...И это точно...

Я слышал, как Янина резко втянула воздух. Василий Иванович сделал шаг назад — осторожно, не отрывая взгляда. А я… я стоял, как вкопанный. Ни шагу. Ни вдоха.

Существо шло медленно, издавая те самые истошные звуки — не угрожающе, а скорее… тревожно. Как если бы мир вокруг был для него слишком тесным.

Оно подошло к Виталию Два.

И вдруг — мягко ткнулось лбом в его штанину. Как соскучившийся за хозяином кот.

Я не поверил глазам.

Виталий Два наклонился, положил ладонь на его рог и произнёс что-то на незнакомом языке — звуки были шершавые, древние, будто высеченные из камня. Существо послушно опустилось рядом с ним, обвило лапы хвостом и уставилось на нас немигающими жёлтыми глазами.

В этом взгляде не было ярости.

Только любопытство.

И сила.

— Это хив, — тихо сказал Виталий Два. — В вашем мире их называют химерами.

Слово эхом отозвалось под сводами.

Химера.

Я вдруг вспомнил изображения на древних барельефах, в старых книгах, в легендах. Чудовища, стражи, проклятые существа. И вот одно из них сидело передо мной — живое, тёплое, дышащее.

— Они наши помощники, — продолжил он. — Волшебные, магические существа. Они защищают пределы нашей реальности.

Хив чуть склонил голову, словно понимал каждое слово.

— В вашем мире они жили раньше. Долго. До тех пор, пока… — Виталий Два впервые замялся.

В соборе стало ещё тише.

— Пока не было применено магическое оружие.

Слова упали тяжело.

— Оружие, способное не убивать… а превращать сущность в камень. Не только плоть — саму природу, саму искру. Они и не только они… застыли.

Я сглотнул. Перед глазами вспыхнули образы: горные утёсы, причудливые скалы, статуи в заброшенных местах. Каменные львы у входов в древние храмы. Гаргульи на крышах соборов.

Я медленно поднял взгляд к мрачным фигурам под сводами.

— Отрывки применения этого оружия, — тихо сказал Виталий Два, — не стёрты даже в вашем святом писании.

Сердце глухо ударило.

Каменные столбы. Огненные столпы. Города, обращённые в соль. Жёны, ставшие статуями. Проклятые долины.

Янина прошептала что-то неслышное.

Хив внезапно издал низкий звук — не рык, а что-то вроде печального гула. Он смотрел на нас, и в его жёлтых глазах я вдруг увидел не чудовище.

А память.

Василий Иванович стоял напротив Виталия Два чуть боком, словно не решался подойти вплотную. В его руках был тот самый рюкзак — тёмный, потёртый по краям, с чуть перекошенной молнией. Казалось странным, что такая обыденная вещь сейчас выглядела почти как артефакт, предмет передачи, зафиксированный самой реальностью.

Он протянул рюкзак медленно, почти торжественно.

Виталий Два принял его без слов. Их пальцы на мгновение соприкоснулись — коротко, деловито, будто это была не встреча двух людей, а передача полномочий.

Хив всё это время стоял рядом.

Существо больше не издавало тревожных звуков. Оно выглядело спокойным — если вообще можно было назвать спокойным существо, не принадлежащее нашему миру. Оно слегка наклонило голову и приблизилось к рюкзаку. Длинная шея вытянулась, и оно осторожно втянуло воздух, словно принюхиваясь.

Не резко.

Не настороженно.

Скорее… внимательно.

Как собака, проверяющая знакомый запах.

Его ноздри чуть дрогнули. Потом ещё раз. Хив тихо фыркнул — звук получился мягким и почти домашним, совсем не таким, каким он был раньше.

Виталий Два машинально провёл ладонью по его шее.

— Всё в порядке, — негромко сказал он, будто не нам, а именно ему.

Я стоял в самом конце зала и видел всё это как будто из глубины сцены. Слишком далеко, чтобы вмешаться. Слишком близко, чтобы считать происходящее сном.

По обе стороны зала продолжали работать секретари.

Ряды людей в одеждах девятнадцатого века сидели за длинными столами — по два с каждой стороны. Их сюртуки и платья казались чужими в этом месте, но двигались они уверенно, будто находились здесь всегда.

Печатные машинки не умолкали ни на секунду.

Клац.

Клац-клац.

Дзынь.

Металлические рычажки поднимались и опускались с механической точностью. Иногда кто-то переворачивал лист — сухой шорох бумаги звучал особенно громко между ударами клавиш.

Они не смотрели на нас.

Ни разу.

Словно мы были не людьми, а диктовкой.

Я заметил, что у одного из них пальцы двигались чуть быстрее остальных. У другого губы едва заметно шевелились, будто он беззвучно повторял текст. Женщина в тёмном платье время от времени поправляла лист, выравнивая его строго по краю.

И все печатали.

Без остановки.

Виталий Два обернулся ко мне.

— Это секретари-статисты, — сказал он спокойно. — Они фиксируют всё в протоколы...

Я молчал.

— Все диалоги, — продолжил он. — Все события. Все отклонения.

Где-то справа снова звякнул колокольчик машинки.

— Зачем? — наконец спросил я.

Он чуть улыбнулся — не весело, а скорее устало.

— Чтобы потом никто не спорил о том, что было сказано.

Один из секретарей в этот момент резко ударил по клавише, будто поставил точку.

Виталий Два поправил лямку рюкзака на плече.

— На сегодня достаточно, — сказал он.

Он говорил это так буднично, словно мы были на совещании, а не в зале, где сама реальность вела протокол.

— Дополнительные инструкции ты получишь у Василия Ивановича...

Василий Иванович слегка кивнул, будто это уже было согласовано заранее.

Хив тихо переступил с ноги на ногу. Каменные плиты под ним чуть глухо отозвались.

— Пойдём, — сказал ему Виталий Два.

И странно — но Хив послушался сразу.

Они направились к выходу между столами. Никто из секретарей не поднял головы. Только машинки продолжали стучать, будто ускоряясь.

Клац-клац-клац. Дзынь. Шорох бумаги.

Разноцветные лучи из высоких окон падали на спину Виталия Два и на шею Хива, и на мгновение мне показалось, что они оба становятся полупрозрачными — как изображение на стекле.

Потом свет сместился. И всё стало обычным. Они дошли до двери. Не оборачиваясь. Дверь открылась почти без звука. Хив прошёл первым. Виталий Два — следом.

И они исчезли. Дверь закрылась. Но машинки продолжали печатать.

Я стоял в конце зала.

Один.

Слишком много вопросов теснилось в голове. Они были тяжёлыми, липкими, как непроговорённые слова. Хотелось спросить сразу всё — про двойника, про хива, про секретарей, про протоколы, про рюкзак, про то, что вообще происходит,про прошлое этого мира...

Но отвечать было некому.

Только Василий Иванович стоял чуть впереди.

И печатные машинки всё ещё фиксировали происходящее — даже сейчас.

Даже моё молчание.

И почему-то именно это