На краю Империи: Призрак на рейде.

Лицо женщины было истончённым до прозрачности, сквозь тонкую кожу проступали голубые нити вен, подчёркивая следы бессонных ночей и тягостных раздумий. Черты заострились, скулы выступили резче, а впалые щёки лишь усиливали впечатление хрупкости, даже нереальности её облика.

Но именно глаза раскрывали её истинные чувства. Огромные, тёмно‑синие, они горели странным огнём, в котором переплелись отчаяние и последняя, упрямая надежда. Взгляд метался по комнате, скользнул по разбросанным бумагам на столе, задержался на усталом лице Кузнецова, впился в него с такой силой, будто бы от этого взгляда зависела чья‑то жизнь. В глубине зрачков мерцало что‑то неуловимое, не просто просьба о помощи, а мольба о спасении, о чуде, способном переломить ход судьбы.

Нежданная гостья сделала шаг вперёд, и Кузнецов заметил, как подрагивают её губы, то ли от холода, то ли от едва сдерживаемых слёз. Дыхание было прерывистым, неровным. Казалось, ещё мгновение и она либо рухнет без сил, либо выложит всё разом, без предисловий, выплеснет клубок боли и страха, который так долго копился внутри.

— Иван Семёнович! Ради Бога!

Её голос сорвался на шёпот, полный такого отчаяния, что у усталого полицейского сжалось сердце. Это была Анастасия Викторовна Бельская. Жена подозреваемого.

—Он не виновен. Я знаю. Он ехал в отпуск, чтобы увидеть новорождённую дочь! Ангелину! Он так радовался! Зачем ему убивать кого-то? Да, он и мухи за всю жизнь не обидел! Спросите его сослуживцев и друзей, Сашенька... Он добрый человек...

Девушка ухватилась за край стола так, как если бы это был единственный плот в бушующем море.

—Они говорят… улики… эта фуражка…

—Улики, Анастасия Викторовна, можно подбросить, — тихо, но твёрдо сказал Кузнецов. — Фуражку можно украсть. Я знаю. Система, она слепа. Ей нужна быстрая развязка. Им нужен виноватый.

Полицейский посмотрел на неё, на эту хрупкую женщину, сражавшуюся за своего мужа с холодной яростью матери. И увидел в её глазах что-то, что заставило его принять решение. Решение против правил.

— Официально я ничего сделать не могу. Мои руки связаны.

На лице молодой женщины мелькнула тень краха. Однако, Иван Семёнович поднял руку.

— Но есть люди. Не от системы. Они… копают глубже. И для них правда важнее всего.

Он нацарапал что-то на клочке бумаги и протянул ей.

— Улица Алеутская, двадцать четыре. Контора «Волков и Ко». Скажите, что от меня. И… расскажите всё, как есть.

Анастасия схватила бумажку дрожащими бледными пальцами. На мгновение она замерла, вглядываясь в неровно нацарапанные чернилами строки. Буквы расплывались перед глазами, но она усилием воли заставила себя сосредоточиться. Это было нечто большее, чем просто написанные слова; это была нить, ведущая в неизвестность, но, возможно, единственная, что могла привести её к долгожданному торжеству справедливости.

Девушка искренне поблагодарила начальника сыскного отделения за эту новую надежду. Её голос дрогнул на последнем слове, выдавая всю глубину её переживаний. Кузнецов кивнул с суровой доброжелательностью, и в его взгляде мелькнуло что‑то вроде сочувствия, смешанного с предостережением. Анастасия почувствовала, как внутри неё разгорается огонёк решимости, она не подведёт своего мужа. Не теперь, когда шанс наконец появился.

Покинула кабинет она так же стремительно, как и появилась. Юбка зашуршала по паркету, каблуки застучали по коридору, эхом отдаваясь в гулких стенах старого здания. Ветер, ворвавшийся в приоткрытое окно, взметнул листы на столе старого начальника сыска.

Через некоторое время Анастасия уже была на месте.

Алеутская улица ещё спала предрассветным сном. На ступенях, ведущих в полуподвал двухэтажного кирпичного дома с мансардой, спрятанных в арке, серебрился иней. Анна Викторовна, кутаясь в свой скромный боа, стояла перед дверью с простой, новенькой вывеской, сообщавшей посетителям, что именно здесь находится частная сыскная контора «Волков и Ко». Из-за двери доносились приглушённые голоса. Спокойный, размеренный баритон, взволнованные, быстрые реплики и низкое, ворчливое бормотание. Мир за этой дверью был ей незнаком и пугал.

Госпожа Бельская сжала бумажку с адресом так, что пальцы онемели. Она сделала шаг и постучала. Три робких, но отчётливых удара.

Внутри голоса смолкли. Послышались шаги, затем щелчок засова.

И дверь открылась.

В проёме, залитом тёплым светом электрической лампы, стояли трое. У самой двери находился человек в слегка помятом, но хорошем костюме. Его усталое, умное лицо обрамляли светло‑русые, чуть вьющиеся волосы, падающие на лоб непослушными прядями. Пронзительный взгляд серых глаз, казалось, проникал в самую суть вещей. Он не просто смотрел, а оценивал, анализировал, запоминал каждую деталь. В уголках глаз залегли тонкие морщинки, следы многолетних раздумий, а чуть опущенные уголки губ выдавали привычку к сдержанности и самоконтролю.

За его плечом виднелось изящное, спокойное лицо китайца, облачённого в традиционную одежду. Тёмно‑синий шёлковый чанпао с затейливым узором, напоминающим волны и облака. Ткань мягко ложилась складками, подчёркивая сдержанную грацию движений. Черты лица его были тонкими, гармоничными, словно выточенными искусным мастером: высокие скулы, прямой нос, миндалевидные глаза с лёгкой лукавинкой во взгляде. Он стоял чуть в стороне, не пытаясь выдвинуться вперёд, но его присутствие ощущалось, как тихий, но весомый аккорд в общей композиции.

Чуть в глубине, прислонившись к стеллажу с книгами, застыла высокая, молчаливая фигура удэгейца. Его длинные чёрные волосы были заплетены в две косы, перегнутые пополам и перехваченные украшенными бисером ремешками. Одежда, кожаный тэгэ с вышивкой по краям, говорила о связи с традициями: это был наряд человека, привыкшего к долгой дороге и суровым условиям.

Его глаза, тёмные и зоркие, изучали вошедшую женщину с тихим, безоценочным вниманием, без любопытства, без осуждения, казалось, он видел перед собой не просто посетительницу, а часть большого, сложного узора мироздания. Поза удэгейца была расслабленной, но в ней чувствовалась скрытая сила: он мог оставаться неподвижным часами, а мог двигаться с быстротой хищника, в зависимости от обстоятельств. На его запястье виднелся узкий браслет с подвеской, то ли амулет, то ли память о чём‑то важном.

— Входите, сударыня, — сказал русский, но Анастасия уже поняла, что это и есть Артём Волков, глава частной сыскной конторы «Волков и Ко».

Он отступил и жестом пригласил девушку в лоно кабинета, где пахло старыми книгами, свежей краской с чертежей Ли Мина и сухими травами из угла Нимахи.

— Вы к нам?

В его голосе не было ни удивления, ни раздражения. Была только готовность слушать. Слушать и, действовать.

Анастасия Викторовна робко переступила порог. Дверь закрылась за ней, отсекая холодную, враждебную реальность улицы. Здесь было тесно, немного беспорядочно, но безопасно. Она разжала пальцы, и смятый клочок бумаги упал на стол.

— Меня прислал… Иван Семёнович Кузнецов. Моего мужа… его обвиняют в убийстве. На том пароходе… «Океаниде» — голос её дрогнул, но она выпрямила спину. — Он невиновен. А я… я не знаю, куда ещё идти. Где искать помощи.