«Литейный мост». Книга 2. Чёрный корпус.

— Слушай, — сказал он. — Я передумал. Ты не должен больше участвовать в этом деле.

— Что? — Глеб опешил. — С какой стати?

— С такой, что у тебя скоро родится ребёнок. Если нас поймают — тебя посадят. Или убьют. Лёлька останется одна с младенцем. Ты этого хочешь?

— А ты хочешь, чтобы я сидел в стороне, пока Шульц убивает людей? — Глеб повысил голос. — Я врач, Арсений. Я давал клятву — спасать жизни. Как я могу спасать их, если не буду мешать тем, кто эти жизни отнимает?

— Ты спасёшь больше жизней, если останешься жив и будешь лечить больных, — возразил Арсений. — А здесь — не твоя война.

— Это война всех, кто не хочет жить в полицейском государстве, — отрезал Глеб. — Не отстраняй меня, Ветров. Не имеешь права.

Повисла пауза. Арсений слышал в трубке дыхание друга — частое, взволнованное.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но если будет опасность — уходи. Не геройствуй. Понял?

— Понял. А ты тоже — не геройствуй.

Они попрощались. Арсений вышел из будки, и холодный ветер ударил в лицо, освежая, отрезвляя. На Невском зажглись фонари — жёлтые, тусклые, как глаза старого больного зверя.

«Может, я и правда сошёл с ума, — подумал он. — Втягиваю друзей в смертельную авантюру. Рискую их жизнями. Их семьями. Ради чего? Ради правды? Но будет ли кому-то легче от этой правды, если мы все погибнем?»

Он не знал ответа. И шёл вперёд, потому что остановиться было нельзя.

Через два дня слух сработал.

В чайную «У Золотого льва» заявились двое. Не полицейские — дорого одетые, с барскими замашками, но с той особой, цепкой породой, которая выдаёт людей, привыкших командовать. Они спросили Фёклу:

— Где Ветров?

— Не знаю, господа хорошие, — ответила она, притворно крестясь. — Исчез, как сквозь землю провалился. Может, его убили?

— Не притворяйтесь, — сказал один, повыше, с бакенбардами. — Вы знаете, где он. И вы знаете, где шкатулка.

— Какая шкатулка, золотце? — Фёкла захлопала ресницами. — У меня своих шкатулок полон сундук. С тряпками. Может, вам их показать?

— Ветров, не играйте с нами, — второй, с лицом-кирпичом, шагнул вперёд. — Отдайте шкатулку — и мы уйдём. Не отдадите — ваша чайная сгорит. Вы сгорите. И все ваши половые сгорят.

Фёкла побледнела, но выдержала.

— Не пугайте, батюшка, — сказала она твёрдо. — Я пуганая. Меня и барон пугал, и Огульцов, и другие разные... А я всё стою и чай разливаю. Так что идите, откуда пришли, и передайте своим хозяевам: шкатулки у нас нет. И Ветрова нет. А если найдётся — мы его сами в полицию сдадим.

Незнакомцы переглянулись, что-то прошептали и ушли. Но Фёкла знала: они вернутся. И не одни.

Вечером она позвонила Арсению.

— Голубчик, — сказала она, — они приходили. Здоровенные, страшные. Шкатулку требовали. Я отбрехалась, но они не поверили. Жди гостей.

— Спасибо, Фёкла Кузьминична. Вы героиня.

— Я баба, — ответила она. — Это страшнее.

А на следующий день произошло то, чего Арсений боялся больше всего.

Лёлька, которая на восьмом месяце беременности должна была лежать в постели и пить молоко с мёдом, явилась в чайную собственной персоной. За ней — Глеб, растерянный, с красными глазами.

— Ветров, выходи, — сказала она громко, чтобы слышали все половые и посетители. — Я знаю, ты здесь.

Арсений, который в тот момент сидел в подвале, разбирая документы, услышал её голос и замер.

— Лёлечка, не надо, — уговаривал Глеб. — Вернёмся домой. Успокойся.

— Не успокоюсь! — Она сбросила его руку. — Пока этот... этот авантюрист не перестанет прятаться за чужими спинами. Ты, Ветров, думаешь, что ты герой? А я думаю, что ты трус. Потому что настоящий герой не втягивает друзей в свои авантюры. Настоящий герой защищает их. А ты что делаешь? Ты подставляешь моего мужа под пули. Подставляешь себя. И меня вместе с ребёнком!

Фёкла попыталась её утихомирить, но Лёлька отмахнулась.

— Выходи, я сказала!

И Арсений вышел.

Он поднялся из подвала, стряхивая с сюртука пыль. Лицо его было бледным, спокойным — таким спокойным, что Глеб, взглянув на него, испугался больше, чем если бы он закричал.

— Ты права, Лёля, — сказал Арсений. — Я во всём виноват. И я уйду. Не в подвал — из города. На время. Пока не уляжется.

— Куда? — спросил Глеб.

— В Саратов. К старым знакомым. Там меня не найдут.

— А как же дело?

— Дело я передаю тебе. — Арсений вынул из кармана запечатанный конверт. — Здесь все улики — копии телеграмм, список подозреваемых, план подземных ходов. Если со мной что-то случится — отдашь Гучкову. Лично в руки.

Глеб взял конверт, не зная, что сказать. Лёлька вдруг заплакала — громко, по-бабьи, закрыв лицо руками.

— Не надо в Саратов, — сказала она сквозь слёзы. — Не надо никуда. Я не хотела... я просто испугалась.

— Я знаю, — тихо ответил Арсений. — Я тоже испугался. Но бояться — не стыдно. Стыдно — не делать того, что должен.

Он надел пальто, погладил Джека, который вилял хвостом, не понимая, что происходит, и вышел на улицу.

Дождь снова пошёл — мелкий, противный. Ветров поднял воротник и зашагал в сторону Лиговского, туда, где в старых домах можно было затеряться, как иголка в стоге сена.

Вслед ему смотрели Глеб, Лёлька и Фёкла. Джек рванулся было за хозяином, но Глеб удержал его за ошейник.

— Пусть идёт, — сказал он. — Он вернётся.

— Откуда ты знаешь? — спросила Фёкла.

— Потому что он — Ветров. Он всегда возвращается.

А дождь всё лил. И тень Арсения таяла в сумерках, растворялась в серой пелене, оставляя после себя лишь мокрый след на асфальте и чувство невосполнимой потери, которое ещё предстояло осознать.

Глава 3.

Саратов встречал Арсения Ветрова промозглым ноябрьским дождём и запахом керосина, который здесь, на Волге, казалось, пропитал всё — от одежды извозчиков до хлеба в булочных. Он сошёл с поезда рано утром, когда город ещё спал, и только редкие дворники скребли мостовые, да чайки кричали над обмелевшей рекой, предвещая непогоду.

Арсений не был здесь пять лет. Пять лет — срок немалый для города, который и так-то не торопился меняться. Саратов остался прежним: такие же облупленные фасады, такие же грязные переулки, такие же купцы в картузах, снующие по торговым рядам. Но что-то неуловимо изменилось — может быть, воздух стал холоднее, или люди — злее, или просто сам Ветров стал другим, и теперь прежняя жизнь казалась ему чужой, как старый, давно не надетый сюртук.

Он поселился в маленьком номере гостиницы «Волга» на Московской улице — грязноватой, но дешёвой, с видом на пожарную каланчу. Хозяин, старый отставной унтер, узнал его по фотографиям в газетах («Это вы того барона?..»), но лишних вопросов задавать не стал — взял плату вперёд за три дня и оставил в покое.

Джек остался в Петербурге, у Фёклы. Арсений не рискнул везти пса в поезд — слишком приметно, слишком опасно. Но без собаки он чувствовал себя неуютно, будто лишился правой руки. Каждое утро он просыпался и первым делом искал глазами знакомую рыжую морду, а потом вспоминал, что Джека нет, и тяжело вздыхал.

«Главное — не задерживаться здесь, — думал он, глядя на серое волжское небо. — Несколько дней — и обратно. Глеб справится».

Но Глеб не справлялся.

В Петербурге без Ветрова дела пошли хуже некуда.

На третий день после отъезда Арсения полиция нагрянула в чайную «У Золотого льва» с обыском — на этот раз нешуточным, с понятыми, с фотографом, с понятыми из участка. Фёкла потом рассказывала: перерыли всё, нашли старый револьвер, который забыл в подсобке какой-то пьяный офицер, и составили протокол о «хранении огнестрельного оружия без лицензии».

— Глеб еле отмазал меня от ареста, — говорила она в телефонной трубке Арсению, и голос её дрожал. — Сказал, что это я нашла револьвер в мусорном баке и хотела сдать полиции. Следователь не поверил, но отпустил — боялся скандала. А в участке сказали: «Передайте вашему Ветрову, чтобы сдался сам, а то мы будем давить всех по очереди».

— Не сдамся, — ответил Арсений. — Держитесь, Фёкла Кузьминична.

— Держусь, голубчик, — вздохнула она. — Только силы уже не те. Старая я стала для таких драк.

Лёлька, несмотря на поздний срок беременности, не сидела сложа руки. Она уволилась с почтамта (после того, как начальник намёкнул, что «женщинам в положении лучше не рисковать») и теперь работала на дому — расшифровывала телеграммы для частных клиентов, благо талант у неё был, а связи остались.

Однажды вечером, когда Глеб был в госпитале, она сидела за столом и разбирала очередную порцию перехваченных депеш. Среди обычной рутины — заказы на муку, переводы денег, любовные послания — попалась одна, зашифрованная старым дипломатическим кодом, который она хорошо помнила по прошлому делу.

Лёлька надела очки, пододвинула лампу и начала расшифровывать.

Через час она поняла, что держит в руках не просто телеграмму — это был приговор.

«Оперативная группа „Стерх“, — гласил текст после расшифровки. — Всем исполнителям. Поступил приказ от Э.П.Ш. Ликвидировать Ветрова А.П. и его сообщников в полном составе до 15 ноября с. г. Средства любые. Приоритет — высокий. Связной — полковник С. Лучше — инсценировка несчастного случая. Подтверждение исполнения — до 16 ноября».

Лёлька перечитала текст трижды, потом медленно отложила бумагу и вышла на кухню. Руки её дрожали. Она налила себе воды из графина, выпила залпом, и только тогда позволила себе заплакать — тихо, без звука, чтобы не разбудить соседей.

Потом она взяла себя в руки, вытерла слёзы и позвонила Глебу в госпиталь.

— Ты нужен, — сказала она. — Срочно. Приезжай.

Через час Глеб был дома. Прочитав телеграмму, он побледнел, но не растерялся.

— Нужно предупредить Ветрова, — сказал он. — Он в Саратове, не знает, что на него охота открыта.

— Я уже послала телеграмму, — ответила Лёлька. — На гостиницу «Волга». Условным кодом. Он поймёт.

— Ты у меня умница, — Глеб поцеловал её в лоб. — Но этого мало. Нужно действовать здесь. Шульц не успокоится, пока не перебьёт всех. Надо найти его раньше, чем он найдёт нас.

— Как?

— Через Челищева. Того самого двойного агента. Он должен знать, где сейчас Шульц и что он замышляет.

— А если Челищев снова на их стороне?

— Тогда мы погибли, — просто сказал Глеб. — Но рискнуть стоит.

В ту же ночь Глеб вышел на связь с Челищевым через тайный канал, который они оставили после прошлого дела — знакомый аптекарь на Садовой, который держал в подсобке телефон и никому не задавал лишних вопросов.

Челищев пришёл через час — бледный, осунувшийся, с чёрной повязкой на левом глазу (потерял? подбит? Глеб не решился спросить). Он огляделся, убедился, что за ним нет слежки, и только тогда заговорил:

— Я знаю, зачем вы меня вызвали. Шульц объявил охоту на Ветрова. Приказ подписан лично им. Исполнители — из бывших офицеров, преданных ему ещё со времён барона.

— Кто именно? — спросил Глеб.

— Вы не будете их знать. Это люди без лиц, без имён, без прошлого. Они работают за деньги. И они не остановятся.

— А что Шульц? Где он сейчас?

— В Царском Селе. Официально — инспектирует охрану. Неофициально — готовит покушение на наследника. В этом я уверен на сто процентов.

— Доказательства есть?

— Нет. Но есть улики. — Челищев вынул из внутреннего кармана маленький конверт, положил на стол. — Это список офицеров, которые входят в заговор. Я украл его из сейфа Шульца перед тем, как уйти. Если Ветров найдёт способ передать этот список императору — Шульцу конец.

— Передаст, — сказал Глеб. — Мы передадим.

Челищев посмотрел на него с сомнением.

— Вы не Ветров, — сказал он. — Вы хороший человек, лекарь Есенич, но вы не сыщик. А здесь нужен сыщик. Ветров должен вернуться.

— Вернётся, — пообещал Глеб. — Но сначала мы должны обеспечить его безопасность.

— Как? — усмехнулся Челищев. — Вы собираетесь арестовать всю банду Шульца своими силами?

— Может быть, — сказал Глеб, хотя в голосе его не было уверенности. — А что, есть другие варианты?

Челищев задумался. Потом вдруг резко поднялся.

— Есть один человек, — сказал он. — В Саратове. Старый знакомый вашего Ветрова. Полковник в отставке, бывший начальник жандармского управления. Он может дать убежище Арсению на первое время. И у него есть архив — всё, что копилось за годы. Там могут быть сведения на Шульца.

— Как его зовут?

— Евгений Николаевич Струков. Живёт на Покровской улице, дом 7. Скажете, что от меня. Он поймёт.

Челищев ушёл так же внезапно, как появился. Глеб остался сидеть за столом, глядя на список офицеров-заговорщиков. Бумага была старой, пожелтевшей, с пятнами воска — видно, долго лежала в тайнике.

— Что будем делать? — спросила Лёлька, выходя из спальни.

— Я позвоню Ветрову, — сказал Глеб. — И он вернётся. А пока — будем держаться.

Он взял телефонную трубку и набрал номер саратовской гостиницы «Волга». Долго ждал, пока соединят, потом услышал знакомый голос:

— Ветров слушает.

— Арсений, — сказал Глеб. — У меня для тебя новости. Хорошие и плохие. С какой начать?

— С плохих, — ответил Ветров.

— На тебя объявлена охота. Шульц приказал убить тебя до пятнадцатого ноября.

В трубке повисла тишина. Потом Ветров заговорил — спокойно, будто речь шла о погоде:

— А хорошие?

— У нас есть список заговорщиков. И есть человек в Саратове, который может дать тебе убежище. Полковник Струков. Знаешь такого?

— Струков? — В голосе Арсения промелькнуло что-то похожее на удивление. — Струков — это бывший начальник моего учителя, Модеста Ильича. Я о нём слышал, но не знаком.

— Теперь познакомишься. Он ждёт тебя завтра утром. Адрес — Покровская, 7.

— Хорошо, — сказал Арсений. — Приду. А вы там будьте осторожны. Не геройствуйте без меня.

— Постараемся, — усмехнулся Глеб. — Но без обещаний.

Он положил трубку и посмотрел на Лёльку. Та стояла в дверях, прижимая руки к животу, и глаза её были полны слёз.

— Всё будет хорошо, — сказал Глеб, подходя и обнимая жену. — Всё будет хорошо. Ты увидишь.

— Я боюсь, — прошептала она. — Не за себя — за тебя. И за него. — Она кивнула на телефон. — И за ребёнка. Я не хочу, чтобы он рос без отца.

— Не вырастет, — твёрдо сказал Глеб. — Мы все будем живы. И Шульц ответит за свои преступления.

Они стояли так долго, слушая, как за окном шумит ночной Петербург — этот огромный, равнодушный город, который никогда не спит и никогда не плачет.

Утром Арсений отправился на Покровскую улицу.

Дом 7 оказался старым двухэтажным особняком с колоннами и облупившейся штукатуркой. За кованой оградой — запущенный сад, где среди голых ветвей сидели вороны и каркали, будто предупреждая о чём-то.

Арсений поднялся на крыльцо, потянул за шнур звонка. Где-то внутри глухо зазвенел колокольчик. Через минуту дверь открыл старый слуга в ливрее — сгорбленный, с бельмом на глазу, но выправка выдавала в нём бывшего солдата.

— Вам кого? — спросил он хрипло.

— Полковника Струкова. Я от Челищева.

Слуга молча посторонился, пропуская Арсения внутрь.

Особняк внутри оказался больше, чем казался снаружи. Высокие потолки, лепнина, старинная мебель — всё говорило о былом богатстве, давно ушедшем, оставшемся в прошлом веке. В воздухе пахло пылью, старыми книгами и чем-то ещё — временем, может быть, или увяданием.

Полковник Струков ждал в кабинете — на втором этаже, у камина, в котором горели дрова, несмотря на ранний час. Это был старик лет семидесяти, сухонький, с орлиным носом и пронзительно-синими глазами, которые, казалось, видели насквозь. Он сидел в кресле, укрыв ноги пледом, и держал на коленях толстую папку с бумагами.

— Ветров, — сказал он, не вставая. — Проходите, садитесь. Чай будете?

— Спасибо, не откажусь.

Старик кивнул слуге, и тот бесшумно исчез, чтобы через минуту появиться с подносом и фарфоровым чайником.

— Я много слышал о вас, — сказал Струков, пока слуга разливал чай. — И от Модеста Ильича, и от других. Вы раскрыли дело барона. Это было смело. Но теперь вы взялись за тех, кто стоит за бароном, а это, знаете ли, совсем другая высота.

— Я не берусь, полковник, — ответил Арсений, принимая чашку. — Меня втянули. Нестеров, Кандидов, шкатулка... Я просто пытаюсь выжить.

— Выжить, защищая других? — Струков усмехнулся. — Это называется не выживанием, а долгом. Но оставим философию. У меня есть то, что вам нужно. — Он похлопал по папке. — Архив. Все донесения, рапорты, секретные бумаги за тридцать лет. В том числе — на вашего врага.

— На Шульца?

— На Шульца, — кивнул Струков. — Эраст Петрович Шульц начинал у нас, в жандармском управлении. Был подающим надежды офицером. Но быстро понял, что честная служба не приносит ни денег, ни чинов. И перешёл в Министерство двора, где его таланты — интриги, подлог, шантаж — оказались востребованы. Я собирал на него досье пятнадцать лет. Всё, что вы найдёте в этой папке, может отправить Шульца на каторгу. Или на виселицу.

— Почему вы не передали это в прокуратуру? — спросил Арсений.

— А кому? — горько усмехнулся старик. — Прокуроры у нас либо куплены, либо запуганы. А те, кто честен, не имеют власти. Я ждал человека, который сможет использовать эти бумаги с умом. Кажется, дождался.

Он протянул папку Арсению. Тот взял — она была тяжёлой, почти неподъёмной.

— Здесь всё, — сказал Струков. — Имена, даты, факты. Доказательства того, что Шульц долгие годы работал на германскую разведку. Что он завербовал барона. Что он готовил покушение на наследника. Если вы донесёте это до императора — вы спасёте не только себя, но и Россию.

— А если не донесу? — спросил Арсений.

— Тогда вы погибнете. И ваши друзья — тоже. И Шульц останется у власти. Выбирайте.

Арсений поднялся, прижимая папку к груди.

— Я выбрал, — сказал он. — Спасибо, полковник.

— Не благодарите, — ответил Струков. — Просто сделайте то, что должны. И постарайтесь выжить. Вам ещё рано умирать.

В тот же вечер Арсений сел на поезд до Петербурга. С собой — папка Струкова, план подземных ходов и список заговорщиков, переданный Челищевым. Три килограмма бумаги, которые могли изменить судьбу империи.

Он ехал в купе второго класса, один — попутчиков не было, и это было к лучшему. За окном проплывали заснеженные поля, чёрные деревья, редкие огоньки станций. Где-то там, в Петербурге, его ждали друзья. И враги.

«Что я им скажу? — думал Арсений. — Пришёл? Вернулся? Простите, что бросил?»

Он не знал. Но знал, что должен.

В тамбуре было холодно, пахло мазутом и железом. Арсений стоял у окна, курил и смотрел, как ночь медленно уступает место серому, нерешительному утру.

Поезд стучал колёсами, отсчитывая вёрсты. До Петербурга оставалось шесть часов.

А в Петербурге, в этот самый момент, Глеб и Лёлька сидели на кухне и пили чай, молча, глядя друг на друга. Телефон молчал. Тишина была тревожной.

— Он вернётся, — сказала Лёлька.

— Вернётся, — кивнул Глеб.

И они ждали.

На вокзале Арсения встречал Колька. Кузнец стоял у выхода с перрона, огромный, как скала, в кожаном фартуке поверх тулупа. Увидев Ветрова, он молча кивнул, взял у него папку и сказал:

— Идём. Экипаж ждёт.

— Что новости? — спросил Арсений, садясь в пролётку.

— Плохие, — ответил Колька, кидая папку на сиденье. — Фёклу вызывали в участок, допрашивали шесть часов. Вернулась в слезах, но не сдалась. Чайную опечатали — якобы за антисанитарию. Панкратия забрали в полицию как свидетеля, избили, но отпустили. Глеба сегодня вызывали к прокурору. Допрашивали про тебя. Он молчал. Сказал, что ничего не знает.

— А Лёлька?

— Лёлька в порядке. Ребёнка бережёт. Но она на восьмом месяце, Арсений, ей нельзя волноваться. А тут такое...

Арсений закрыл глаза.

— Всё из-за меня, — сказал он. — Я втянул всех. Я должен был остаться.

— Ты должен был уехать, — возразил Колька. — Иначе тебя бы убили. А так — живой. И с бумагами. Значит, есть шанс.

— Есть ли?

— Есть, — твёрдо сказал Колька. — Пока мы дышим — есть.

Лошади рванули по мокрой мостовой. Город проплывал мимо — серый, промозглый, враждебный. Но в душе у Арсения теплилась маленькая, упрямая искра надежды.

Он вернулся. И это было главное.

Вечером они собрались в маленькой комнате, которую снял Колька на окраине — подальше от глаз полиции. Фёкла, Глеб, Лёлька, Панкратий, сам Арсений. Джек, которого наконец привели, бросился к хозяину, виляя хвостом, и долго лизал ему руки, будто извиняясь за то, что не уберёг.

— Тише, пёс, — сказал Арсений, обнимая Джека. — Тише. Я тоже рад тебя видеть.

— Ну, рассказывай, — сказал Глеб, садясь напротив. — Что ты привёз?

Арсений выложил на стол папку Струкова. Бумаги заняли полстола.

— Это досье на Шульца, — сказал он. — За пятнадцать лет. Здесь — доказательства его связей с германской разведкой, подлогов, шантажа, подготовки покушений. Если мы передадим это императору, Шульц полетит.

— А как мы передадим? — спросила Фёкла. — Нас к императору не пустят. Нас даже к его лакею не пустят.

— Через Гучкова, — сказал Глеб. — Он военный министр. У него есть доступ.

— Гучков сейчас не в фаворе, — возразил Модест Ильич, вошедший минуту назад и молча слушавший. — Император ему не доверяет после дела барона. Гучкова самого подозревают в связях с заговорщиками.

— Тогда через кого? — спросил Арсений.

— Через великую княгиню Марию Павловну, — неожиданно сказала Лёлька. — Я перехватила её телеграмму неделю назад. Она в ссоре с императрицей, но у неё есть доступ к государю. И она ненавидит Шульца — он опорочил её друга.

— Ты уверена? — спросил Глеб.

— Уверена, — кивнула Лёлька. — Я расшифровала. В телеграмме было: «Шульц — яд при дворе. Надо срочно что-то делать. Я готова помочь».

Арсений посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты, Лёля, — сказал он, — настоящий сыщик. Лучше меня.

— Я женщина, — усмехнулась она. — Нам по статусу положено быть хитрее.

— Тогда решено, — сказал Арсений. — Завтра я иду к великой княгине. Передаю ей документы. А вы — держите оборону. Шульц не успокоится, пока не узнает, что я в Петербурге.

— А если он узнает? — спросил Панкратий.

— Тогда начнётся охота, — ответил Ветров. — И мы будем либо охотниками, либо дичью. Выбирать не приходится.

Джек гавкнул — звонко, решительно. Пёс был готов.

Все были готовы.

А за окном занимался новый день — холодный, туманный, полный опасностей и надежд.

Глава 4.

Великая княгиня Мария Павловна принимала в своих апартаментах в Мраморном дворце — холодных, высоких, с лепными потолками, на которых застыли обнажённые амуры, и с окнами, выходящими на Неву. Арсений Ветров, пропущенный через три кордона лакеев и адъютантов, вошёл в гостиную, пахнущую дорогими духами и увядающими цветами, и увидел женщину, которая, казалось, состояла из одних нервов и кружев.

Княгине было под пятьдесят, но она выглядела моложе — спасибо французской косметики и строгому режиму. Худое, породистое лицо с высокими скулами и насмешливыми глазами, седые волосы, уложенные в замысловатую причёску, и тонкие, унизанные кольцами пальцы, которые она постоянно ломала, будто молилась сама себе.

— Господин Ветров, — сказала она, не вставая с кушетки. — Мне много говорили о вас. И хорошего, и дурного. Надеюсь, вы оправдаете моё любопытство.

— Постараюсь, ваше высочество, — ответил Арсений, кланяясь.

— Садитесь. Не стойте столбом.

Он сел на край стула, положив на колени портфель с документами. Княгиня проследила за его движением цепким взглядом.