Полная версия
Полчаса для мамы
Полчаса для мамы
Ольга Луценко
© Ольга Луценко, 2016
© Татьяна Емельянова, иллюстрации, 2016
ISBN 978-5-4483-0807-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Полчаса для мамы
В одном старом цирке жила-была собака Жучка. Она не была породистой, у нее не было наград и медалей. Зато у нее был дружелюбный нрав, симпатичная рыжая мордашка и верный друг – старый клоун Тим. Это он привел Жучку в цирк.
Первое время она всех боялась и повсюду следовала за Тимом. Но потом Жучка знала всех в цирке! Слона Того, который рассказывал ей грустные истории, потому что других не знал. Мартышек Читу и Маргариту – они всегда радостно визжали, когда Жучка подходила к их клетке. Дрессировщицу Элеонору, которая угощала её чем-нибудь вкусненьким, приговаривая:
– Ах, ты, милашка!
В общем, собаку Жучку в цирке любили все, а клоун Тим – больше всех! Жучка даже выступала с Тимом на арене – выскакивала из чемодана, в котором Тим выносил ее, и оглушительно лаяла.
Но потом у нее появились щенки и выступления пришлось отложить. Жучка не переживала из-за краха своей сценической карьеры, так как все по-прежнему любили ее. А щенки появлялись регулярно, с завидным постоянством.
Эта история случилась, когда Жучка на заднем дворе кормила своих двоих, уже подросших щенков. Клоун Тим и ветеринар Альберт Константинович вышли на крыльцо и очень серьезно посмотрели на Жучку. Жучка давно знала Тима, поэтому насторожилась.
– Что ж, Тимофей Аркадьевич, – глубоко вздохнув, сказал ветеринар – Все равно, других вариантов нет, пробуйте!
Клоун Тим опрометью бросился в здание цирка. Жучка приподнялась со своего места, понимая всю значимость момента. Тим вскоре вернулся, неся в руках маленький сверток. Он опустился на колени, погладил рыжую Жучкину спину и почти шепотом сказал:
– Ну, собачка моя, выручай милая! Кроме тебя, никто в целом свете не сможет помочь.
И старый клоун положил рядом с Жучкой совсем маленького беспомощного тигренка. Собака понюхала его – тигренок пах лекарствами, слабостью и обреченностью. Жучка отодвинулась, собираясь сбежать подальше от происходящего, но тут малыш, почувствовав тепло собачьего бока слабо пискнул. И Жучка остановилась. Она наклонилась над почти безжизненным тельцем, лизнула шершавым языком розовый носик и тихонько прошептала:
– Не бойся, малыш, мы справимся!
Тигренок не погиб. Жучкино молоко и теплый рыжий бочок сделали свое дело – малыш стал поправляться, вскоре открыл глаза и получил звучное имя – Грета. Грета следовала за Жучкой по пятам, не отставая ни на шаг!
– Я пойду погуляю – говорила Жучка.
– Мама, я с тобой! – тут же отвечала Грета и смешно переваливаясь с боку на бок, ковыляла за собакой.
Вечерами Жучка пристраивалась на заднем дворе у теплой кирпичной стены, Грета ложилась рядом. И Жучка рассказывала ей сказки, глядя на звездное небо и вылизывая полосатый тигриный бок. Это и было то самое неземное счастье, когда весь мир заканчивался на заднем дворе цирка у старой кирпичной стены.
Грета уже давно питалась самостоятельно, но спать ложилась только рядом с Жучкой.
– Мама, – однажды спросила Грета – А почему мартышка Маргарита сказала, что я подкидыш?
– Мартышка Маргарита – просто глупая обезьяна, – ответила Жучка – Ты – моя дочка, самая красивая и самая любимая!
И Грета уткнулась носом в теплый мамин бочок и сладко уснула.
– Ничего, малыш, – словно заклинание, повторяла Жучка, глядя на звездное небо – Мы справимся!
Потом, конечно, Грета поняла, что Жучка – собака, а сама она – тигрица. Но от этого не стала меньше любить свою рыжую мохнатую маму. И Жучка всегда терпеливо ждала, когда с репетиции вернется ее большая полосатая дочка.
Однажды Грета не вернулась вовремя. Жучка сначала терпеливо ждала, а потом стала метаться по двору, звонко и надрывно лая. Когда на крыльцо вышел клоун Тим, она бросилась к нему со всех ног. Тим взял собаку на руки и быстро пошел по коридору.
Грета лежала на полу, шерсть на ее боку была выстрижена и на рваную рану наложены швы. Это во время репетиции тигрица Стелла сильно ударила Грету лапой, выпустив все свои когти. Жучка опрометью бросилась к Грете! Осторожно приподнявшись на задних лапах, она понюхала рану и тихонько лизнула ее языком. Грета была уже почти взрослой тигрицей, и маленькая Жучка едва доставала до ее израненного бока.
Жучка не отходила от Греты ни на шаг до тех пор, пока та не пришла в себя.
– Мама, это ты? – прошептала Грета, открывая глаза.
– Я, доченька, конечно я! – проскулила Жучка и добавила – Ничего, малыш, мы справимся!
Грета быстро шла на поправку и вскоре ее снова стали водить на репетиции. Но теперь Жучка была рядом – клоун Тим проносил ее под полой своего безразмерного халата. И когда тигрица Стелла в следующий раз снова оскалилась на Грету, Жучка бесстрашно кинулась на нее с лаем! И Стелла неожиданно отпрянула назад, уступая дорогу маленькой рыжей собачке.
– Ах, ты, рыжая бестия! – удивленно воскликнула дрессировщица Элеонора.
– Она просто мама, – улыбнулся клоун Тим – Которая теперь никому не даст в обиду свое дитя.
Шло время. Грета стала знаменитой артисткой и первой красавицей среди цирковых тигриц. Ни одни гастроли не обходились без нее! Но каждый раз, возвращаясь, Грета шла на задний двор поделиться радостью успеха с маленькой рыжей собачкой Жучкой.
– Мама, – говорила Грета – А почему ты не стала артисткой? Ты же выступала с Тимом когда-то? Разве тебе нравится жить здесь, на заднем дворе? Ведь в мире столько интересного!
– Артисткой? – удивлялась Жучка – А зачем? Что толку, будь у Тима в чемодане одной собакой больше? А не окажись я вовремя на заднем дворе, то и ты не стала бы артисткой… У каждого в жизни свое место, доченька.
Однажды, незадолго до очередных гастролей, Грета пришла на задний двор, неся в зубах двоих малышей. Она положила их перед Жучкой:
– Мама, я не знаю, что делать. Я не хочу бросать их, как бросили меня, но под вопросом моя карьера, я должна ехать на гастроли…
Жучка обнюхала двоих кругленьких пушистых малышей, улыбнулась и сказала:
– Ничего, малыш, мы справимся!
Когда Грета вернулась с гастролей, ее малыши подросли и окрепли. Жучка очень бдительно приглядывала за ними, а тигрята носились по заднему двору, как когда-то носилась сама Грета…
А время неумолимо бежало вперед, барабаня по крышам первым весенним ливнем, расцветая маками на полях за городом, и пестрыми кленовыми листьями шелестело на задворках старого цирка…
Уже давно выросли маленькие тигрята, Бим и Бом, и разъехались в разные края. Красавица Грета продолжала свои выступления на бесконечных гастролях.
Жучка сидела у старой кирпичной стены и смотрела подслеповатыми глазами куда-то вдаль. Когда-то округлые, бока впали, когти на лапах стерлись, а рыжая мордашка стала совсем седой. Клоун Тим потрепал ее за ухом:
– Ждешь?
– Жду, – ответила Жучка, не поворачивая головы.
– Сегодня должны приехать, – продолжал Тим – А вечером опять уедут…
Жучка молчала, прислушиваясь к шуму колес проезжающих по дороге машин.
Наконец, к воротам подъехал яркий пестрый фургон. Из распахнутой двери на землю спрыгнула Грета. Тоже яркая и очень красивая.
– Здравствуй, мама! – через весь двор рыкнула она.
Жучка вся напряглась, вытянулась в струночку, поворачивая голову на голос. Она почти не видела Грету, но ощущала ее присутствие всеми остатками собачьего чутья.
– Здравствуй, дочка, – выдохнула старая собака.
Грета восторженно рассказывала о своих успехах, одновременно складывая подарки на уступ кирпичной стены. Жучка даже не смотрела на них, она принюхивалась к лапам Греты. Это был незнакомый запах духов и парфюма, к которому обязывала жизнь знаменитой артистки.
Грета лизнула Жучку в щеку:
– Я опять уезжаю, мам… Сегодня…
– У тебя есть полчаса? – каким-то совсем другим голосом спросила Жучка – Посиди со мной, дочка…
– Мамочка, миленькая! – взмолилась Грета – Какие полчаса? У меня и пяти минут нет! Ты не представляешь, как я занята! Даже не знаю, как успевать!
– Ничего, малыш, ты справишься. – вздохнула Жучка – Иди…
Гастроли были насыщенными и продолжительными. Грета устала и затосковала по дому. Поэтому, когда пестрый фургон въехал на задний дворик старого цирка, она, не дожидаясь полной его остановки, спрыгнула на землю. На дворе была уже глубокая осень, моросил мелкий холодный дождь.
– Мама! – позвала Грета.
Холодная тишина эхом отразилась от кирпичной стены.
– Мама! – Грета заметалась по двору – Мама, я приехала!
Ветер хлопал деревянной калиткой и разгонял на рябь на лужах.
Клоун Тим тихонько подошел к красавице Грете и положил ладонь ей на плечо:
– Пойдем со мной, Грета…
Они подошли к старой кирпичной стене. Прямо у ее основания был виден еще свежий холмик земли, на котором лежал такой знакомый кожаный ошейник…
– Она ждала тебя – тихонько поглаживая Грету за ухом, сказал клоун Тим – Все время ждала…
Потом Тим ушел, и Грета осталась одна возле кирпичной стены. Она медленно прошла через весь двор и опустилась на мокрый гравий возле пустой собачьей конуры. Грета уже давно не помещалась в эту самую конуру, где провела все свое детство. Только ее красивая полосатая морда и кончики передних лап проходили туда…
В конуре пахло собачьей шерстью, опилками и… детскими воспоминаниями. Вот старый пластиковый мяч, любимая игрушка маленькой Греты, а вот разноцветные кегли, которыми играли Бим и Бом… Жучка бережно хранила эти безделушки, согревая их долгими холодными вечерами и тихонько, по-собачьи, подвывая на желтую луну…
Грета снова подошла к кирпичной стене. Понюхала кожаный ошейник. И горько, совсем как обиженный ребенок, прошептала:
– Прости меня, мама…
Кленовый лист, сорвавшийся с ветки, легонько коснулся щеки Греты:
– Ничего, малыш, ты справишься!
А время все так же неслось вперед, увлекая тигрицу Грету на новые гастроли. Свет рампы, пестрота афиш, короткие антракты… Все это заставляло все реже вспоминать о старой собачьей конуре и маленьком холмике у кирпичной стены на заднем дворе цирка… Но на пафосный вопрос корреспондентов:
– Вы такая успешная! Чего Вам не хватает в жизни? – красавица Грета отвечала одинаково:
– Мне теперь всегда будет не хватать полчаса… Для мамы…
Ты да я, да мы с тобой
Жил да был на свете Мух. Красивый Мух, с сиреневыми переливающимися на солнце перьями, с белоснежными крыльями, с мягкими лапками и теплыми ладошками. Мух держал путь в Дальние края, прямо туда, откуда каждое утро поднимается солнце! Каждый день Мух смотрел, как солнечный диск выныривал из морских волн, и пена бурлила у самой его кромки! Тогда Мух расправлял свои белые, как горный снег, крылья и летел навстречу солнцу. «Это так здорово, когда ты можешь летать!» – думал восторженный Мух.
Дальние края казались все ближе и ближе, и Мух улыбался счастливой улыбкой. Но однажды, когда он летел над Густым лесом, откуда-то снизу послышался странный звук. Звук был надрывным, всхлипывающим и таким жалобным, что Мух прервал свой полет в Дальние края и опустился вниз, на землю.
Там, внизу, под колючими ветками можжевельника сидел совсем маленький Нюх. Он был мокрым и беспомощным. Его малиновые перья вымокли, то ли от дождя, то ли от росы, и скатались в трубочки. Лапы были исцарапаны в кровь от долгого скитания по лесу, из синих, с радужной поволокой, глаз капали хрустально-прозрачные слезинки.
– Почему ты плачешь, маленький Нюх? – спросил Мух, усевшись на пенек.
– Мне очень страшно, – всхлипнул Нюх, робко взглянув на незнакомого Муха. – Я вымок и замерз, я хочу есть, и я совсем один здесь, в лесу…
Мух задумался.
– Знаешь, такие маленькие Нюхи, как ты, не должны гулять по лесу в одиночку, – Мух обнял Нюха и вытер теплой ладошкой его слезы. – Мы с тобой построим дом! Теплый и уютный.! Вот увидишь! А сейчас тебя надо накормить.
Мух принес хворосту и разжег костер. А потом насобирал полную шляпу грибов и аккуратно нанизал их на прутья. «Ничего, – думал Мух. – Дальние края могут немного подождать! А этот маленький Нюх пропадет в лесу! Его нельзя оставлять здесь одного! Я побуду тут с ним немножко. Зато, когда у него вырастут крылья, мы сможем вместе полететь в Дальние края!»
Мух ловко соорудил небольшой шалаш, устлал в нем пол еловым лапником. А Нюх согрелся у костра и улыбался, робко поглядывая на хлопочущего Муха. Потом они уселись рядом, уплетая за обе щеки, аппетитно прожарившиеся грибы и запивая их ароматным чаем из малиновых и земляничных листьев.
Огромная капля упала Нюху на нос. А за ней еще и еще! Мух вскочил и, смешно семеня короткими мягкими лапами, собрал вокруг ветки и соорудил навес над костром.
– Забирайся скорее в шалаш! – крикнул он Нюху. – А я сейчас воды в озере зачерпну, еще чай заварим! Смородиновый!
А потом они сидели вдвоем под еловой крышей шалаша и слушали, как дождь шуршит по ней, перебирая каждую иголочку.
– Как хорошо, когда есть дом, – Нюх прерывисто вздохнул. – И как здорово, что ты меня нашел! А куда ты летел, когда увидел меня?
– Я летел в Дальние края, туда, откуда каждое утро поднимается солнце, – задумчиво проговорил Мух. вглядываясь в темноту.
– Я помешал тебе?
– Нет! Что ты! Главное, чтобы ты смог летать, тогда мы полетим туда вместе! – Мух тихонечко погладил Нюха по малиновым перьям.
– Мух, а ты, правда, возьмешь меня с собой? – глаза маленького Нюха были широко открыты, а на лице вдруг засияла улыбка. – Правда, возьмешь?
– Конечно! – Мух тоже улыбнулся в ответ. – Вдвоем всегда веселее! Надо только подождать, когда у тебя вырастут крылья.
….. К первому снегу сооруженный наспех шалашик потихонечку превратился в маленький уютный домик, в котором была печка, теплая постель, два круглых окошка, осиновый столик и черный сверчок за карнизом.
Всю зиму домик спал под снегом. Мух варил суп из сушеных грибов, заваривал терпкий чай с брусничным листом. И, сидя у теплой печки, они вдвоем слушали, как скрипит снег под ногами у серого разбойника волка, как роняет шишки попрыгунья белка, как взлетает из сугроба тетерев. А еще Мух любил рассказывать сказки, а Нюх заслушивался и не замечал, как сладко засыпал. Тогда Мух укрывал его теплым пледом и бормоча себе под нос: «Ничего, мы подождем, когда у тебя вырастут крылья…», тоже забирался в постель.
За зимой наступила весна, а за ней – лето. Мух и Нюх жили дружно. Мух подолгу пропадал в лесу, собирая мед и пыльцу, а Нюх сушил на солнышке землянику и собирал грибы. Они любили свой маленький домик, любили сидеть вечерами у костра и слушать комариный хор над озером.
– Мух, а правда, хорошо, что нас комары не кусают?
– Еще бы! Где это видано, чтобы они кусали Мухов и Нюхов?
Однажды, гуляя по лесу, они забрались на высокую гору. Мух встал на самом краю, закрыл глаза и расправил крылья.
– Мух! – испугался вдруг Нюх. – Ты улетаешь? В Дальние края, да?
Мух открыл глаза и улыбнулся:
– Нет, что ты! Я не брошу тебя одного. Я просто хочу хоть немного полетать здесь, над горой.
И Мух взмыл в воздух. Ах, как чудесно было снова очутиться в небе! Ощутить прикосновение ветра, окунуться в золотисто-солнечные облака! Однако, Мух вдруг понял, что летает он уже не так легко, как раньше… Крылья, все еще сильные и снежно-белые, стремительно поднимали его в воздух, но скоро Мух стал уставать. «Ничего, – подумал он. – Это потому, что я мало летаю! Скорее бы у Нюха выросли крылья! Тогда мы полетим вместе!»
– Уже совсем скоро мы отправимся с тобой в Дальние края! – уверенно сказал Мух.
– Вместе, да? – обрадовался Нюх. – Прямо туда, откуда поднимается солнце?
Домой они вернулись совсем поздно. На лиловом небосклоне золоченой россыпью зажигались звезды.
– Мух! Смотри! – насторожился Нюх. – Дверь нашего дома открыта! И свежие следы на крыльце!
– Постой здесь, – прошептал Мух. – Я взгляну, кто там. Возможно, это ёжик зашел к нам в гости.
Но вовсе не ёжик оставил не запертой дверь и сырые следы на крыльце. Крынка с молоком была почти пуста. А в дальнем углу, у самой печки, на мохнатом коврике спал совсем крошечный Ух! Он был изумрудно-зеленый, с толстыми розовыми лапками и длинными-предлинными ресницами! Выпив почти полную крынку молока, сытый и довольный, он крепко спал, положив под щеку мягкую ладошку.
– Это Ух, – Мух говорил шепотом. – Он совсем маленький и он сам пришел к нам.
– А у него тоже вырастут крылья? – так же тихо спросил Нюх.
– Обязательно вырастут!
– Тогда пусть живет с нами! – обрадовался Нюх. – Я буду с ним играть.
И снова наступила зима, а потом весна. За ними пришло лето и зашуршала дождями осень… Маленький Ух заметно подрос и смешно, словно зеленый шарик, катался по полу. Он любил играть с Нюхом, а Мух смотрел на них и думал: «Эка невидаль – Дальние края! Успею еще! Лишь бы у малышей поскорее выросли крылья!»
Однажды, когда снова наступила весна, и с холмов побежали ручьи, Нюх вышел на крыльцо и радостно воскликнул:
– Мух! Смотри! Смотри, что у меня есть!
Два ослепительно-золотых крыла раскрылись за его спиной! Нюх стоял гордый и счастливый. А Мух посмотрел на него и задумчиво произнес:
– У тебя выросли прекрасные крылья, малыш! Пора!
И они снова пошли на Высокую гору.
– Вон там поднимается солнце! – сказал Мух. – Расправляй свои крылья и лети! Надо торопиться, иначе Дальние края станут еще дальше…
– А как же ты? – Нюх чуть не плакал. – Мы же хотели вместе с тобой? Ну, в дальние края?
– Мои крылья истрепались в лесу, мне уже не подняться так высоко, – грустно сказал Мух и глубоко вздохнул. – И, кроме того, я не могу оставить Уха одного, он еще совсем маленький. У каждого свои Дальние края…
– Тогда я тоже останусь здесь! – сердито сказал Нюх.
– Нет, малыш, ты должен лететь, – возразил Мух. – У тебя такие красивые и сильные крылья! Не стоит трепать их понапрасну в лесу…
– Тогда я вернусь к вам! Я только посмотрю, какие они, Дальние края?…
– Ну, конечно, мой маленький Нюх! – Мух украдкой смахнул ладошкой непрошеную слезу. – Конечно, вернешься! А мы с Ухом насушим грибов и земляники! Напечем пирогов с клюквой! Ведь ты же любишь пироги с мороженой клюквой?
– Мух,.. – Нюх растерянно моргнул. – Я очень люблю вас… Тебя и малыша Уха…
– Пора, Нюх, пора! – Мух встревожено посмотрел вдаль. – Уже поднимается солнце!
Нюх встал на самый край Высокой горы и расправил свои, сверкающие золотом, крылья. Солнце до половины показалось из-за леса, заливая пунцовым светом макушки деревьев. Перья у Нюха тоже были алыми, как рассвет нового дня. Нюх вдохнул полной грудью свежий, пьянящий воздух и взмахнул окрепшими крыльями.
Мух стоял на краю Высокой горы и смотрел, как улетает навстречу рассвету молодой и красивый Нюх. Вдруг кто-то коснулся теплой ладошкой его руки:
– Почему ты не улетел в Дальние края с Нюхом? – Ух с тревогой смотрел на Муха широко распахнутыми глазами. – Ведь ты все время мечтал об этом?
Мух улыбнулся:
– Мои крылья уже ослабли и не донесут меня в Дальние края… И потом, малыш Ух, у меня есть ты! А у нас с тобой есть наш старенький домик, в котором так тепло и уютно.
– И ты не бросишь меня?
– Как же я тебя брошу? Ведь у тебя еще не выросли крылья!
– Такие же, как у Нюха?
– Не обязательно. У каждого вырастают СВОИ крылья, малыш Ух.
И они, крепко держась за руки, пошли по тропинке к своему домику.
А солнце поднималось высоко над лесом, нагревая землю, ручьи звенели все звонче, птичий хор звучал все громче, облака поднимались все выше. Начиналась новая весна, расцветал новый день и Мух улыбнулся, глядя в глаза Уху:
– А все не так уж плохо! Правда?
– Правда. – ответил Ух. – Только все же жаль, что ты так и не увидишь Дальние края…
– Если бы я улетел тогда в Дальние края, вы с Нюхом замерзли бы в лесу! И у вас никогда бы не выросли крылья! А ведь это очень важно – иметь СВОИ крылья!
А потом они сидели за столом и пили чай с брусничным вареньем. Пузатый самовар пыхтел и отражал медным боком солнечные зайчики. А вечером Ух сладко уснул в своей постели, опустив на круглые щеки пушистые длинные ресницы. Мух укрыл его пестрым стеганым одеялом и подумал: «Дальние края, оказывается, не терпят промедления… Чуть замешкаешься – и останешься в лесу навсегда. Но ведь не это главное! Главное, чтобы у малышей вырастали крылья!»
По узкой асфальтовой дорожке в сквере шла женщина с коляской. Маленькая девочка, лет пяти, крепко цеплялась пальчиками за ее края.
– Нюх, не дергай коляску! Малыша разбудишь!
– Нюх? – девочка остановилась. – Мама, почему Нюх? Какой Нюх? Это, который нюхает?
Мама засмеялась:
– Вовсе нет, малыш! Ты же у меня ТаНЮХа? Значит – Нюх!
Девочка на минуту задумалась. Весеннее солнышко щекотало щеки.
– А тогда ты будешь Мух! – задорно воскликнула она.
– Мух? Почему Мух?
– Потому, что маМУХа!
А потом она встала на цыпочки и заглянула в коляску:
– А он будет Ух! Потому, что СашУХа!
И сияло солнце, и был новый день, и была в нем маленькая сказка!
Ледоход
Хлестко, словно удар плетью, словно оборвали тетиву у арбалета, словно выстрел, многократно повторяемый эхом, летит над Северной землей добрая весть – ледоход! Это означает, что дала трещину зимняя стужа, что проснулась могучая и сильная река, что наступил конец апрельским метелям, что бесповоротно и окончательно наступила долгожданная весна!
Со скрипом и треском поворачиваются грузные льдины, расталкивая своей мощью друг дружку, крошась и дробясь на части, спешат, торопятся вниз по реке – к морю.
А река разливается, выходит из берегов, кипит, бурлит, изо всех сил старается вымести сор из терема! Огромные ледяные поля почти метровой толщины и совсем небольшие, пропитанные коричневой талой водой, льдины – всё вместе сливается в одну ледяную кашу, которая шуршит и скрежещет, унося с собой обломки холодной зимы.
Уж не один десяток ледоходов минуло с тех пор, когда я маленьким тщедушным мальчишкой мчался за льдинами, шлепая промокшими валенками по талому снегу и что было сил, вопил: «Унеси мои печали, ледоход!» А рядом со мной, словно шумная стая пригревшихся на весеннем солнце воробьев, бежали мои друзья-товарищи, надежнее которых не было в целом свете! Мы швыряли в реку камни, стараясь попасть в проплывающие мимо льдины, и наперебой кричали: «Унеси мои печали, ледоход!» А взрослые смотрели нам вслед и улыбались – так все было просто! Надо было всего лишь попасть камнем на льдину, чтобы она унесла его в далекие дали, а когда растает льдина, пойдет камень ко дну и потянет за собой все невзгоды ушедшей зимы – обиды, тревоги и печали. Вот только горе-горькое, боль нестерпимую и утрату невозвратную не может унести с собой ледоход. Даже очень большой реке это не под силу…
Я родился, спустя всего три года после той страшной войны, в далеком северном городе, где зимой студеные ветра поют бесконечные протяжные песни, а во все небо полыхает мерцающая вуаль сполохов, где летом молочными реками растекаются колдовские белые ночи… Мое детство пахло вареной картошкой, жареной камбалой, багульником и свежеструганными досками деревянных тротуаров.
Я помню, как отец садился вечером прямо на ступеньки крыльца, добела выскобленные и тщательно вымытые по внутреннему графику дежурства в доме, доставал из кармана куртки папироску и затягивался, устало щуря глаза. Во время войны он водил конвои до Мурманска, а после нее ходил в море механиком. Мне нравился терпкий запах его папирос, выцветшая тельняшка и колючие усы, под которыми пряталась добродушная улыбка. Я вприпрыжку бежал со второго этажа вниз по лестнице, громко топая босыми пятками по крашеным бурой краской ступеням, садился рядом с отцом и так же, как он, упирался локтями в колени. Только отцовские колени были крепкими и широкими, а мои смешно торчали острыми углами сквозь потертые. короткие штанишки. Так мы сидели молча, до тех пор, пока мама призывно не нарушала наше дружное молчание:
