом. Лицо Майи Рендольф, её последняя речь, зацикленная и растиражированная уже каждым вторым каналом.

Сектор 2: Би-би-си. Специалист по международному праву что-то яростно доказывал, размахивая руками. Бегущая строка: «сенатор Макколл требует экстренных слушаний»

Сектор 3: Фондовые индексы. Линии, похожие на кардиограмму пациента после остановки сердца, падали вниз. Особенно выделялась акция «Odyssey Solutions» — минус 31%.