Полчаса для мамы

– Эй! Мужики! Картоха готова, давайте идите ужинать!

Горячая картошка обжигала ладони, пряный запах соленых грибов и квашеной капусты будоражил аппетит. Мама что-то рассказывала и смеялась, отец сдержанно улыбался – в этом и состояли моменты тихого счастья и теплого ощущения дома.

Мне было восемь, когда умерла моя мама. Она заболела еще осенью, пролежала в постели всю зиму, но так больше и не поднялась… Ее не стало ранней весной, когда зима еще не закончилась, а собственно весна еще и не начиналась. Простой деревянный гроб, от которого пахло так же, как от новеньких мостков в апреле, пустые печальные лица женщин вокруг, приглушенный разговор мужчин на лестнице… А потом – ледяной, колючий ветер на кладбище, который пронизывал всю душу насквозь, смерзшиеся комки земли, с глухим звуком падающие на крышку маминого гроба… И страх. Огромный и беспощадный страх, державший меня в оцепенении.

Там, среди кладбищенских крестов, я увидел одну девчонку-подростка, лет на пять старше меня самого, с огненно-рыжими прядями волос, с россыпью отменных конопушек на лице, серыми, с зеленым прострелом глазами. Она шла по дороге, понуро опустив голову, ее руки, словно плети, бесцельно болтались в такт ее шагам. Девчонка вдруг подняла голову, заглянула мне – нет, не в глаза – в душу, и тихонечко сказала:

– Не горюй так, парень, горе – не беда, что талая вода…

После маминых похорон отец стал крепко пить. Безучастными, остекленевшими глазами он смотрел сквозь меня и опрокидывал стакан за стаканом. В доме все стало чужим и неуютным: засаленные, неделями не мытые, полы, засохшие коричневые потеки у печки, горы грязной посуды и запах… Тошнотворный запах гнили, грязи и перегара…

Я почти все время пропадал у соседки, бабы Грани, она кое-как приглядывала за мной, кормила вареной картошкой в мундирах и постными шанежками. Я уже давно не ходил в школу. Сидел в углу у окна и почти не разговаривал. Только слезы, горькие и жгучие, текли по моим щекам.

– Будет тебе уже водку жрать, ирод! – ругалась баба Граня на отца. – Совсем парня-то изведешь!

Отец смотрел на нее зло и молча шел за очередной бутылкой…

От бабы Грани я тогда впервые услыхал про «чудодейственну» силу большой воды в ледоход! А было это как раз в начале мая, когда солнышко уже жарко пригревало, заставляя ребятню расстегивать свою нехитрую одежку.

– Мишань, а пойдем с тобой погуляем? – баба Граня сняла с гвоздя свою телогрейку. – На улке вон как тепло! Будет тебе уже дома сидеть! На ледоход поглядим, а? Самый полный ледоход сейчас! Пойдем, Мишань?

Я посмотрел на нее, встал и тоже оделся. Мы вышли на крыльцо. Солнце сияло ярко, слепило глаза и пригревало щеки! Когда-то мы ходили смотреть на ледоход втроем – мама, отец и я, но теперь казалось, что этого и вовсе не было…

Мы с бабой Граней пошли к реке. На мостках снег был расчищен и дощатый настил уже успел просохнуть на солнышке. А на реке бурлила-кипела ледяная каша! Набухшие от мутной воды льдины с шуршанием и потрескиванием неслись во всю ширину реки, а за ними вдогонку мчались ребятишки с радостным криком: «Унеси мои печали, ледоход!»

– Почему они так кричат, баба Граня? – спросил я, провожая ребят взглядом.

– А это они чудодейственну силу зазывают, чтобы всю беду с ледоходом в море унесло.

– Как это унесло? – я насторожился. – Чтобы все плохое кончилось? А как надо сделать, чтобы эту силу зазвать?

Баба Граня обрадовалась тому, что я, наконец, заговорил, и продолжала:

– А надо камушек взять потяжельше, да кинуть его подальше, чтобы на льдину, котора по реке плывет, попал. А как попадет, тут сразу и загадать, чтобы все плохое ушло разом! Льдина камушек-то до моря дотащит, а в соленой воде растает. А не станет льдины – утонет камень в море вместе с бедой твоей, котору загадаешь, утонет насовсем.

Не дослушал я бабу Граню, схватил булыжник – да к реке! У берега лед на мели стоит, не движется, а я хотел непременно на большую льдину попасть! Баба Граня и глазом моргнуть не успела, как я уже прыгал по льдинам все дальше от берега. Изо всех сил швырнул я камень и громко закричал:

– Ледоход! Пусть папка водку пить перестанет!

Камень плюхнулся как раз на проворную льдинку и вместе с ней исчез в ледяной круговерти, а я не удержал равновесие, и соскользнул прямо в реку! Ледяная вода захлестнула меня до лопаток, обжигая холодом, но я удержался на ногах. Я стоял на отмели, по грудь в воде, от холода даже дышать не мог. Вокруг меня трещал, шумел ледоход, ворочались, севшие на мель льдины, откуда-то с берега кричали люди. И тогда я заплакал навзрыд! Нет, не от страха – от невыносимой тоски:

– Ледоход! Хочу, чтобы у меня была мама! Плохо мне без нее…

*****

Я болел целый месяц. А когда открыл глаза, вокруг уже было полно солнца! Оно заливало всю нашу комнату до самого потолка! Я повернул голову: в распахнутое окно заглядывала белая, как пена на гребне волны, черемуха!

– Мишанька! Сынок! – отец вошел в комнату, увидал, что я не сплю и радостно продолжал. – А мы уж заждались, когда ты проснешься! Вон, гляди – лето на дворе!

Я смотрел на радостное лицо отца и тоже улыбался. Отец был трезв, в доме пахло вымытыми полами, черемухой и чем-то вкусным.

– Тетя Граня! – отец распахнул дверь в коридор. – Тетя Граня! Иди-ко сюда! Мишанька проснулся!

Баба Граня, шаркая по половицам тяжелыми калошами, скоренько подошла к моей постели, присела на краешек и… заплакала.

– Баба Граня! – я протянул к ней руки, она наклонилась и обняла меня, продолжая плакать.

– Баба Граня! Ну, чего ты плачешь? Не надо плакать, баба Граня!

Я поправлялся быстро и очень скоро смог выходить на улицу. Правда, далеко меня не отпускали, слаб еще был, но опасность, что я не выживу, миновала.

Отец ходил на работу, на судоверфь, а я оставался дома. Каким добрым и надежным был дом моего детства! Как дружно жили мы в нашей маленькой двухэтажной деревяшке! Баба Граня была мне за няньку, варила щи, выпекла шаньги да сказывала сказки. Тетя Лида, мама Леськи и Люськи, штопала одежку и следила за порядком. А Владлен Аскольдович все лето занимался со мной уроками, чтобы я не отстал от одноклассников. Он был из ссыльных, как теперь говорили – «из бывших», но после амнистии не уехал, а стал работать в нашей школе учителем математики и астрономии. Просто ему уже некуда было ехать… Он любил повторять:

– Михаил, довольно бездельничать! Наука не простит тебе промедления!

И я послушно шел к нему в комнату, садился за стол, и он терпеливо обучал меня азам той великой науки, которой владел сам.

А вечерами мы с отцом подолгу сидели на крыльце и дружно молчали. Он обнимал меня за плечи и легонько прижимал к себе.

– Ты, сынок, не сердись на меня, – однажды сказал мне отец. – Я слабину дал супротив беды. Зато ты у меня молодец! Ты не боись! Теперь все будет, как надо! Горе – не беда, что талая вода…

А на следующий день я потихонечку, так чтобы больше никто не слышал, шепнул бабе Гране на ушко:

– Вишь, баба Граня, зазвал я чудодейственну силу-то у ледохода! Папка-то теперь вон, какой хороший, как раньше!

– А то как же! Конечно, зазвал! Ты теперь тоже за отцом приглядывать должон, не только он за тобой! – она удивительно хорошо улыбалась, баба Граня! Одними глазами!

А спустя год, в моей жизни произошло событие, которое в корне изменило мой мир. Однажды отец пришел домой не один. С ним была женщина. Отец, смущаясь, сказал, собравшимся на крыльце соседям:

– Это вот Варвара… Плохо в доме без хозяйки. Да и в море мне надо идти скоро…

Я с ужасом оглядывался на улыбающихся соседей! Чему они радуются?!! Это что же? Теперь эта Варвара будет мне вместо мамы??? Вместо МОЕЙ мамы??? Я вскочил на ноги и убежал в дом. Отец хотел было остановить меня, но Владлен Аскольдович сдержал его порыв:

– Не надо. Это нормально. Это пройдет! Да Вы ведь и не завтра в море уходите, привыкнет…

– И то верно! – поддакнула баба Граня. – Не век же тебе бобылем ходить. Да и парню мамка нужна.

Я возненавидел Варвару! Всем своим сердцем возненавидел! За что? За то, что она совсем не была похожа на мою маму… Моя мама была хрупкой, изящной женщиной, с короткой аккуратной стрижкой, рядом с отцом она выглядела почти что девчонкой. А Варвара оказалась совсем другой. Крупной, дородной, едва ли не выше отца ростом, густые волосы ее были сплетены в толстую косу и уложены вокруг головы. Лицо, круглое, как блин, с прозрачно-серыми глазами и мясистым носом. И голос. Громкий, звучный, он заполнял весь наш уютный мир и звучал в нем, как призыв к бою.

Я не желал садиться с Варварой за один стол, уходил пить чай к бабе Гране, я грубил ей безо всякого на то повода, я не желал делать ничего из того, о чем просила меня Варвара. Отец сердился, кричал на меня, баба Граня уговаривала, Владлен Аскольдович взывал к мужскому началу – ничего не помогало. Я все равно, злился и все равно, ненавидел Варвару! Сама же она ни разу не повысила на меня голос, ни разу не рассердилась в ответ на мои безобразные и глупые выходки. Я понимал, что дальше так продолжаться не может, но упрямо не прекращал эту жестокую и бессмысленную войну со своей мачехой.

Но однажды, все-таки, компромисс был найден. И нашла его сама Варвара. В тот день было воскресенье, и отец с утра затеял засолку капусты. В доме запахло осенью. И я тут же вспомнил, как хлопотала мама, переминая хрустящие капустные листья с солью. Горький комок подступил к самому горлу.

– Мишань, – Варвара откинула со лба прядь волос и взглянула на меня своими рыбьими глазами. – Сходил бы на колонку, полведерка водички бы принес? А?

Я зло зыркнул на ее разгоряченные плечи и перепачканные нашинкованной капустой руки:

– Тебе надо, ты и иди!

Отец не выдержал и схватился за ремень:

– Я тебе покажу, как огрызаться! Сколь можно вокруг тебя прыгать!

В какой-то миг я испугался. Глаза отца пылали гневом, он первым не выдержал этой незримой войны! А я сквозь, непонятно откуда взявшиеся, слезы смотрел на то, как взмыл вверх кожаный солдатский ремень.

И тут между нами встала Варвара. Она своими крепкими пальцами схватила отца за руку и отвела от меня удар. Ремень повис в воздухе.

– Не надо, он не виноват, – Варвара говорила ровным спокойным голосом, так, словно ничего не произошло.

И в тот миг я впервые подумал о том, что она тоже не виновата, что моя мама умерла… Я встал, обулся, взял пустое ведро и пошел на колонку. Набрав полное ведро воды, я с каким-то удивительным чувством облегчения внутри себя, дотащил его домой и поставил у порога. Варвара посмотрела на меня, улыбнулась и сказала:

– Спасибо, Миша!

С тех пор война в доме закончилась. И хотя я по-прежнему сторонился своей мачехи, но больше не сердился на нее. Для себя я решил так, что когда окончу школу, то уеду далеко-далеко, стану капитаном дальнего плавания, а отец пусть живет тут со своей Варварой! Или можно уехать в экспедицию, прямо на Северный полюс! Вот пусть тогда он поскучает без меня!

Какими смешными и наивными были мечты маленького обиженного мальчика! Мне хотелось, всем сердцем хотелось, чтобы отец однажды понял, что я люблю его больше всех на свете, что я лучше его громогласной Варвары и что мне очень не хватает моей самой любимой на свете мамы…

*****

Задиристую конопатую девчонку из моего далекого послевоенного детства звали Зойкой Полундрой. Наше знакомство с ней началось с того, что она спасла меня. От неминуемого позора, от простуды, от тумаков и шишек.

Весной, перед ледоходом, родилась моя сестренка Любаша. Отец назвал ее так в честь нашей мамы. Внимание всего дома переключилось на маленький горластый сверток, который отец с Варварой однажды принесли в дом. Вот тогда я и решил, что пора!

Я подумал, раз льдины по реке поплывут к морю, то можно взять где-нибудь лодку и поплыть вместе с ними! А уж ледоход непременно вынесет меня к какой-нибудь полярной станции! И там мне обязательно все будут рады! Ведь даже баба Граня говорит, что я незаменимый помощник! А потом, спустя много лет, я вернусь в мой город с бородой и длинными волосами, в полярной куртке на меху, в унтах и обязательно – с медалью! Вот пусть тогда отец узнает, каким героем вырос его сын!

Дело было за малым – найти лодку. И я решил, что возьму лодку на Рыбачьей Слободе, напишу записку хозяину, а потом, когда вернусь, куплю ему новую лодку, в сто раз лучше прежней!

Серым промозглым утром я вышел из дому в стареньком ватнике и поношенных валенках. За спиной у меня болталась котомка, в которую я положил краюху хлеба, луковицу и компас, подаренный Владленом Аскольдовичем в прошлом году на День рождения.

У крыльца я встретил соседку тетю Лиду, она шла домой с полными до краев холодной водой ведрами.

– Мишань? Ты далеко ли собрался? – тетя Лида улыбнулась.

Врать своим соседям я не мог, поэтому ответил честно:

– На Северный полюс!

– А-а-а-а… Тогда понятно. Зайди в обед к нам, блинов напеку!

Рыбачья Слободка вытянулась вдоль Малой Протоки. Ледоход высоко поднял воду, и речушка вышла из берегов. Я оглянулся – ни одной лодки у берега не было! Горький комок подкатил к горлу: очень не хотелось возвращаться домой с поражением. И тут я заметил одну лодку, которая стояла ближе других к воде! Я обрадовался, мигом вскарабкался на бревенчатый настил и откинул старенький брезентовый тент. На борту красовалась надпись, аккуратно выведенная белой краской – «Полундра». Лодка была небольшой, но сдвинуть ее с места одному не представлялось возможным. И я решил, что сначала напишу записку хозяевам, а потом что-нибудь придумаю.

Я забрался в лодку, достал из кармана ватника замусоленный химический карандаш и на березовой щепке старательно вывел следующее: «Я УПЛЫВАЮ НА СЕВИРНЫЙ ПОЛЮС, ЛОДКУ ВИРНУ, КОГДА ВИРНУСЬ С МЕДАЛЬЮ. МИША» В душе наступило какое-то удовлетворение, и я уже начал соображать, как бы мне спустить лодку на воду, как вдруг сильный толчок в спину вышиб меня из равновесия. Я свалился сверху прямо в снежно-песочную жижу! И в следующий же миг получил короткий удар в ухо!

Повернув голову, я обнаружил две пары сердитых глаз, пристально следящих за каждым моим движением.

– Дай-ка ему еще разок, Саня! Да покрепче! – худощавый мальчишка, не старше меня, снял шапку и почесал ладонью косматую макушку. – Будет знать, как Полундрину лодку трогать!

Саня был крепким парнем лет двенадцати, с белесыми, как талый лед, волосами и прозрачно-синими глазами.

– Ща наваляю! Больше не сунется! – сказал он с твердым намерением исполнить пожелания товарища.

– Эй! Мелюзга! – донеслось откуда-то сверху. – Двое на одного? Чего не поделили?

На дровнике стояла рыжая девчонка, с солнечными конопушками на лице, в огромной, не по росту, фуфайке, в настоящих солдатских сапогах (тоже не по размеру), в сотни раз стиранных, парусиновых штанах и в тельняшке, уверенно утверждающей статус главнокомандующего.

– Полундра! Он твою лодку увести хотел! Да мы не дали! – воскликнул разгоряченный Саня.

– Лодку? Куда увести? – девчонка прищурилась, пряча улыбку под маской строгости. – Там же лед кругом! Далеко ли собрался?

Второй мальчишка, как потом выяснилось – Славка, протянул ей мою записку на щепке:

– Вот! Точно удрать собирался! Где бы мы потом лодку искали?

Девчонка пробежала взглядом по корявым буквам и вдруг посмотрела на меня как-то печально, почти, как мама. Что-то неуловимо знакомое было в ее залихватском облике, но я тогда сразу так и не понял, что именно. Она покровительственно улыбнулась и сказала:

– На Полюс, говоришь?

Я кивнул.

– Это легкая лодка. Не доплыть на ней до Полюса, – по-деловому продолжала она. – Да и лед кругом, первая же льдина тебя бы ко дну пустила.

– А что же теперь делать? – я взглянул в ее серые с зеленым прострелом глаза, собираясь зареветь по-настоящему.

– Домой иди! – девчонка спрыгнула с дровника и очутилась рядом со мной. – Тебя звать-то как?

– Мишанька, – всхлипнул я.

– Мишанька? С Заводской? Это ты, что ли, прошлой весной в ледоход в реку сиганул?! – обрадовалась вдруг девчонка.

Я снова кивнул и вдруг, неожиданно для себя, разревелся в полный голос!

– Вот, оболтусы, довели парня! – она обняла меня за плечи и тихонько прижала к себе.

Я почувствовал запах вареной картошки и рыбы – так пахла ее старенькая фуфайка и так пахли мои воспоминания о маме – и разревелся еще громче.

– А чё? А мы ничё! – оправдывались Саня со Славкой. – Мы же думали, он лодку сопрет! Да и стукнули-то не сильно, слегка только!

– Эх, вы, народ! – моя конопатая заступница улыбнулась открыто и солнечно. – «Стукнули»! Вас двое, а он – один! А ну, брысь по домам, шаньги трескать!

Мальчишки засмеялись, словно горох рассыпали, и тот час же исчезли. А я, всхлипывая и вытирая распухший от слез, нос рукавом, послушно поковылял за рыжеволосой девчонкой.

*****

Широкая и светлая горница, посреди которой стоял огромный круглый стол, была чисто вымыта. На столе красовался пузатый медный самовар.

Девчонка почти силком стянула с меня промокший в талом снегу ватник, порылась где-то в рундуке за печкой и протянула мне аккуратно сложенную холщовую рубаху, широкие парусиновые штаны и веревку:

– Давай, парень, живо переодевайся, не то простынешь! – она улыбнулась так, что ее веснушки золотыми крупинками раскатились по щекам. – Великовато, правда, но ты веревицей подвяжи!

Вскоре вся моя одежа сохла за печкой, а я сидел за столом на огромном стуле с высокой, обитой бархатом, спинкой, и за обе щеки уплетал горячую картошку с жареной камбалой.

– Погоди! Грибов принесу! – дома она была больше похожа на обычную девчонку, чем там, на дровнике. – Меня Зойкой зовут. А вообще, Полундрой кличут.

– Полундрой? – я чуть не поперхнулся. – Почему?

– А Федор так назвал, брат мой. Приклеилось! Так ты чего на Полюс решил вдруг податься?

И под картофельный аромат да под горячий чаек рассказал я Зойке про свои печали и тревоги. Про то, что никак нельзя мне теперь домой – там отец с Варварой и маленькой Любашей, я им и не нужен вовсе. И про то, что одна мне теперь дорога – на Северный Полюс…

Зойка слушала внимательно, не перебивала и не смеялась надо мной, а потом, когда я замолчал и уткнулся носом в чашку с чаем, вдруг тихонечко сказала:

– Не горюй так, парень, горе – не беда, что талая вода…

И тут я вспомнил ее! Рыжие волосы, золотые россыпи конопушек на лице, серые с зеленым прострелом глаза! Это она была в тот день на кладбище, когда хоронили мою маму!

Позже я узнал, что Зойкин отец после войны прожил недолго, Зойка его даже почти не помнила, а мама умерла на две недели раньше моей. Это к ней Зойка ходила на кладбище в тот серый и неуютный день…

Зойкин брат Федор, здоровенный детина, обладатель густого баса и пушистых ресниц, каким позавидовала бы любая девчонка, не внял увещеваниям родственников отдать Зойку на воспитание в интернат, и оставил сестру при себе. Он научил ее ловить рыбу в реке, править лодкой и парусом, жечь костер в лесу, прятаться от дождя и многому-многому другому. А заодно наградил отчаянной кличкой – Полундра!

Не было на Рыбачьей Слободке никого ловчее и удачливее Зойки Полундры! И лодкой она правила умело, и с парусом управлялась в самую, что ни на есть, непогоду, и костер у нее пылал жарче других. А уж как она рыбачила! На зависть любому рыболову! Слободские ребята уважали Полундру, а некоторые даже побаивались. Чуть что, Зойка на тумаки и затрещины не скупилась, но и попусту тоже кулаками не размахивала.

С того самого дня началась у меня новая жизнь. Хорошая, настоящая! Гораздо лучше, чем на Северном Полюсе! Полундра, как я уснул, живо смоталась к нам домой, предупредила отца с Варварой, чтобы не беспокоились, и сказала, что через неделю сама приведет меня обратно. На удивление отец с ней спорить не стал. Наверное, он уже устал от нашей с Варварой игры в молчанку. Точнее, от моего негласного бойкота Варвариному присутствию в нашем доме. Поэтому даже обрадовался, что я остался у Зойки, передал ей мой портфель и учебники.

Утро у Зойки начиналось с того, что она сдергивала с меня одеяло и вопила на весь дом:

– Рота! Подъем!

А потом мы вместе бежали к колодцу, растирались прямо во дворе мокрым ершистым полотенцем, умывались холодной, почти ледяной водой, затем шли в дом, пили чай с поджаренными ломтиками хлеба и отправлялись в школу. Полундра провожала меня до самого крыльца большой бревенчатой избы, где занимались младшие классы, а сама шла за мост, в новое здание школы, к старшеклассникам.

Митька Шевелев, мой одноклассник, пытался было дразнить меня – мол, за девчачьей юбкой прячусь, но Полундра однажды сунула ему под нос, пусть не увесистый, но твердый кулак, и сквозь зубы процедила:

– Пикни только!

После школы мы вместе с Зойкой хозяйничали по дому, варили картошку, жарили камбалу и делали уроки. Она зорко следила за мной, как за младшим братом, но спуску или слабины не давала.

Полундра слово сдержала – через неделю привела меня домой. К тому времени горечь обиды, толкавшая меня в путь к Северному Полюсу, прошла, и я уже стал скучать по отцу, по маленькой Любашке и, что самое странное – даже по Варваре!

– А как думаешь, Полундра, – однажды спросил я Зойку – Варвара, небось, не шибко по мне печалится? Небось, и рада, что меня дома нет?