«Литейный мост». Книга 2. Чёрный корпус.

— Это то, ради чего вы пришли? — спросила она, кивая на портфель.

— Да, ваше высочество. Доказательства заговора против императора и наследника. Материалы, собранные за пятнадцать лет. Имена, даты, факты.

— Дайте сюда.

Арсений подал портфель. Княгиня открыла его, вынула папку, начала листать — быстро, с нарастающим интересом. Глаза её сузились, на скулах заходили желваки.

— Шульц, — сказала она, не поднимая головы. — Эраст Петрович Шульц. Я всегда знала, что он мерзавец, но, чтобы так... — Она захлопнула папку. — Вы понимаете, что этот компромат может уничтожить не только его, но и половину придворных? Здесь имена очень влиятельных людей.

— Я понимаю, ваше высочество.

— И вы всё равно отдаёте его мне?

— Я отдаю его императору. Через вас.

Княгиня усмехнулась — жёстко, без тени веселья.

— Вы наивны, Ветров. Государь не любит таких скандалов. Он предпочитает не знать о том, что творится у него под носом. Если я покажу ему эти бумаги, он разгневается. Но не на Шульца — на меня. За то, что я посмела нарушить его покой.

— Тогда, ваше высочество, мы обречены, — тихо сказал Арсений.

— Не обречены, — поправила она. — Мы просто должны действовать умнее. Шульца нельзя арестовать — его можно только переиграть. Дайте мне неделю. Я поговорю с нужными людьми. Подготовлю почву. А вы пока — не попадайтесь ему на глаза.

— Неделя, ваше высочество, это много. Шульц уже начал охоту. Мои друзья...

— Ваши друзья — ваша забота, — отрезала княгиня. — Я занимаюсь империей. А вы — собой. Всё, Ветров, вы свободны.

Арсений встал, поклонился и вышел. В приёмной, где ждали своей очереди какие-то генералы, он столкнулся с молодым человеком в мундире камер-юнкера — бледным, с бегающими глазами и нервно дёргающимся ртом.

— Вы Ветров? — спросил камер-юнкер, хватая его за рукав. — Скажите, это правда, что Шульц... что Шульц...

— Отойдите, молодой человек, — холодно сказал Арсений, освобождая руку. — Я не даю интервью.

Он вышел на улицу, вдохнул сырой ноябрьский воздух и только тогда почувствовал, как дрожат колени.

«Неделя, — подумал он. — У нас есть неделя. Или нет».

Вернувшись в убежище, Арсений застал скандал.

Лёлька, бледная, с красными пятнами на щеках, стояла посреди комнаты и кричала на Глеба. Тот сидел за столом, опустив голову, и молчал — это молчание было страшнее любых слов.

— Ты думаешь только о нём! — кричала Лёлька, указывая на вошедшего Ветрова. — О нём и о его делах! А обо мне? О ребёнке? Я уже месяц не сплю, потому что каждую ночь жду, что в дверь постучат люди Шульца!

— Лёля, — тихо сказал Глеб, — успокойся. Ты себе вредишь.

— Не смей мне говорить, что мне вредит! Это вы мне вредите! Ты и твой Ветров! Вы оба!

Арсений хотел было выйти, оставив их одних, но Лёлька заметила его движение.

— Стой, — сказала она. — Ты тоже останься. Ты должен это слышать.

Она перевела дыхание, провела рукой по лицу — жест усталой, измученной женщины, которую жизнь загнала в угол.

— Я люблю тебя, Глеб, — сказала она, уже спокойнее. — Я люблю тебя больше жизни. Но я не могу больше жить в этом аду. Каждый день — страх. Каждая ночь — кошмары. Я не знаю, чем это кончится, но я не хочу, чтобы мой ребёнок родился в подвале, под свист пуль.

— Не родится, — сказал Глеб. — Мы уйдём. В Саратов, в Нижний, куда угодно. Как только кончится это дело.

— А когда оно кончится? — Лёлька посмотрела на Арсения. — Скажи, Ветров. Когда? Через месяц? Через год? Никогда? Такие дела не кончаются. Они только обрастают новыми тайнами, новыми заговорами, новыми трупами.

Арсений молчал. Что он мог ответить? Она была права. Он знал, что она права, и от этого становилось только горше.

— Я завтра уезжаю, — сказала Лёлька. — В Саратов, к матери. Поживу там, пока не рожу. А вы здесь делайте что хотите.

— Лёля, — Глеб встал, подошёл к ней, взял за руки. — Не уезжай. Я не выдержу без тебя.

— А я не выдержу без тебя, — ответила она, и слёзы, которые она сдерживала так долго, наконец потекли по её щекам. — Я боюсь, Глеб. Я боюсь, что, когда я вернусь, тебя уже не будет.

— Буду, — сказал он. — Клянусь.

Они обнялись и долго стояли так, не говоря ни слова. Арсений тихо вышел из комнаты, притворив за собой дверь.

На кухне Колька чистил револьвер, глядя на него с молчаливым сочувствием.

— Тяжело, — сказал кузнец.

— Да, — кивнул Арсений. — Тяжело.

— Ты не виноват, — добавил Колька. — Они сами выбрали.

— Выбрали меня, — поправил Арсений. — А я их подвёл.

Он сел на табурет, обхватил голову руками. Джек подошёл, положил морду на колени. Пёс не умел говорить, но умел быть рядом — и это было сейчас важнее любых слов.

На следующий день Арсений, Глеб и Колька разрабатывали план.

Карта Петербурга была расстелена на столе, исчерчена красными и синими линиями. На ней — дом Шульца на Английской набережной, известные явки заговорщиков, пути отхода, подземные ходы.

— Мы не можем ждать неделю, — сказал Арсений. — Шульц узнает, что я был у княгини. Он поймёт, что я передал ей документы. И тогда он нанесёт удар — либо по нам, либо по ней.

— Что ты предлагаешь? — спросил Глеб.

— Ночной обыск в доме Шульца. У него есть кабинет, где он хранит самые важные бумаги. Если мы их найдём — сможем передать прямо императору, минуя княгиню.

— А если не найдём? — спросил Колька.

— Тогда мы подставили себя и провалили всё дело.

— Рискованно, — сказал Глеб.

— Рискованно, — согласился Арсений. — Но выбора нет.

Они спорили до вечера. Глеб настаивал на том, чтобы привлечь полицию — но полиция была куплена Шульцем. Колька предлагал просто похитить Шульца и выбить из него показания — но это было уголовное преступление, и оно бы разрушило всё дело в суде. Арсений стоял на своём: ночной обыск, тихо, без свидетелей, с использованием подземного хода, который указал Панкратий.

— Я пойду один, — сказал он.

— Нет, — отрезал Глеб. — Мы идём все трое.

— А если кто-то попадётся?

— Значит, попадёмся все, — усмехнулся Колька. — Так веселее.

Фёкла, узнав о плане, всплеснула руками:

— Безумцы! Вас же убьют!

— Не убьют, — ответил Арсений. — Мы умнее.

— Умные в могилах лежат, — проворчала она, но перечить не стала.

В ночь на 10 ноября они собрались у чёрного входа в дом Шульца. Панкратий, который всё это время изучал систему канализации под Английской набережной, показал лаз — узкий, грязный, пахнущий тиной и крысиным помётом.

— Там, — сказал он, указывая на железную решётку. — Пролезете, потом налево, через подвал, потом вверх по лестнице. Кабинет — на втором этаже, угловая комната.

— Ты с нами? — спросил Арсений.

— Нет, — Панкратий затряс головой. — Я своё отбоялся. Я лучше здесь, наверху, покараулю.

— Трус, — буркнул Колька.

— Осторожный, — поправил Панкратий. — Дожил до пятидесяти лет не потому, что геройствовал.

Они полезли в лаз. Впереди — Колька, за ним — Глеб, последним — Арсений. Джек остался наверху с Фёклой — пёс не пролез бы в этот тесный проход.

В подвале было темно и сыро. Стены сочились влагой, пол был скользким, пахло канализацией и чем-то сладковатым — то ли гнилью, то ли старым вином.

— Свет, — прошептал Глеб.

Арсений зажёг керосиновый фонарь — маленький, с прикрытым огнём. Тени заплясали по стенам, выхватывая из темноты старые бочки, сломанные стулья и чьи-то кости (крысиные? человеческие? — лучше было не думать).

— Тише, — сказал Колька, приложив палец к губам.

Наверху слышались шаги. Кто-то ходил по дому — размеренно, спокойно. Охрана? Хозяин? Прислуга?

— Ждём, — прошептал Арсений.

Ждать пришлось долго. Шаги затихали, потом возобновлялись, потом снова затихали. Наконец всё стихло. Арсений кивнул — пора.

Они поднялись по каменной лестнице, вышли в холл. Дом был погружён во тьму, только где-то наверху горела свеча — в кабинете. Арсений двинулся первым, осторожно ступая по паркету.

Кабинет был открыт.

Они вошли. Большая комната с высокими окнами, занавешенными плотными шторами. Письменный стол, заваленный бумагами. Сейф в углу — старый, шведский, но надёжный.

— Сейф, — сказал Колька. — Надо взламывать.

— Не надо, — ответил Глеб, подходя к столу. — Бумаги здесь. — Он показал на папку с сургучной печатью. — «Совершенно секретно. Лично Шульцу».

Арсений взял папку, засунул в мешок. В этот момент в дверях зажегся свет.

— Стоять, — раздался спокойный, насмешливый голос. — Руки за голову.

Они обернулись. На пороге стоял сам Шульц — в халате поверх пижамы, с револьвером в руке. За его спиной — двое охранников с винтовками.

— Я ждал вас, Ветров, — сказал Шульц, улыбаясь. — И вы пришли. Как мило.

— Откуда вы знали? — спросил Арсений, не поднимая рук.

— Панкратий, — ответил Шульц. — Ваш верный Панкратий. Он пришёл ко мне вчера вечером и всё рассказал. За деньги, разумеется. За небольшие деньги. Люди так легко продаются, не правда ли?

Глеб выругался сквозь зубы. Колька шагнул вперёд, заслоняя собой Арсения.

— Не двигаться, — рявкнул Шульц. — Я пристрелю вас, как собак.

— А документы? — спросил Арсений. — Вы их тоже пристрелите? Они у меня в руках. Если вы нас убьёте, они исчезнут. Навсегда.

Шульц задумался. Потом усмехнулся.

— Умный ход, Ветров. Но бесполезный. Я всё равно найду документы. Даже если вы их сожжёте — у меня есть копии.

— Нет у вас копий, — сказал Арсений. — Эти бумаги — единственные. И они уйдут со мной в могилу.

— Тогда придётся вас пытать, — пожал плечами Шульц. — Но здесь, в кабинете, неудобно. Пройдёмте в подвал. Там просторнее.

Охранники схватили их, вывели из кабинета. Арсений, Глеб и Колька не сопротивлялись — бесполезно. Но в душе Арсений лихорадочно искал выход.

В подвале было холодно и грязно. Их привязали к стульям — руки за спиной, ноги к ножкам. Шульц стоял напротив, заложив руки за спину, и смотрел на них с любопытством коллекционера, разглядывающего редкие экспонаты.

— Итак, господа, — сказал он. — У нас есть два пути. Либо вы говорите, где спрятали остальные документы (потому что я знаю, что вы не всё принесли с собой), и я отпускаю вас. Либо вы молчите, и я убиваю вас одного за другим, начиная с лекаря.

— Вы не убьёте, — сказал Глеб. — Вы блефуете.

— Хотите проверить? — Шульц кивнул охраннику. Тот вынул нож, подошёл к Глебу.

— Стойте, — сказал Арсений. — Я скажу. Документы у Фёклы, в чайной. Под половицей, в подвале.

— Врёте, — спокойно ответил Шульц. — Фёклу мы обыскали три дня назад. Ничего не нашли.

— Вы плохо искали.

— Мы искали профессионально, — усмехнулся Шульц. — Ещё раз: где документы?

Арсений молчал. Он знал, что, если скажет правду — они все умрут. Если будет молчать — умрут тоже, но позже.

— Режьте, — сказал Шульц охраннику. — Начинайте с пальцев.

Охранник взял руку Глеба, разжал пальцы. Глеб побледнел, но не издал ни звука.

В этот момент раздался выстрел. Охранник вскрикнул, выронил нож, схватился за плечо.

— Всем стоять! — раздался женский голос. — Полиция!

В подвал влетела Лёлька — с револьвером в руке, с перекошенным от ярости лицом. За ней — Фёкла и Джек. Пёс бросился на второго охранника, сбил его с ног, вцепился в горло.

— Не стреляйте! — закричал Шульц, поднимая руки.

— Поздно, — прошипела Лёлька. — Всё кончено.

Она выстрелила в потолок — пуля отскочила рикошетом и застряла в балке. Шульц, воспользовавшись суматохой, рванул к двери и исчез.

— Не уйдёт! — крикнул Колька, разрывая верёвки. — За ним!

Но Шульца уже след простыл.

Они выбрались на улицу. Лёлька опустила револьвер, руки её дрожали.

— Вы как? — спросила она, глядя на Глеба.

— Живы, — ответил он, обнимая её. — А ты? Ты зачем сюда пришла? Ты на восьмом месяце!

— А я не могла сидеть и ждать, — сказала она, и слёзы потекли по её лицу. — Я же знала, что вы полезете в эту авантюру. Я пришла за вами.

— А Фёкла? — спросил Арсений.

— А я за ней, — ответила Фёкла. — Она мне позвонила, сказала, что вы в беде. Я Джека взяла — и сюда. Панкратий нас провёл через чёрный ход, пока Шульц с вами возился. Панкратий, кстати, где? — Она огляделась.

Панкратий стоял в стороне, бледный, трясущийся.

— Простите, — прошептал он. — Я не хотел... Я испугался... Он обещал мне... — Он осекся, встретив взгляд Арсения.

— Потом поговорим, — холодно сказал Ветров. — Сейчас — уходим. Шульц может вернуться с подкреплением.

Они сели в экипаж, который ждал у ворот — Лёлька предусмотрительно наняла извозчика. Джек вскочил первым, за ним — Глеб, Лёлька, Фёкла. Арсений задержался на секунду, глядя на особняк, где только что чуть не погиб.

— Ветров, быстрее! — крикнул Глеб.

Арсений прыгнул на подножку, и экипаж рванул с места. Вслед им неслись свистки — полиция, которой Шульц успел позвонить.

— План провалился, — сказал Арсений, глядя на убегающий дом. — Но мы живы. Это главное.

— Живы, — повторил Глеб, прижимая к себе Лёльку. — И это главное.

Джек лизнул руку хозяина. Пёс не понимал, что произошло, но знал одно: они снова вместе. И это — всё, что нужно.

Утром следующего дня газеты вышли с сенсацией:

«НОЧНОЙ ПЕРЕСТРЕЛКА В ОСОБНЯКЕ ШУЛЬЦА. ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ ВЕТРОВ ОБВИНЯЕТСЯ В НАПАДЕНИИ».

— Врут, — сказал Арсений, бросая газету на стол. — Всё врут.

— Ничего, — ответила Фёкла, разливая чай. — Мы тоже врать умеем. Победит тот, кто врёт лучше.

Они сидели в новом убежище — заброшенном доме на Васильевском острове, который Колька нашёл через знакомых докеров. Сыро, холодно, но безопасно. По крайней мере, пока.

Арсений посмотрел на папку с документами — ту самую, которую он вынес из кабинета Шульца. Она лежала на столе, залитая воском от свечи, перевязанная бечёвкой.

— Что в ней? — спросил Глеб.

— Не знаю, — ответил Арсений. — Боюсь открывать.

— Почему?

— Потому что если там не то, что мы ищем, — мы проиграли.

— А если то? — спросила Лёлька.

— Тогда мы выиграли, — сказал Арсений. — Но слишком дорогой ценой.

Он развязал бечёвку, открыл папку и начал читать.

Комната замерла. Слышно было, как скребутся за стеной крысы и как Фёкла тихонько шепчет молитву.

Арсений читал долго. Потом поднял голову.

— Здесь всё, — сказал он. — Имена, даты, свидетельства. Шульц — это не главный. За ним кто-то стоит. Кто-то из самых верхов. И мы должны найти его, прежде чем он найдёт нас.

Джек гавкнул — тревожно, предупреждающе.

— Война продолжается, — сказал Арсений. — И похоже, она только начинается.

Глава 5.

Утро 12 ноября 1913 года Арсений Ветров встретил в промозглом подвале на Васильевском острове, при свете керосиновой лампы, которая коптила и чадила так, что через час начинало слезиться в глазах. Документы Шульца были разложены на столе — тридцать семь листов, исписанных убористым почерком, с пометками на полях, с подчёркиваниями, с восклицательными знаками, которые выдавали нервный, подозрительный характер их владельца.

Арсений перечитывал их уже в четвёртый раз, и каждый раз находил что-то новое. Имена, которые он знал: барон фон Берг, генерал Кондратенко, полковник Веселовский. И имена, которые он встречал впервые: князь Щербатов, граф Игнатьев, некий «Б.Ф.» — тот самый «Б.Ф.», который фигурировал в телеграммах годичной давности. Но главное — в конце, на последней странице, каллиграфическим почерком, выведенным с особым тщанием, было написано:

«Куратор всей операции — лицо, приближённое к императору. Имя — в зашифрованном конверте. Вскрыть только после моего приказа. Э.Ш.»

Конверт, о котором шла речь, исчез. Шульц, убегая из особняка, успел прихватить его с собой или уничтожил. Без этого конверта все бумаги превращались в груду бесполезной макулатуры — доказательства без главного свидетеля.

— Всё зря, — сказал Арсений, отодвигая папку. — Мы поймали тень, а не тело.

— Что значит — зря? — Глеб поднял голову от медицинского журнала, который читал при свете свечи. — Здесь же десятки имён. Это можно передать в прокуратуру!

— Передай. Они скажут: «Спасибо, мы разберёмся». И никого не тронут, потому что за каждым из этих имён стоит человек с властью и деньгами. А Шульц, если его поймают, откупится. Или сбежит. У него, видимо, везде друзья.

— Не везде, — возразила Лёлька, которая сидела у окна, вглядываясь в серую мглу. — Один человек у него не друг. Тот, чьё имя в зашифрованном конверте. Если этот человек узнает, что Шульц собирал на него компромат, он сам его уничтожит.

— И как мы ему сообщим? — спросил Колька, ворочавший угли в маленькой печурке. — Позвоним по телефону: «Здравствуйте, вы не знаете, кто тут главный заговорщик? Ах, вы сами? Ну, тогда до свидания»?

— Нам нужен кто-то изнутри, — сказал Арсений. — Кто-то, кто знает тайны двора и готов их раскрыть.

— Челищев? — предположил Глеб.

— Челищев пропал. После того как дал нам адрес Струкова, его никто не видел. Убили или схоронили.

— Тогда княгиня, — сказала Фёкла, входя с миской горячего супа. — Великая княгиня Мария Павловна. Она обещала помочь.

— Она просила неделю. Прошло три дня. — Арсений покачал головой. — Неделя — это много. Шульц не будет ждать.

Он взял ложку, сделал глоток, но вкуса не почувствовал. В голове крутилась одна мысль: кто этот неуловимый «Б.Ф.»? И зачем ему понадобился заговор, который мог уничтожить империю?

В полдень прибежал Панкратий — запыхавшийся, мокрый, с перекошенным от страха лицом.

— Беда! — закричал он с порога. — Обыски! Повсюду обыски! Полиция ищет вас! Расклеили портреты по всему городу! Награда — пять тысяч рублей за информацию!

Арсений встал, подошёл к окну, осторожно отодвинул занавеску. На улице было пусто — только ветер гонял по мостовой мусор. Но откуда-то издалека, с Большого проспекта, доносился свисток — полицейский, деловитый, настойчивый.

— Сколько у нас времени? — спросил он.

— Час, — ответил Панкратий. — Может, два. Я слышал, они идут по дворам, проверяют каждый подвал.

— Нужно уходить, — сказал Глеб.

— Куда? — спросила Лёлька. — Везде ищут.

— Есть одно место, — неожиданно произнёс Колька. — Моя кузница. Старый немец, у которого я работаю, не выдаст. Он русских не любит, полицию — тем более. Мы можем спрятаться у него в подвале.

— А если он всё-таки выдаст? — спросила Фёкла.

— Тогда мы у него же и сгорим, — усмехнулся кузнец. — Но рискнуть стоит.

Они собрались за десять минут — документы, оружие, немного еды. Арсений сунул браунинг в карман, папку с бумагами — в рюкзак. Джек, чувствуя тревогу, нервничал, метался по комнате, пока Глеб не взял его на поводок.

— Идём, — сказал Арсений, открывая дверь.

Они вышли на улицу и сразу нырнули в переулок, где их скрыли густые тени доходных домов.

Кузница располагалась на Малом проспекте, в старом каменном здании с коваными воротами. Немец, хозяин, — господин Шульц (однофамилец? или родственник? — Колька уверял, что нет, просто фамилия распространённая) — оказался высоким сухопарым стариком с седыми усами и вечно недовольным лицом. Он выслушал Колькину просьбу, помолчал, почесал затылок и сказал:

— Прятать русских — себе дороже. Но раз ты, Колька, хороший работник, и жена у тебя... — он покосился на Лёльку, — на сносях, пусть пересидят. Только тихо. Как мыши.

— Спасибо, герр Шульц, — сказал Колька.

— Не благодари. Я старый, мне терять нечего. А у тебя впереди жизнь.

Подвал у немца оказался чистым, сухим, с цементным полом и старыми кожаными креслами, которые он выбросил из дома, но не выбросил до конца — так и стояли в углу, ожидая своего часа. Фёкла тут же развела керосинку, поставила греться чайник. Лёлька, уставшая от перехода, легла на матрас, который Колька принёс из кузницы, и закрыла глаза.