Полная версия
Константин спросил:
— Вы о чем? Какие стихи?
— Мои конечно! — возмущенно ответил д’Аннунцио.
— Не читал, — отрезал Константин.
Маринетти довольно заулыбался.
Но д’Аннунцио это не смутило:
— Я тебе нового своего насыплю. С барского плеча. Запоминай.
Д’Аннунцио снизился к тропинке и приземлился на четвереньки. Маринетти последовал него примеру. Д’ Аннунцио встал, отряхнул колени и приплясывая выдал:
Черные тучи в небе над лесом,
Там где летают ведьмы и бесы.
Маринетти стоял в сторонке, но начал притаптывать одной ногой и хлопать в ладоши.
Улыбка ехидная красные щечки,
Локон витой убежал из платочка.
— Оп, опааа! — аккомпанировал Маринетти, пускаясь впляс.
Слезы сладкие искусом полнятся,
Видел украдкой я Черное Солнце.
— Оп! Оп!
Бежишь по дороге где август пылится,
Бубликом хвост и сверкают копытца.
Константин не знал, как на все это реагировать. Стоял и смотрел. Маринетти спросил у товарища с картинным удивлением:
— Это ты написал?
— Да - я, — ответил д’Аннунцио игриво улыбаясь, как первоклашка на конкурсе талантов.
— Молодец какой, — прокомментировал Маринетти, не без некоторой издевки.
Константин ждал, когда же д’Аннунцио поймет, что товарищ над ним откровенно издевается. Но поэт принял глумливую похвалу как должное.
Вдалеке послышался конский топот. Маринетти сморщил нос и гнусаво прокаркал:
— Фу, чую духом музейным пахнет, античной библиотекой.
— Полетели к актрисам? — предложил ему товарищ.
Маринетти ответил:
— Полетели!
Константина окутал смрад выхлопных газов. Оба итальянца взмыли над верхушками самых высоких сосен.
Не успел смрад рассеяться, как Константина сбил черт, который несся прямо на него со стороны озера. Черт выматерился, из чего Константин заключил, что это сатир. Ведь черти, по идее, боятся мата. От сатира разило перегаром. Был он крупный - метра два ростом. Рога большие, витые, как у барана. Загорелый весьма, оливковым загаром. Рожа сама у сатира очень была характерная, но при том крайне интеллигентная. Не бритая рожа, очевидно. Копыта крупные, хвост длинный, толстый, как нагайка. На хвосте кисть. Задняя часть туловища поросла темно рыжей шерстью и удачно прикрывала срам.
Сатир, упав, умудрился поймать улетевшее из рук Константина пиво. Он осушил банку за секунду и кинул ее Константину, уже смятую, сопроводив сей акт комментарием:
— Не мусори! Лес - храм природы.
Константин как задом упал на тропинку, так и сидел, только закурил. Сатир жестом попросил сигарету и зажигалку, и тоже задымил, сидя на тропинке.
— Ты из этих рыбачков? — спросил персонаж античных мифов, сделав движение рукой в сторону озера.
Голос у него оказался спокойный и бархатистый.
— Каких рыбачков? — уточнил Константин.
— Которые на озере с палатками, костер жгут.
— Вот черт! Удочку не убрал.
Константин было осекся, так как припоминание рогатой нечисти могло несколько обидеть собеседника. Но того слова Константина нисколько не задели. Значит, действительно, перед другом сидел сатир, а не обиженный ущемленный черт. Сатир тем временем отвечал:
— Да и пес с ней, с удочкой, все равно клевать не будет. Там только у одного твоего товарища есть шанс вьюна выудить. Он блатной. За него важная персона у моих водных коллег в свое время слово замолвила.
Константин ничего не понял, но кивнул. Сатир - экзотика, как никак, вызывал интерес.
— Вы чего тут делаете?
— Гулял за речкой, пасся помаленьку. Слышу - родное фракийское играет. Дай думаю гляну, кто промышляет. А это вы сидите.
— Это с какой речки, хм… шли?
— Торфяная, на восток отсюда. Там угодья у меня по левую сторону.
— И давно тут? — продолжал интересоваться Константин.
— Лет сорок, как минимум. Вынужденно имигрировал.
— А сами из Фракии значит? — полюбопытствовал Константин.
— Ты что-то больно любопытный!
Сатир, вдруг встал в полный рост. Он спросил настороженно, хотя и не агрессивно:
— Ты, случаем, не из культурных интервентов?
Константин тоже встал, и, замявшись, уточнил:
— Кого?
Сатир будто бы успокоился.
— Не суть… Летают тут два аэронафта.
Константин понял, о ком идет речь, но решил соврать, так как почувствовал нотки неодобрения в голосе собеседника.
— Не видел таких.
— Вот и хорошо. Ты бы так беспечно не шатался по ночам. А то и в аэроживопись недолго скатиться. Повезло тебе, что я сегодня тут патрулирую. Ни одна сволочь мимо не проскочит.
— А что в аэроживописи такого плохого? — поинтересовался Константин.
— Мне признаться, самому нравится как она выглядит. Но не люблю, когда идея вперед художества бежит. Художество либо вечно не догоняет, либо, если до идеи добежит - заканчивается. Тем более, если идея ангажирована. Сегодня все с ней носятся, завтра она никому не нужна. Актуальность - ходунки дрянного искусства. Все, что сильно толкают вперед, заглохнет, если перестать его толкать.
— Так наоборот же. Искусство как раз и начинается, когда идея заканчивается.
— Хитрец какой! Думал меня в силки диалектики поймать? Это только ты живешь в становящемся. А я всегда в ставшем. Мне идея движения уже сама по себе не интересна. Ну да не страшно, сообразишь еще, не дурачок.
Константин, когда описывал этот момент, особенно был возбужден. Сатирья мысль сильно ему понравилась.
Он ответил:
— Постараюсь, рано или поздно должно получиться.
— Непременно… Ладно, дела не ждут. Бывай, рыбак! — попрощался сатир и добавил, исчезая в кустах: — Ио Пан!
А Константин зачем-то пробурчал тихонько в ответ:
— Иншалла.
Мой друг со смятой и мокрой пивной банкой направился сквозь темный лес в сторону дома. Он уже забыл о том, что спит, поэтому очень удивлялся и аэронавтам, и сатиру. И тому удивлялся, как он сумел разглядеть детали их внешности в темном лесу. Больше ничего странного с ним не произошло. Только за полкилометра до дома, он услышал откуда-то сверху гнусавые крики:
— Пространства и времени нет!
В этот же момент в воздухе запахло отработанным керосином.
Константин вышел на поле, пересек его и у подъезда своего дома встретил Юрия с Ильей. Тогда он и написал мне сообщение на телефон. И друзья подтвердили факт встречи. С этого момента мне все стало представляться в ином свете. Не то, чтобы я сразу принял за чистую монету ночные приключения белобрысого, но стало немного завидно, что это он с сатиром познакомился, а не я. Пусть даже в мареве ночных похождений, которые в полной мере к реальности отнести было невозможно. Хотя внутри у меня теплилась некоторая надежда, что если рогатый эгрегор над местными лесами довлеет, в виду каких-то специфических предпосылок, то и мне, рано или поздно, удастся засвидетельствовать немного античности.
Далее Константин поднялся домой, принял душ. Потом курил на балконе и пытался высмотреть - не летают ли над лесом футуристы. Но футуристы не летали. Константин лег спать, а проснулся в палатке. А потом повел меня в сторонку обо всем рассказать. И пусть мне все начало в ином свете представляться, я решил не кормить гипертрофированное воображение моего друга лишними домыслами.
— Ты помнишь сколько историй, когда кто-то сначала пьет без оглядки, а потом случается всякая дичь? — спросил я его вместо того, чтобы выдать какое-либо заключение.
— Каждая история такая и есть.
— Вот и не бери в голову, — успокоил я друга.
Константин убежал искать свою удочку. А сразу после этого, ко мне подошел Юра и обратил внимание, что надо бы в лесу ходить аккуратнее. Когда они с Ильей шли к нам по лесной тропинке, то обнаружили отпечатки кабаньих копыт во множестве. Константину про это я рассказывать не стал.
История странная, но не единственная подобная. С Константином такое периодически случалось. Но после встречи с сатиром он перестал носиться со своим «творчеством». К тому моменту мы уже успели сделать первые записи и потихоньку начинали знакомиться с около-музыкальной социальностью. Манеры в той среде были экспансивны до грубости. Раньше Константин позволял себе трубить о каждой демо-записи изо всех щелей. Теперь же мой друг начал работать тихо: выкладывал результаты без помпы и рекламы, никогда не устраивал презентаций альбомов, не навязывался на выступления. Константина перестало волновать, кто его слушает. Он стал спокойно воспринимать критику.
Чем его сатир пронял, я так и не понял. Но, благодаря этим изменениям, многие воспринимали Константина как удивительно скромного и взвешенного человека, этакого святого в около-музыкальной тусовке. Как же они ошибались. Я то все прекрасно понимал - эго Константина было настолько всеобъемлющем, что его просто не волновали многие вопросы. Его мало слушают? Это же замечательно, значит он выдал настолько гениальный результат, что его сходу и не понять. Если Константина похвалили за музыку, тот начинал нервничать. Думал, что же он сделал не так, где не доработал? И не приведи Господь, если его музыку охарактеризовали как «актуальную» или модную. Это могло вогнать друга в депрессию - зря делал. Что до критики, это никак не могло покоробить эго Константина. Он искренне считал, что никакого вреда его гениальности критика не может нанести. Не видел в этом проблемы. Во-первых, а что могут понять критики в его сложном мире? Во-вторых, гений имеет право на ошибку или бездействие без потери своей квалификации, ибо она абсолютна. И вообще, все это мелочи, шелуха. Не зазорно выслушать совет и поправить материал в соответствии с комментариями, от него не убудет. Со стороны все это выглядело весьма благообразно.
Мне идеи трезвого отношения к творчеству и определенного изоляционизма тоже по душе пришлась. Но только отчасти, я был не настолько строг. Так или иначе, у Константина приверженность к изоляции от конъюнктуры была выражена в гипертрофированной форме и во многом определила дальнейшие события.
Константин
Не помню, когда увидел его впервые, в третьем или пятом классе. Он учился в параллели. Пересекались мы с ним во время физкультуры или общие друзья у нас были, не помню. Как-никак школа пришлась на девяностые. Атмосфера была по тем временам весьма неплохая. Все ученики спокойно друг с другом общались. Не было сильной сплоченности, но люди были более менее адекватными. Мы вполне могли поиграть футбол или «слона13» с товарищами из соседнего класса, если не хватало людей. Девяностые обошли наш городок в плане криминала и агрессии. Родители работали в институтах, у всех было одинаково мало денег. Потому шальной бизнес к нам не приходил, а за ним и криминал не шел. Тихие и спокойные времена.
В пятом или шестом классе Константин уже демонстрировал все те свои особенности, которые и сейчас его характеризуют, внешне, по крайней мере. Длинный, худой, патлатый и белобрысый. Нос острый. Выражение лица отстраненно-сосредоточенное. Сам какой-то все время оцепеневший, буратинистый. А глаза бледно-голубые. Константин и сейчас смотрит ими на людей редко, а если и посмотрит, то будто сквозь тебя. За ним я с детства замечал одну странность. Бывает, кто-то знакомый носит очки. Типаж внешности такого знакомого со временем запоминается. А потом этот человек снимает очки и определенным образом изменяется. Константин никогда очков не носил. Но выглядел так, словно всю жизнь носил и вот только-только снял. Может показаться, по моим описаниям, что Константин был болтуном и любителем фантазировать. Так вот - нисколько. Молчун был, говорил только о том, о чем сам хотел. Прорывало его с собеседником один на один. В большой компании чаще молчал.
Характер у друга моего был отвратительный. С вижу приличный парень, молчаливый, интеллигентный, себе на уме. Но это пока не втерся в доверие. Тогда-то открывается его истинная сущность. Вредный, язвительный и абсолютно спокойный. Это вдвойне бесит. Я всегда специфического рода цинизм за ним наблюдал. Обычно, циники своим цинизмом бравируют, ибо он для них приобретенный. Все же прекрасно знают, что циники вылупляются из побитых идеалистов. А Константин был урожденным циником, который решил ни с того ни с сего, что он идеалист. Над цинизмом идеалистов удобно потешаться. Если идеалист развил свой цинизм до вида искусства, то можно и художественную ценность за ним признать. А идеализм циников, хуже кислоты, чистая левиафанья желчь - могучий раздражитель. Поначалу принимаешь его за чистую монету, но потом приходит осознание, что с идеалами что-то не так. Сразу понять, что не так, не выходит. С таким притворщиком идеалистом, как Константин, никогда нельзя быть уверенным, серьезен ли он, или только представляет себя серьезным.
И в целом социопат он, конечно, знатный. Не подобный образу, пестуемому в нуарных детективах и комедиях про гениев. А приземленный бытовой социопат, который «проблема в семье». Которому затрещину хочется дать иной раз.
Всю школу мы пересекались, но особенно не общались до класса десятого.
А потом подружились. Большой компанией сидели у кого-то в гостях. В школе, как водится, все вкусы диктовались мейнстримовыми медиа. МТВ маршировало по стране. Ребята и девчонки хвастались своими интересами и соответствием медийному образу актуальной молодежи. И кто-то заметил, что Константин молчит. Этот некто задел его фразой, вспомнить бы ее поточнее. Косте вменили, что ему нечего сказать, так как он отстал от современной культуры. Константин очень по доброму посмотрел на обидчика, выдержал театральную паузу и спокойно сказал:
– А чего мне бисер метать? Вы - блаженные, ни в граиндкоре14 не смыслите ни в «берлинской школе15», да ни в чем. А если и смыслили бы, то это не повод себя считать сильно культурным.
Заявил так заявил. Вроде слова грубого не сказал, а будто ушат помоев вылил. Воцарилось напряженное молчание. За ребят вокруг я не слишком переживал. Не мои проблемы. Моя соседка по дивану ответила Константину:
– Ты хоть сам понял что сказал?
Я тогда задумался, к чему эта фраза с ее стороны? Если уж человек что-то говорит, то, надо думать, понимает свою речь. Или она, сама не имея способности воспринять новую для нее терминологию, думает, что это набор звуков? Вроде щебета птичьего? Мне эта фраза представилась неким лингвистическим туалетным щупом. Так кривляющаяся обезьяна ожесточенно тыкает палкой в платоновскую пещеру. Не для того, чтобы понять, что там внутри, а для того, чтобы там гарантированно ничего не выжило и не порушило бы картину мира бедной скотины. Исключительно в пику девице, чтобы дать понять, что за словами Константина стоят вполне внятные термины, я ответил:
— Граинд лучше слушается, когда переписан с чужой кассеты. Раз его левые придумали, то платить за него - буржуазно.
— Вы что, бредите? — удивилась девица.
Ошибкой было бы думать, что я брызгаю ядом, как еще один «интеллигент», который вымещает на бумаге свою неудовлетворенность социумом юношеского периода жизни. Компания была отличная, мне там было более чем комфортно. Просто рай для маргинала средней руки. А девушка вызывала симпатию. Я хотел ее внимания. Думал, что более тесное общение поспособствует взаимному культурному обогащению. Тщетно, конечно. Константин меня в последнюю очередь интересовал. Более того, меня несколько раздосадовало, что я не один оказался такой просвещенный. Но, объективность выше ревности. Я очень аккуратно попытался обьяснить:
— Вера, то, о чем Костя говорит, это не что-то из ряда вон выходящее. Зря вы его задели.
В итоге девочка примирительно пожала плечами, а Константин кивнул мне, мол солидарен. К моему неудовольствию, он поднялся со своего места, сел между мною и барышней и начал втирать мне про пионеров берлинской школы, дадаизм и манифест NSK16. Как будто мы не могли обсудить что-то поинтереснее? Дети, что тут сказать.
Сейчас я все это с улыбкой воспринимаю, ладно бы «берлин». Но граиндкор? Мы никогда его всерьез не слушали и не интересовались им. Максимум в шестом классе, когда приходили на городской рынок к лавке «Граммофон» с кассетами и спрашивали дяденьку, что там у него появилось потяжелее. Граинд только для того и нужен был, чтобы потом не воспринимать всерьез всякие «металлики».
Не стоит думать, что я делаю акцент на этих культурных явлениях с целью популяризации или из любви к ним. Даже напротив, в большинстве случаев я старательно избегаю писать о той музыке, которую люблю. Пускаю в расход те музыкальные явления, которых мне совсем не жалко. Музыкальный прозелитизм, это всегда слабость и малокровие. Попытки измазать все вокруг своим вкусом. Морализм худшего толка. Его можно оправдать только экспансией, наглой и явной. Строго не наоборот. Морализм следует раздавать грубо и громко, манифестами. А манифесты сейчас - дело провальное. В том числе и манифестация в аспекте самого высказывания.
В момент нашего с Константином знакомства я принялся самозабвенно поливать грязью массовую «культуру» и сетовать на наш век, не любящий манифестов. Но Константин меня мягко остановил:
— Не греши на МТВ, оно нам необходимо.
— С какой это стати? Я без него проживу легко, — засмеялся я.
— Пока оно есть, ты - молодец среди овец, — парировал Константин и добавил: — А как бы ты попсу чехвостил, если бы ее не было? Или представь, вдруг бы ты сам ее изобрел случайно? И что бы ты тогда делал?
Меня такая постановка вопроса сильно озадачила. А новоявленный мой товарищ продолжал:
— Ты хочешь культурных революций, манифестов?
— Как минимум, хочу тотальный диктат искусства, — это даже не я, а молодость во мне говорила.
Константин же был неуместно трезв и разъяснял мне свою идею как семинарист юному студенту:
— Только крепкая поп-культура и позволяет манифестировать. Когда манифест посягает на поп-культуру, монокультуру, только тогда он громкий. Потому манифест обожает поп-культуру, он на нее молится, он ее хранит. Он не предполагает, что с ним согласятся. В этом его сила и уникальность. Сам подумай, что будет, если с манифестом согласятся?
— Он займет место поп-культуры?
— Именно, со всей ее инерцией и посредственностью. Еще есть, конечно, вариант, что он раздробит монокультуру и потеряет смысл.
— И ни туда, и ни сюда.
— Вот вот. Ты любишь манифесты. И я люблю. Это весело, как минимум. Поэтому, ты уж прости, мы с тобой культурные паразиты, жирующие на огромной туше левиафана массовых предпочтений.
Мне тогда очень понравилась фраза про тушу левиафана, я ее с той поры себе и экспроприировал в бытовой словарь.
Тем не менее я нашел что ответить:
— А как быть с тем, что я хочу свое? Свою культуру хочу. Твоя эта монокультура забивает эфир собой. А я хочу того, что мне нравится. И слушать, и сам делать. По мне, нет левиафана - нет проблем.
— Не понял ты до конца. Ладно, смотри, что будет при отсутствии монокультуры, вообще, как понятия? Будет сколько людей, столько и микро-культур. В каждой культурке только один человек. Он ничего не сможет услышать, кроме как от себя, и ничего высказать, чтобы это услышал кто-либо, кроме него самого.
С одной стороны, Константин меня уел. С другой, я чуял, что подобные мысли занимают его давно. Так что у него некоторая фора уже сложилась в предметной области. Чуть поднаторев в понятиях, я мог бы спокойно полемизировать. Только зачем? Мысль Константина вполне себе адекватной мне показалась.
Вот так тот памятный вечер ознаменовался первыми нападками атомарности на монокультуру, а может и наоборот. А мы с Константином стали больше общаться. Мог бы я тогда предугадать, сколько раз придется выручать Константинову тощую задницу впоследствии? Да и обратное тоже верно. Не обольщайтесь, что я тут пишу про настоящую мужскую дружбу. Не тут-то было. На каждый дружеский акт приходилось десять фактов изощренных обоюдных издевательств. Физическую силу, мы, правда, никогда не примеряли по отношению друг к другу. Но не потому, что не хотели. Мы бы и подрались, но я считал Константина дохляком и не хотел ни его самолюбию вредить, ни себя достоинства лишать, побивая его. Судя по всему, Константин так же ко мне относился.
Если говорить откровенно, зря я жалуюсь на Константинов характер. В конце концов, это я ему свинью в мешке подбросил, подсадил на синтезаторы. Есть основания полагать, что не будь их нашей жизни, то и мучений было бы поменьше. Но, это, конечно, спекулятивный вопрос. Тонкий.
Рубль
Сложно обьяснить, в чем причина такой особенной любви к синтезаторам. Есть у меня одна мысль, почему я к ним так прикипел. Только не понятно, пойдет ли речь о причине, или о следствии того, что лежит изначально в моем характере.
Я гостил в Липецке летом у бабушки, когда девяностые годы не дошли до своего экватора. Мне тогда было девять лет, а двоюродному брату семь. То лето не помню досконально, так как давно это было. Помню некий набор фактов. Липецк еще не утратил атрибутов советского прошлого. Трамваи ходили бесплатные. Во дворах стояли гаражи, местами деревянные. По городу активно колесили горбатые «запорожцы», «москвичи», «волги» и «победы». Чекушка водки, как мне видилось, входила в комплекс понятий - «магарыч». Ларьки, конечно, уже везде стояли. В них можно было найти штампованных пластиковых зверо-роботов и прочие чудеса. По городу ходили аколиты Аум Синрике17. Возродили православный храм, тот, что на спуске в Нижний Парк. Из него вынесли стенды с историческими фотографиями, чучела животных и тушки жуков в застекленных ящиках, сняли вывеску «краеведческий музей» и поставили на купол крест.
В кинотеатре шли «Ниндзя терминатор» и «Кошмар на улице вязов», причем афиши были исполнены все еще в советском стиле.
В магазин «Спорт» завезли углепластиковые удилища российского производства. Но перед магазином функционировал старый добрый стихийный рынок, где моя прабабушка еще до моего рождения продавала зелень с огорода.
Самые стойкие долгожительницы из ее подруг торговали там и в девяностых. Среди них была бабка в красном платке - Зинаида Агафьевна. Ни в коем случае не Агафоновна. Я спросил у бабушки, вправду ли людей в старые времена могли называть Агафий. На что бабушка тихонечко пояснила, скорее себе под нос, чем в качестве пояснения, что вопрос в том, был ли отец Зинаиды в полной мере человеком. Мы брали у бабки Зинаиды закваску для белого кваса. Моя бабушка всегда относилась к ней с неким осторожным пиететом. Дальняя родственница как-никак.
Моя бабушка работала педиатром, могла в любой момент выдать на латыни что-то соответствующее ситуации. По внешнему виду пациента она легко определяла, стоит ли заморачиваться с лечением. А Зинаида была, в некоем роде, идеологической предшественницей моей бабушки. Она знахарствовала и когда-то даже работала в старой советской аптеке. Она являла собой недостающее звено между деревенскими корневыми врачебными практиками и официальной школой советского здравоохранения. Талант у бабки Зинаиды был очевиден, она приторговывала лучшим квасом в Липецке. И закваска, которая доставалась нам бесплатно, на правах родственников, тоже давала чудеснейшее пойло.
Липецкий квас, это не просто квас. Точнее сказать не Липецкий, а черноземный белый квас, так как Черноземье подразумевает целый ряд замечательнейших областей. Этот напиток только в профаническом понимании может считаться образчиком гастрономии, со странным, как ни поверни, вкусом. В полноте смыслов белый квас есть символ причастия к Родине. Ибо ингредиенты для него взращены на родной земле, сам он сделан руками пращуров и восхвален черноземным логосом. И сделан он не просто руками предков, а из закваски - единой конгломерации микроорганизмов, колонии которых передаются от дома к дому многие сотни лет. Возможно даже тысячи. Симбиоз черноземца и дрожжей дает миру великих богатырей, искусных мастеров и больших мыслителей. А варка, распространение и питие кваса суть есть ритуал привязки к потаенной автохтонной, забытой, но не почившей традиции.
Вкус у пойла, конечно, еще тот. Всегда любил смотреть, как человек впервые его пробует. В своем гостеприимстве Липецк весьма неоднозначен, раз встречает своих гостей квасом и бюветом. Бювет из Нижнего Парка - серьезное испытание для неподготовленного человека. Это вовсе не та водица, которую можно купить в пластиковых бутылках по всей стране. Натуральный бювет страшнее, но на нем я акцентироваться не буду.
Не могу раскрыть всех секретов белого мучного кваса. Но на правах представителя высокой черноземной культуры могу дать ключ к пониманию вкусовых качеств этого напитка. Сам он, в сыром виде, пресный, отдает метаболитами брожения и легче всего ассоциируется с жижей от квашеной капусты и с айраном. Раскрывается он в полной мере, если предварительно подсоленный, еще и сдобрен тертыми огурцом, укропом, редисом или хреном. Если в стакан разместить тертые овощи с солью, а потом залить их белым квасом, жидкость начинает пениться — происходит реакция царской тинктуры с дарами земли. Благодаря ей вскрываются потаенные грани вкуса. Эта реакция способствует алхимическому преображению человека в липчанина.
