Моя Прекрасная Ника

— Конечно, в такой просьбе не будет отказу. Но, знать, не случайно старушечка в первый раз выбрала вас, – улыбнулась Ника.

— Я, конечно, чувствовал это. Но отказать не смог. Ещё и потому, что отношения с ней – первые в моей жизни на серьезном уровне. Но самой существенной причиной, пожалуй, было то, что на том самом оживленном перекрёстке я переживал кризис одиночества и драму сомнений в правильности выбора своей профессии. И старушечка оказалась соломинкой для утопающего. Впрочем, о моей первушке я говорю по своим ощущениям, анализу, выводам. Быть может, у последующих её мужей было по-другому. Я не имел чести ни быть знакомым с ними, ни даже видеть их… Ах, да! Поправка! Действительно, с ними было иначе. Насколько мне известно по каким-то случайным сведениям, не они оставляли её, но очередного проводника через дорогу отваживала она…

— А вы?..

— Около пяти лет уходила жена в мир иной, теряя на каждом круге и в здоровье, и в других данностях человеческой и женской сущности. Как ушла – уже более 8 лет…

— Вы меня понимаете даже не с полуслова и даже не с четверти, а с одного местоимения! Именно об этом я и спрашивала. И с тех пор вы один?

— Нет! Были ещё три попытки…

— Да вы не Дон-Кихот, а Дон-Жуан! – засмеялась она своим прекрасным смехом, негромким, ярким, освещающим.

— Нет, Ника, не так! – улыбнулся он, и в его глазах она увидела затаенную печаль.

— Не Дон-Кихот – да! – продолжил он. – Теперь, когда мне уже за 50, не Дон-Кихот. В том смысле, что если и не полностью, но в основном преодолел восторженное ротозейство Рыцаря Печального Образа. Донкихотство – в прошлом, в юности, молодости. И слава Богу! Потому что в наше время, когда так называемая социалистическая экономика рухнула с позором, когда так называемый социалистический лагерь развалился с треском, когда обломки Державы, бывшей совсем, казалось бы, недавно великой, поплыли в мутных водах так называемых рыночных отношений, когда Планета стоит на пороге нового тысячелетия, быть ротозеем, пусть даже возвышенным, никоим образом не годится. Но я – и никак не Дон-Жуан! Повзрослевший байроновский герой – соблазнитель, совратитель, секс-спортсмен. Он своим пассиям, если и предлагает сердце, то понарошку, в качестве приманки. Но руку – нет! Держит свободной! Чтобы завладеть очередной жертвой. Я же, если можно так выразиться, болен синдромом ответственности перед женщиной, которая мне нравится, к которой меня тянет.

— Значит, я могу надеяться? – засмеялась она. – У меня есть шансы? Я могу выбросить из головы образ разбитого корыта?

— Я отвечу. И прошу мой ответ не считать шуткой или игрой. Вы мне очень нравитесь. Причем это не та влюбчивость, которая в юности и молодости могла дать вспышку в сторону чуть ли не каждой смазливой девушки. Нет, нет, и ныне сердце моё не молчит. Оно в радостном, волнительном, томительном смятении. Но, кроме того, я каким-то шестым чувством понимаю, что вы – особенная. И страшновато: удостоюсь ли вашей благосклонности?

— Я привязалась к вам ещё 30 лет назад. И во всей последующей жизни думала о вас.

Он замер. Потом улыбнулся. Теперь она увидела в глубине его глаз боль.

— Вам жаль?

— Да… Это сложно… И рассказывать долго. Книги можно написать. На исходе пятого года жизни с первой женой я окончательно убедился, что глубоко несчастен с ней. Это совпало с нашим переездом из Москвы в Ташкент. И ещё с одним событием – появлением на моем небосклоне ярчайшей звезды, женщины чрезвычайно обаятельной, красивой и с неудачностью личной жизни, похожей на мою.

— Она – ваша вторая жена?

— Да… Она меня поразила с первого взгляда. После первой встречи мы с ней не виделись три месяца. Потом так повелось, что виделись каждый день, на людях. И понесло меня в буре восторга и упоения. Это была та самая любовь, которую жаждал с детства. Но в первые 7-8 месяцев я страшно сомневался – до судорог в сердце, ужасно колебался – до спазмов в голове. Это было глубоко драматично… Едва ли не смертельно… Очень долго и тяжело уходил из семьи, от детей… Четыре года… Только потом любимая женщина посмотрела на меня благосклонно. Последнюю треть нашего недолгого супружества – всего 14 лет! – она угасала от букета болезней.

— И вы её любите до сих пор? И потому не ужились ни с одной из последующих трёх жён?

— Ну, это были не совсем жёны, но кандидатки. А Ширѝн, жену, да, люблю.

— И я её люблю за то, что вы её любите.

Он опять замер. В его глазах она увидела ещё бóльшую волну боли.

— Вы – необыкновенная. Другим женщинам я никогда не признавался вот так в открытую, что продолжаю любить. Вернее, они не давали мне объяснить, что сердце – огромно, что пределы, занятые в нем покойной женой, вечны, но что есть другое пространство, свободное, в которое непременно должна войти другая женщина. Они опережали меня. Одна начинала мрачнеть, ревновать, злиться. Пятая – чуть ли не фыркала от неудовольствия. Десятая – упрекала: мол, что же ты делаешь возле меня, коли так любишь свою жену. Потому я и говорю сейчас, что вы, быть может, единственная на всём свете такая добрая, понимающая, сопереживающая.

— Отчего же вам сейчас так больно?

— Я отвечу так же открыто, как в нынешний вечер до сих пор получалось у меня. Хотя это опять-таки сложно. К тому же придётся потревожить душу усопшей жены. Это – нехорошо. Но вранье или недоговаривание – сейчас ещё хуже. Ширѝн имела потрясающую внешность. Она была не просто красавицей, но внешне неотразимой для любого мужчины. Как и вы, Ника… Внутри же Ширѝн была обыкновенной, рядовой женщиной. Вы – великая и в себе. Оттого мне и больно, что у Ширѝн ум, сердце и душа были не с вашего редчайшего ряда.

Карие, почти черные глаза Вероники светились пониманием, благодарностью, счастьем.

— Я не всегда была такой, какую вы сейчас просвечиваете своими пронзительными глазами и интуицией. И мне нужно было познать болото разочарований, одолеть горы трудностей, не утонуть в море страданий.

— И судьба свела нас именно тогда, когда мы оба созрели для этой великой встречи.

Она положила свою руку на его пясть. Он внутренне вздрогнул, хотя внешне и не подал виду. Она почувствовала его импульс, тоже смутилась, но, сделав вид, что ничего и не было, убрала руку.

Они и не заметили, что уже давно не отводят взглядов в сторону, обмениваясь лишь короткими контактами, но смотрят друг другу в глаза – неотрывно, легко, просто, искренне, радостно, как в жизни могут лишь малые дети, а влюбленные мужчина и женщина – только в фильмах.

— У вас есть какие-либо воспоминания о пионерском лагере 30-летней давности? – спросила Ника.

— Много воспоминаний. В столовую отряд надо было водить строем, и дети в дороге должны были хором выкрикивать речёвки. Озеро, в котором было полно рыбы. Моя рыбалка: я с детства большой любитель ужения. Соревнование между отрядами на приготовление лучшей ухи из рыбы, которую сами же должны были словить. Благодаря моим навыкам в этих делах, наш отряд занял какое-то призовое место. Чуть ли не на каждом рассвете я просиживал с удочкой на озере. Собственно, просиживать и не было возможности: клёв был бешеный! Вялил пойманную рыбу, вывешивая для сушки в подсобке нашего павильона. Однажды обнаружил, что мои запасы заметно поубавились. Принялся выяснять. Оказалось, что дело рук одного из мальчишек нашего отряда по имени Армен. Когда же я взял его в оборот своими попреками и воспитательными разъяснениями, он на все мои попытки утверждал одно и то же: «Я хвосты не ел. Хвосты не ел». Ага! А как же ты посмел есть остальное?! То, что не твое?! Без разрешения?! А он опять: «Я хвосты не ел».

— Я это помню! – засмеялась Ника.

— Много и других зарубок в памяти. Смотр художественной самодеятельности. Каждый отряд должен был подготовить один-два номера. Я, не мудрствуя лукаво, сколотил небольшой хор, выучил его популярной песне «Гренада» и сам тоже выступил на сцене в качестве хориста и солиста.

— Это я помню лучше всего! – захлопала в ладоши Ника. – Как сейчас, помню ваше соло. Первое. Хор поет: И мертвые губы шепнули: «Грена...» И вы продолжаете один, чистым и печальным тенором:

Да. В дальнюю область,

В заоблачный плес

Ушел мой приятель.

И песню унес.

С тех пор не слыхали

Родные края:

«Гренада, Гренада,

Гренада моя!»

— А второе ваше соло – в самом конце, когда вы заканчиваете вторую половину последнего куплета:

Не надо, не надо,

Не надо, друзья...

Гренада, Гренада,

Гренада моя!

— О, какая у вас память! – восхитился Фархад.

— Просто это песня потом всю жизнь сопровождала меня. Кстати, а вы знаете, что Михаил Светлов написал «Гренаду» в 1926 году?

— Да?! Даже не подозревал об этом! В моем сознании с того самого пионерского лета в Пскенте как само собой разумеющееся сидело понимание: автор сделал синтез двух гражданских войн – нашей и испанской!

— Как это ни удивительно – танцевал только от нашей. Тогда в огромных пределах страны, раньше называвшейся Российской империей, лишь недавно отгремели сражения красных против белых и иностранных интервентов. Хотя, если быть более точным, то не везде. Скажем, в Средней Азии басмачество не мирилось с властью большевиков до 30-х годов. Отдельные столкновения частей НКВД с партизанами-басмачами не прекращались даже с началом Великой Отечественной против гитлеровской агрессии. А в 1926 году, когда Светлов создал стихотворение, очень скоро ставшим знаменитым на все последующие времена, до гражданской войны на Пиренеях ещё было 10 лет. И вряд ли тогда 23-летний автор был в курсе положения дел в Испании. Скорее всего, наитие поэта, вызванное увиденной им вывеской гостиницы «Гренада» на Тверской улице в Москве. Недаром большие поэты и вообще художественно одаренные личности были пророками – судьбы своей и судеб Отечества: Пушкин, Лермонтов, Блок, Цой, Тальков…

— А в мою память, – вернулся Пулатов в общее с Вероникой прошлое, – навсегда врезалось ещё одно: когда я закончил песню, как вы сказали, чистым и печальным тенором, то девочка-зритель, сидевшая в первом ряду с моей женой, то есть со своей пионервожатой, вскочила, издала какое-то восклицание и радостно захлопала.

— Это была я!

Тут уж он положил свою руку на пясть своей дамы. Она осторожно повернула ладонь кверху. Их руки – его левая и её правая, – соединились. И они, замечая это, и в то же время как бы не замечая, потом так и сидели.

Счастливые часов совсем не знают. Но они ещё и к еде не притрагиваются. Даже в ресторане, где есть просто-напросто положено по умолчанию. Но Фархаду и Нике – не до еды. Некогда. Невозможно оторваться друг от друга в разговорах. Да и не помнится совсем о еде! И не хочется!

— А на том смотре наш отряд занял что-нибудь из передних мест? – спросила Ника. – Вот этого я не помню…

— Среди воспитателей была одна пожилая учительница. Это я тогда, в свои неполные 22, воспринимал её пожилой. Сейчас-то я понимаю, что ей было лет 40-45… Простите, это не к вам! Вы-то выглядите не старше 30-ти! К тому же общественное сознание в те годы было другое: 40 лет – это уже считалось возрастом. И люди чувствовали и держали себя соответственно. Так вот, та руководительница отряда старших детей держалась очень солидно, и на педсоветах её высказывания были авторитетными. Она и сказала после смотра художественной самодеятельности: «Вам за выступление – первое место. Но смотр – мероприятие для детей. Потому вашему отряду не будет никакого места». Кстати, не помню ни имени, ни отчества, ни фамилии этой авторитетши. А вот директора пионерлагеря, скромного, спокойного мужчину лет сорока, назову достоверно: Усов Владимир Петрович.

— А кто-то недавно обещал мне при нашей встрече спеть, – сказала Ника лукаво.

— Что, прямо сейчас?

— Да. И, желательно, со сцены, в микрофон.

— Вы серьезно?

— Разве мой верный рыцарь не может выполнить маленькой просьбы своей Беатриче?

— Дульсинеи.

— Нет, мне больше хочется быть для вас Беатричей! – засмеялась она тому, что просклоняла несклоняемое имя.

— Беатриче, в самом деле, покруче Дульсинеи. Как и Данте – Сервантеса.

— Так, Беатриче ждет песни во всеуслышанье и под музыку.

Во время их незнания часов около половины зала заполнилось посетителями, дважды гостей с промежуточным антрактом занимал вокально-инструментальный квартет, воздух заметно сгустился от сигаретного дыма, были и танцульки. Но вся эта ресторанная привычность проплыла мимо Ники и Фархада. Если они и замечали что-то, так это грохот усилителей музыки, мешавший разговору.

Пулатов пристально посмотрел в сторону буфета в дальнем углу зала. И когда ему показалось, что сын обратил на это внимание, призывно махнул ему рукой. Тот подошел. Глаза его стали заметно масляно-осоловевшими.

— Моя дама изъявила желание, чтобы я спел для неё с эстрады. Ты можешь об этом сказать руководителю ансамбля и устроить моё выступление? – спросил отец. – Если надо, я заплачу.

— О чем вы говорите! – ответил сын, и его голос был теперь не таким твердым, как прежде, но с петушиными оттенками. – Как я скажу ему, так и будет! Платить – не надо! Но если я скажу – вам заплатят!

И отправился к эстраде не очень твердой походкой.

— Беатриче готова пожалеть о своем капризе, – она протянула к нему обе руки.

— Всё нормально! – приподнялся он со своего места, приняв её руки в свои. Поцеловал одну, другую и направился к возвышающейся сцене.

Тихонько познакомил музыкантов с мелодией. Вступление, которое он пропел Нике неделю назад, при расставании возле Дамаса, прошло при попытках гитариста, пианистки и ударника войти в музыку песни. Но уже второй куплет Фархад пел в инструментальном сопровождении:

Там в углу красивая японка,

Она пела песни о любви…

По окончании его выступления зал не очень шумно, не очень дружно, но зааплодировал. Фархад слегка кивнул головой и сказал в микрофон:

— Песня исполнялась и посвящается моей Прекрасной Даме.

И под дополнительные аплодисменты направился к своему столику.

Спустя некоторое время к ним опять подошел Фуркат:

— Вы, дада, оказывается, классно поете! Музыканты спрашивают: откуда они? Я говорю: с Москвы! И наш солист просит, если можно, чтобы вы написали ему слова вашей песни.

— Прямо сейчас, что ли? – спросил отец и посмотрел на Нику.

— Принесите бумагу и ручку, и мы напишем, – сказала она, опять-таки правильно поняв взгляд своего рыцаря.

— И ещё одна просьба, – продолжила она. – Как можете видеть, мы совсем не притрагивались ни к еде, ни к напиткам. Попросите, пожалуйста, нашего официанта – ведь вы здесь, сразу видно, влиятельное лицо! – уложить наш стол в два пакета. И ваш отец довезет дары вашего ресторана вашему брату и сестре, а я – своему сыну. Кстати, уже за всё заплачено…

— Шесть секунд! Всё будет сделано по вип-разряду! – ответил Фуркат, весьма польщённый комплиментом в свой адрес от этой сногсшибательной женщины.

— Я, признаться, сейчас почувствовала, что голодна, – улыбнулась Ника, когда Пулатов-младший удалился. – Но утолять эту физиологическую потребность здесь никак не стоит: всё остыло, но главное – не хочу, чтобы в нашем с вами вечере было что-то ещё, кроме общения нашей памяти, наших сердец и душ.

Официант, молодой человек, русский, светловолосый и голубоглазый, аккуратно расфасовал всё по пластмассовым контейнерам, потом сложил их в два пакета и проводил с ними до машины эту пару взрослых людей, внушительно солидных, поразительно красивых и совершенно необычных.

3

Телефонная связь их свела снова.

Ника вышла в футболке с короткими рукавами и юбке. Футболка синего цвета с белым воротником. Две верхние пуговицы из трех были расстегнуты, что создавало своеобразный разрез, чуть-чуть открывающий начало каньона между двумя холмами, ясно обозначенными под тканью. Расклешённая юбка-гофре из плотного белого полотна до колен не доходила, а в талии была на лакированном ремне темно-голубого цвета. На плече – из такого же кожзаменителя сумочка, свисавшая до бедра. На голове белая соломенная шляпка с низким верхом и маленькими полями. Волосы на затылке перехвачены декорированной резинкой: черные, густые, здоровые, блестящие, доходившие почти до поясницы. Сандалии с комбинированными ремешками, белыми и голубыми. Прекрасные ногти на руках и ногах сочетались цветом с верхней частью одеяния.

Ах, ножки, ножки! Вот они, от которых теряешь дар речи! Очаровательны и в любой обуви, и босиком! Да, сейчас Ника в широкой юбке, но ведь в самый первый раз она была в джинсах, а взгляд Фархада – как объектив цифровой фотокамеры: нажатие кнопочки – и всё остается в памяти. В которой мгновенно и произошёл подсознательный монтаж прежних и теперешних кадров.

— Вы восхитительны! – прошептал Фархад, поцеловав ей руку. – Наверно, примерно такой была Тоня Туманова, которая некогда пленила Павку Корчагина. И меня – тоже: не помню только, в каком это было классе, то есть когда мы проходили «Как закалялась сталь» Николая Островского, в седьмом или восьмом. Но Тоне Тумановой до вас далеко. Вы – несравненны.

Она улыбнулась своей манящей улыбкой и сказала:

— В советской школе Узбекистана советского Островского проходили в 9 классе. А мне сегодня можно и хочется сидеть с вами за одной партой, рядом.

Коли Пушкину не хватило отпущенного веку, чтобы описать очаровательные ножки (37 – по нынешним меркам, ещё молодой человек), коли и в последующие времена этим никто всерьез не озаботился, то наш автор возьмется за вербализацию того, что мелькнуло в сознании и подсознании своего героя. Говоря школьным языком, перескажет своими словами.

Только он заранее просит девушек, чем-либо отличающихся по своим внешним данным от его героини, не переживать, не комплексовать, а любить себя такой, какие они есть. Ведь известно: некрасивых представительниц прекрасного пола – заметьте, прекрасного! – просто-напросто нет. Сомневаетесь? Совершенно напрасно: автор может так расписать внешность любой из вас, что с ней будет рад познакомиться самый взыскательный из мужчин.

Итак… Но, простите, ещё одно уточнение. Визуально наиболее броски особы прекрасной половины человечества, имеющие от природы видный рост. У нашей героини – где-то 170 см. Может, чуть больше, на миллиметров 10. Но 160-165 (средний женский рост) – тоже эффектно, тем более на каблуках. Больше 180-ти – это уже баскетболистки. Пространство спортплощадки между двумя щитами с корзинами без них не обходится. А невысокие девушки… В юности автору посчастливилось быть знакомым с очаровательной милашкой, в которой было не многим больше двух аршинов. Так что, снова и снова: люби себя, моя хорошая, такой, какая ты есть…

Итак, ноги в целом длинные, прямые, гармонирующие с туловищем, плотные и упругие, но без выпирающих мускулов. Кожа – шелковистая (значит, и всё тело такое). Икры не худые, не толстые, не бутылки, не колбаски. А представляют собой нечто неописуемое, словно тщательно вылепленное руками скульптора, талантливого и чувственного, которому между коленным и голеностопным сгибами удалось уместить океан пленительности. Бедро не короче голени, но лучше, чтобы чуть-чуть длиннее. Колени круглые. Начало бедра, сразу выше колена, – достаточно в теле, но в такой чудесной мере, что к нескольким сантиметрам, если они оставляются юбкой открытыми, невозможно привыкнуть, – завораживают, хоть изо дня в день мечи и ласкай глазами.

Верхний размер бедра по окружности больше нижнего чуть более полутора раз (в два раза – это уже перебор, как считает автор, хотя немало и таких ценителей, кто предпочитает, чтобы было с верхом). Причем скульптор и тут не пожалел таланта, труда и вдохновения: визуально переходы снизу вверх явно заметны вначале, но не доходя до середины происходит замедление; во второй половине нарастание размеров по окружности становится плавным, и эта часть бедра воспринимается так, словно она почти не меняется, а всего лишь слегка стиснута с боков. Такая конструкция придает ногам и всей фигуре ещё больше стройности и привлекательности. И когда взор, упиваясь эстетическим наслаждением, добирается, наконец, от колен до верху (увы, русский язык почему-то не стал давать этой части тела другое обозначение, отличное от слова бедро), то с ещё большим восторгом обнаруживает, что бёдра отнюдь не узки, не широки чересчур, но аппетитны, как горка спелой крупноплодной темно-бордовой черешни, только что снятой с дерева, отделенной от плодоножек, промытой и уложенной на блюдечке. Такие ноги и фигура – это высочайший дар Природы, который нужно беречь и можно сохранять многие лета.

Заметим попутно: у большинства остальных женщин бедро устроено несколько иначе, проще, в некотором приближении представляет собой перевернутый усеченный конус. Это тоже неплохо. Особенно если в пределах эстетичности, которые, впрочем, весьма размыты: глаза любящего мужчины видят одно, постороннего – не всегда то же самое, чаще всего – по-другому…

— Вы не возражаете, – продолжила Ника, когда они устроились в Дамасе, – если мы поедем к моей подруге-однокласснице?

— Конечно, нет. Как скажете.

Валентина работала на заводе лаборанткой и жила в своем доме, на земле. Примечательным было то, что с улицы через калитку двухстворчатых деревянных ворот сначала попадаешь в довольно широкий и длинный коридор, образованный заборами соседних дворов. В конце этого замкнутого пространства имелась дверь в поперечной стене, которая и открывалась непосредственно во владения подруги Вероники. Огороженный пустырь был вроде предбанника, бесплатным дополнением (чуть позже Фархад загнал сюда свой Дамас), которое по площади, пожалуй, немного превышало сам дворик. Дом тоже был маленьким, низеньким, из двух смежных комнат и с пристройкой с отдельным входом со двора: кухня и за перегородкой – ванна. Земельный участочек имел три деревца, до того чахлых и неприметных, что определить однозначно их названия было невозможно, да кустики садовых цветов, тоже бедствующих, которые только опытный глаз мог отнести к хризантемам. Прозябание зеленого друга – показатель отсутствия должного ухода, своевременного полива, а также близости к химическому заводу, чье дыхание, ощущавшееся на много километров вокруг, было отнюдь не таким чистым и свежим, как поцелуй ребенка.

Валентина во многом являла собой противоположность своей бывшей однокласснице: блондинка, среднего роста; как пишут в брачных объявлениях, приятной полноты; глаза васильковые; рот маленький, губы тонкие; короткие волосы в химической завивке. Жила одна. Родители умерли. Детей не завела. Проверялись: в пустоцветах оказался муж. На лечение махнул рукой: всё равно не исправишь! А как лишился работы в связи с развалом своего треста, последовавшего вслед распаду Союза, он, рабочий-строитель, перебивался случайными заработками, пристрастился к спиртному, а потом и вовсе пропал. Нет, не умер, примкнул к бомжам: пару раз его видели в этой компании на ташкентском базаре на Куйлюке, разгружавшей машину с овощами.

Впрочем, по мужьям, вернее, по их отсутствию, между подругами имеется и кое-какое сходство. Они даже работали в одной бригаде: Валин – монтажник, Никин – сварщик. Сварной, как между рабочими зовется этот специалист, в первой же волне исхода русских из Республики Узбекистан увез жену и маленького сына в Россию. Но в начале 1990-х тамошняя ситуация была не лучше узбекистанской: промышленное и гражданское строительство от государства переживало стагнацию, а негосударственное и частное ещё пребывало в зародыше. В коммерческих же делах он, в отличие от жены, не сумел себя найти. Опять-таки алкоголь – вечный спотыкач для русского человека, где бы он ни родился, где бы ни вырос. Обманчивый и мнимый спаситель при невзгодах. А на деле – пагуба. К тому же связь с женщинами, так же идущими ко дну жизни. И однажды Вероника, жалевшая в нём человека и родителя своего Ромы, не раз прощавшая ему загулы и похождения, – однажды она вконец осознала, что лучше быть одной и самой растить сына. К тому времени она уже была офисным менеджером. А начинала в Екатеринбурге продавцом с лотка. Она, имевшая после окончания Ташкентского пединститута 10 лет работы в Алмалыке учительницей русского языка и литературы. И вот Вероника Захаровна Краснова, заместитель гендиректора компании по работе с оптовыми покупателями, в очередном отпуске, на Родине, в Узбекистане, у мамы. И Фархад Асхадович вдруг, совершенно нежданно-негаданно, вернулся в её жизнь. И не в давних и наивных мечтах девчушки, но в текущих реалиях взрослой женщины. В которой, впрочем, если имелся бы прибор по высвечиванию внутреннего мира, можно было бы увидеть душу той самой девочки пионерского лета 30-летней давности.