СТЁРТАЯ

Потом открыла заметки. Набрала сообщение. Не N — самой себе. Чтобы запомнить. Чтобы не забыть, кто она и почему она это делает.

«Я приду. Но если это ловушка — я найду способ уничтожить тебя. Клянусь всем, что у меня осталось — а это немного — я найду способ. Даже если мне придётся сгореть вместе с тобой».

Сохранила. Не отправила. Просто оставила там, в черновиках, как обещание самой себе.

Потом выключила телефон. Убрала его под подушку.

Дрожь не проходила. Она легла на бок, подтянула колени к груди, натянула одеяло до подбородка.

Лежала так долго. Слушала, как за стеной кашляет мать. Как на кухне всхлипывает отец. Как гудят трубы в стенах. Как тикают часы — громко, размеренно, отсчитывая время до завтра. До 23:00. До момента, когда она переступит черту, за которой возврата уже не будет.

Где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу души, разгоралось пламя.

Не яркое. Не праздничное. Тёмное. Опасное. Голодное. То самое, которое может либо согреть, либо сжечь дотла всё, чего коснётся.

Юля не знала, что ждёт её на заводе. Не знала, кто такой N. Не знала, сможет ли она вернуться прежней.

Но знала одно: выбора у неё нет.

***

06:27.

Часы на тумбочке показывали время тусклыми красными цифрами. Юля смотрела на них уже десять минут — просто смотрела, не моргая, пока глаза не начали слезиться.

Будильник должен был зазвонить в 6:30. Она выключила его заранее. Не хотела, чтобы этот резкий, механический звук разорвал тишину — ту хрупкую тишину, которая наступила где-то под утро, когда отец наконец заснул на кухне, а мать перестала кашлять.

Юля поднялась с дивана медленно, осторожно, как старуха. Всё тело болело — не от физической нагрузки, а от той позы, в которой она пролежала всю ночь, скрючившись, сжавшись в комок под тонким одеялом. Шея затекла. Поясница ныла. В плечах будто засели иголки.

Она села на краю дивана, опустила ноги на холодный линолеум и замерла.

За окном был рассвет.

Серый. Мутный. Некрасивый. Небо висело над городом тяжёлым свинцовым пологом, из которого не пробивалось ни единого луча солнца. Просто серая масса, давящая сверху, лишающая воздуха. Ноябрьское небо, которое обещало дождь, слякоть, холод — и ничего больше.

Юля подошла к окну. Прислонилась лбом к холодному стеклу.

Снаружи город просыпался медленно, нехотя. Редкие машины ползли по дороге с включёнными фарами. Окна в соседних домах загорались одно за другим — жёлтые квадраты в сером, как глаза, открывающиеся неохотно, зная, что впереди ещё один день, который ничем не отличается от вчерашнего.

Дождь начался без предупреждения.

Мелкий, колючий, противный. Он барабанил по стеклу, стекал вниз кривыми дорожками, превращая город в размытое пятно.

Юля смотрела на дождь и чувствовала, как что-то внутри неё медленно сжимается. Не от страха. От усталости. Бесконечной, смертельной усталости человека, который слишком долго держался и понял, что больше не может.

Она подумала о том, чтобы не идти.

Просто не идти. Пропустить эту встречу. Удалить письмо. Забыть. Сделать вид, что ничего не было. Продолжить жить как раньше — в долгах, в нищете, в этой медленной агонии — но хотя бы честно. Без сделок. Без того, кто называет себя N.

Но тогда что?

Тогда мать умрёт. Через неделю. Через две. Максимум — через месяц. Врач сказал это прямо, без обиняков: «Без лечения у неё нет шансов. Лёгкие разрушаются. Это вопрос времени».

Тогда отец сломается окончательно. Она уже видела это — видела, как в его глазах с каждым днём остаётся всё меньше жизни, как будто кто-то медленно гасил свет, лампочку за лампочкой.

Тогда она останется одна.

В этой квартире. С долгами. С воспоминаниями. С виной, которая будет жрать её изнутри до конца дней — виной за то, что не смогла. Не спасла. Не сделала то, что должна была сделать.

Нет, — подумала она жёстко. Не будет этого. Я не позволю.

Юля отстранилась от окна. Прошла в крохотную ванную комнату — два квадратных метра, где помещались только раковина, унитаз и узкая душевая кабина с треснутым поддоном.

Включила холодную воду. Подставила лицо под струю.

Ледяная вода ударила по коже, выбила дыхание, заставила сжаться каждую клетку. Но это помогло. Это разбудило. Это вернуло в реальность.

Она умылась долго, методично. Потом выпрямилась и посмотрела на своё отражение в облупленном зеркале.

Та, что смотрела в ответ, выглядела старше двадцати одного.

Бледное лицо. Синяки под глазами — тёмные, фиолетовые, будто кто-то размазал краску под нижними веками. Запавшие щёки. Сухие губы. Рыжие волосы, растрёпанные, потускневшие — когда-то они были яркими, огненными, а теперь казались выцветшими, будто кто-то выкрутил насыщенность цвета.

Только глаза остались прежними.

Зелёные. Яркие. С тем самым огнём, который не гас, несмотря ни на что.

Юля смотрела в эти глаза долго.

Потом прошептала — тихо, только для себя:

— Я не сдамся. Что бы это ни было. Я пройду через это. И я выживу.

Отражение не ответило. Просто смотрело в ответ — с вызовом, с яростью, с тем тёмным пламенем, которое тлело где-то в глубине.

Юля вышла из ванной. Оделась в ту же одежду, что была вчера — джинсы, чёрная водолазка, старая рыжая куртка. Не было сил думать о другом. Не было времени.

Она пошла на кухню. Тихо, не включая свет.

Отец спал прямо за столом. Голова лежала на согнутых руках. Рядом — стопка розовых квитанций, смятых и мокрых. Его лицо, даже во сне, было напряжённым, с морщинами, которые не разглаживались.

Юля остановилась в дверях. Смотрела на него несколько секунд.

Потом подошла. Осторожно накрыла его плечи пледом, который висел на спинке стула. Поправила квитанции, чтобы они не упали.

Не разбудила. Просто постояла рядом, слушая его дыхание — тяжёлое, неровное, с тихим всхрапыванием.

Я сделаю это ради тебя, пап, — подумала она. Ради мамы. Ради нас.

Потом ушла. Бесшумно. Как тень.

За окном дождь усилился. Город тонул в сером.

Юля стояла в прихожей, натягивая куртку, и смотрела на дверь.

Сегодня она пойдёт на работу в центр. Будет улыбаться. Помогать. Делать вид, что всё в порядке.

А вечером…

Вечером она пойдёт туда, где её ждёт N. На заброшенный завод. В темноту. В ловушку.

Потому что выбора нет.

Потому что пятьсот тысяч — это жизнь матери.

Потому что она — огонь. А огонь не сдаётся.

Он просто ищет, что сжечь.

Глава 5

Глава 5: Завод. Тишина перед бурей

Весь следующий день Юля жила как в тумане.

Не в метафорическом. В настоящем — плотном, липком, который обволакивал сознание и не давал думать. Мысли скользили, как капли по стеклу, не задерживаясь, не складываясь в целое. Она пыталась за них ухватиться, но они ускользали, оставляя только смутное ощущение тревоги, которая росла с каждым часом.

Она не пошла в волонтёрский центр. Написала Насте короткое сообщение: «Плохо себя чувствую. Завтра приду». Ответ пришёл моментально — «Выздоравливай!»с тремя сердечками. Юля посмотрела на эти сердечки долго, пока экран не погас. Интересно, поставит ли Настя их, когда узнает правду?

Какую правду? То, что я иду на встречу с незнакомцем, который шантажирует меня? То, что я готова продать себя за деньги?

Она не открыла блог. В уведомлениях висели сотни сообщений — вопросы подписчиков, просьбы о помощи, репосты, комментарии. Обычно она отвечала на всё. Немедленно. С энергией, с теплотой, с этой её дурацкой верой, что каждый ответ важен.

Сегодня она просто посмотрела на цифру — 347 непрочитанных— и выключила уведомления.

Юлия_Fire молчит. Огонь погас.

Она не ответила ни на одно сообщение. Не написала ни одного поста. Просто сидела на подоконнике в своей комнате, поджав под себя замёрзшие ноги, сжимая в руках телефон, и смотрела, как серое ноябрьское небо медленно темнеет, превращаясь в чёрное полотно, усыпанное редкими, тусклыми звёздами.

За окном город жил своей жизнью — машины ползли по дорогам, окна в домах загорались один за другим, люди возвращались с работы, кто-то готовил ужин, кто-то смеялся, кто-то ругался. Обычная жизнь обычных людей.

А она сидела здесь. И ждала.

Ждала, когда часы покажут десять, чтобы выйти из дома и отправиться туда, откуда, возможно, не вернётся прежней.

Мысли в голове путались, как колючая проволока. Каждая попытка распутать их приводила только к новым порезам.

Кто он? Чего хочет? Почему выбрал меня?

Ответов не было. Только вопросы, которые въедались в мозг, как кислота, выжигали изнутри, не давали думать ни о чём другом.

Она почти не ела. Утром заварила чай, но так и оставила его на столе — остыл, покрылся плёнкой. В обед отец принёс ей бутерброд. Она откусила кусок, разжевала, проглотила — и от вкуса едва не вырвало. Не от того, что было невкусно. Просто горло было сжато так, что глотать было физически больно.

Она не разговаривала с отцом. Он заходил несколько раз, смотрел на неё с тревогой, пытался что-то сказать — но слова застревали у него в горле. Он видел, что с ней что-то не так. Но боялся спрашивать. Боялся услышать ответ, который не сможет исправить.

В шесть вечера мать позвала её.

Юля пришла в спальню. Мать лежала на кровати, укутанная в одеяло, бледная, с синевой под глазами, которая становилась всё темнее. Она улыбнулась слабо, когда Юля вошла.

— Юленька, — голос её был тихим, придушенным. — Ты что-то не в себе сегодня. Что-то случилось?

Юля присела на край кровати. Взяла тонкую, холодную руку матери в свою.

— Всё хорошо, мам. Просто устала.

Мать посмотрела на неё долгим взглядом — тем самым, которым матери всегда смотрят, когда знают, что ты врёшь, но не хотят давить.

— Ты слишком много берёшь на себя, солнышко, — прошептала она. — Ты должна жить. Для себя. Не надо всё тащить на своих плечах. Ты же не атлант.

Я атлант. Я держу наш мир. И он разваливается.

Юля сжала её руку сильнее.

— Я справлюсь, мам. Обещаю. Скоро всё наладится.

Скоро ты получишь лекарство. Скоро тебе станет лучше. А мне… мне уже не будет.

Она поцеловала мать в лоб — холодный, влажный от пота — и вышла из комнаты, пока та не увидела слёз.

В 22:00 Юля начала собираться.

Надела чёрные джинсы — старые, выцветшие, с дыркой на колене, которую она зашивала трижды. Тёплый свитер — серый, колючий, купленный в секонд-хенде за сто пятьдесят рублей. Старые ботинки на толстой подошве — ту самую обувь, в которой не жалко идти по грязи, по лужам, по битому стеклу.

Одежда, в которой не жалко умереть.

Она собрала волосы в тугой хвост на затылке, чтобы не мешали. Посмотрела на себя в зеркало.

Бледное лицо. Зелёные глаза, в которых вместо привычного огня горело что-то тёмное, тяжёлое. Впавшие щёки. Сухие губы. Тёмные круги под глазами.

Я не узнаю себя.

Она отвернулась от зеркала.

Взяла телефон. Проверила адрес ещё раз. Заброшенный кирпичный завод, окраина города, сектор Б, второй корпус.Координаты. Карта показывала, что это в сорока минутах езды от центра.

Засунула телефон в карман. Надела куртку — рыжий пуховик, который когда-то был ярким, а теперь выцвел и облез по швам.

Вышла из комнаты.

Отец стоял в коридоре. Он ждал её. В руках держал чашку остывшего чая, но не пил. Просто держал, как будто не знал, что ещё делать руками.

— Юль, ты куда? — спросил он тихо.

Голос дрогнул на последнем слоге.

Юля не могла на него смотреть. Смотрела в пол, на облупившийся линолеум.

— Встретиться с подругой, — соврала она. — По работе. Волонтёрское дело. Не жди, я задержусь.

Пауза.

Долгая. Тяжёлая.

— Юля, — голос отца стал тише, почти шёпотом. — Я не дурак. Я вижу, что с тобой что-то происходит. Если у тебя проблемы… я могу помочь. Не со всем, но…

— У меня нет проблем, пап, — перебила она резче, чем хотела. — Всё в порядке. Правда.

Она подняла голову. Посмотрела ему в глаза. Улыбнулась — натянуто, фальшиво, но он всё равно поверил. Потому что хотел верить.

— Хорошо, — выдохнул он. — Береги себя, дочка.

Я продаю себя, пап. Чтобы спасти маму. Чтобы спасти тебя. Чтобы вы могли дышать.

Она кивнула. Вышла за дверь. Закрыла её тихо, осторожно, чтобы не хлопнула.

И только тогда позволила себе выдохнуть.

Холодный ноябрьский ветер ударил в лицо сразу, как только она вышла на улицу. Обжёг щёки, залез под воротник куртки, забрался в рукава. Город спал — тусклые окна, редкие прохожие в капюшонах, пустые улицы, по которым ползли редкие машины с задумчивыми фарами.

Юля шла к остановке быстро, почти бегом, боясь, что если остановится — развернётся и побежит домой. Заберётся под одеяло. Закроет глаза. Сделает вид, что ничего не было.

Но она не могла.

Мать умирает. 148 рублей. Кашель по ночам. Отец, плачущий на кухне. Это единственный шанс.

Она поймала такси через приложение. Машина подъехала через три минуты — белая «Лада», видавшая виды, с помятым крылом и треснутой фарой.

Водитель — пожилой мужчина с уставшими глазами и седыми усами — покосился на неё, когда она назвала адрес.

— Девушка, — сказал он медленно, будто взвешивая каждое слово. — Вы уверены? Там окраина. Заводы заброшенные. В такое время…

— Да, — ответила Юля коротко, захлопывая дверь. — Уверена. Пожалуйста, быстрее.

Он не стал спорить. Только покачал головой, завёл машину и нажал на газ.

Они ехали молча.

Юля смотрела в окно, но не видела ничего. Город проплывал мимо — спящие микрорайоны с одинаковыми панельками, торговые центры с погасшими неоновыми вывесками, мосты над чёрной, холодной водой. Редкие фонари размазывали жёлтые пятна света по мокрому асфальту.

Чем дальше они ехали, тем меньше становилось огней. Тем темнее становился город. Тем больше пустых зданий, заколоченных окон, заброшенных территорий, куда не ездят автобусы и не заходят люди.

Водитель молчал. Но несколько раз бросал на неё взгляд в зеркало заднего вида — тревожный, вопросительный.

Хочет спросить, что я там забыла. Хочет отговорить. Но не решается.

Через тридцать пять минут машина затормозила.

— Дальше не поеду, — сказал водитель твёрдо. — Место глухое. Дороги нет. Вы уверены…

— Да, — перебила Юля. — Спасибо.

Она расплатилась и вышла из машины.

Холод ударил мгновенно — пронизывающий, влажный, въедающийся в кости. Она стояла перед покосившимся забором из ржавой сетки-рабицы, за которым темнели силуэты заброшенных зданий.

Водитель не уехал сразу. Смотрел на неё через опущенное стекло.

— Девушка, может, я подожду? — спросил он. — Здесь опасно…

— Не надо, — ответила Юля, стараясь улыбнуться. — Всё хорошо. Меня встретят.

Меня встретит тьма.

Он всё-таки уехал. Красные огни его машины исчезли за поворотом, и Юля осталась одна.

В полной темноте. В полной тишине. В холоде, который обжигал лёгкие.

Она посмотрела на часы. 22:47.

Пришла раньше. На всякий случай. Чтобы осмотреться. Чтобы понять, есть ли выход, если что-то пойдёт не так.

Но ты же знаешь, что выхода нет. Ты знала это с самого начала.

Юля сделала глубокий вдох — холодный воздух обжёг горло — и шагнула в темноту.

***

Первое, что она почувствовала — запах.

Не просто запах. Атмосферу, материализованную в обонятельных рецепторах. Запах, который въедался в слизистые, оседал в лёгких, пропитывал одежду.

Сырость. Плесень. Ржавчина. Что-то сладковатое, приторное — как от гниющего дерева или старой крови. Мазут. Машинное масло. Бетонная пыль. И ещё что-то — металлическое, острое, от которого сводило скулы.

Запах смерти.

Запах места, где люди работали, жили, а потом бросили — и оно начало медленно разлагаться, как труп.

Юля шла по битому кирпичу, перешагивая через обломки досок, куски арматуры, осколки стекла. Под ногами хрустело. Каждый шаг отдавался эхом, которое разносилось по пустым цехам и возвращалось искажённым, чужим.

Фонари не горели. Луна пряталась за тяжёлыми тучами, сочилась сквозь них слабым, мутным светом, которого едва хватало, чтобы различать силуэты.

Юля достала телефон. Включила фонарик.

Тонкий луч света выхватил из темноты:

— Разбитые окна, похожие на пустые глазницы черепа.

— Обвалившуюся крышу, через которую виднелось небо.

— Груды мусора — ржавые бочки, сломанные станки, куски труб.

— Граффити на стенах — выцветшие, старые, с нецензурными надписями и странными символами.

— Птичий помёт. Много. Везде.

Она шла, и с каждым шагом пространство вокруг становилось всё более давящим. Стены смыкались. Потолок нависал. Тени удлинялись и искривлялись, превращаясь в монстров, которые следили за ней из углов.

Это место живое. Оно наблюдает. Ждёт.

Сектор Б.

Она нашла табличку через десять минут блужданий — ржавую, покосившуюся, с едва различимыми буквами. Стрелка указывала влево, в ещё более тёмную часть территории.

Юля пошла туда.

Здание завода встретило её тишиной.

Не обычной тишиной. Абсолютной. Той, что давит на барабанные перепонки, заставляет слышать собственный пульс, собственное дыхание, каждый шорох одежды.

Она переступила порог — бетонный, высокий, с торчащей арматурой — и замерла.

Цех.

Огромный. Промышленный. Пустой.

Потолок — метров десять высотой, с ржавыми балками, с которых свисали оборванные тросы. Стены — голый бетон, местами осыпавшийся, обнажающий кирпичную кладку. Пол — бетонный, потрескавшийся, покрытый масляными пятнами и пылью. Окна — выбитые, некоторые заколочены досками, некоторые просто зияют чёрными провалами.

Посередине цеха стояли станки. Огромные, мёртвые, покрытые слоем ржавчины. Токарные. Фрезерные. Прессы. Они возвышались как памятники индустриальной эпохе, которая умерла и не воскреснет.

И посреди этого мёртвого пространства, спиной к ней, стоял он.

Юля замерла на пороге.

Сердце ухнуло вниз, потом забилось бешено.

Артём стоял в центре цеха, рядом с одним из станков — массивным, стальным, похожим на алтарь.

Он был в длинном чёрном пальто — дорогом, кашемировом, которое доходило почти до колен. Под ним угадывался тёмный костюм. Руки в карманах. Спина прямая. Голова чуть склонена, будто он рассматривал что-то на полу.

Он не двигался.

Просто стоял. И ждал.

Сколько он здесь? Час? Два? Или только что пришёл, как и я?

Юля медленно вошла внутрь. Каблуки её ботинок стучали по бетону — гулко, отчётливо, разнося эхо по пустому пространству.

Она сделала пять шагов. Семь. Десять.

Остановилась в десяти метрах от него.

— Я знал, что ты придёшь, — произнёс он, не оборачиваясь.

Голос. Тот самый — низкий, рокочущий, с тёмным, хриплым обертоном. Голос, который она слышала в волонтёрском центре. Голос, от которого мурашки бежали по коже.

Он разносился по цеху, отражался от стен, усиливался пустотой, становился объёмным, всепроникающим.

— Ты всегда приходишь, Юлия. Потому что ты не умеешь отступать. Даже когда нужно.

Он медленно повернулся.

И Юля забыла, как дышать.

В тусклом лунном свете, пробивавшемся сквозь дыры в крыше, его лицо казалось вырезанным из чёрного мрамора.

Резкие скулы, отбрасывающие тени. Волевая линия челюсти. Тонкие губы, плотно сжатые. Прямой нос с лёгкой горбинкой. Тёмные, коротко стриженные по бокам волосы, которые сверху были длиннее и падали на лоб небрежно, будто он провёл по ним рукой и забыл пригладить.

И глаза.

Чёрные. Бездонные. Без единого проблеска света.

Они смотрели на неё так, будто видели насквозь. Не тело. Душу. Все её страхи. Все её слабости. Все её тайны.

Он стоял, заложив руки в карманы пальто, и просто смотрел. Не двигался. Не говорил. Просто смотрел — с той интенсивностью, от которой хотелось отвести взгляд, но было невозможно.

Юля стояла, вцепившись в ремень сумки, и чувствовала, как дрожат ноги.

— Это ты, — сказала она. Голос дрогнул. — Ты написал то письмо. Ты — N.

Молчание.

Долгое. Тягучее.

Потом он медленно, очень медленно кивнул.

— Да.

Одно слово. Простое. Страшное.

— Зачем? — голос Юли стал громче, отчаяннее. — Зачем я здесь? Чего ты хочешь от меня?!

Артём сделал шаг к ней.

Медленно. Размеренно. Каждый его шаг отдавался гулким эхом, которое разносилось по цеху, усиливалось, превращалось в гром.

— Я хочу, — произнёс он тихо, — чтобы ты перестала играть.

— Что?

Ещё шаг. Ещё.

Расстояние между ними сокращалось. Пять метров. Четыре.

— Играть в героя, — продолжал он, и в его голосе появилась сталь. — Играть в спасительницу. Играть в огонь, который освещает путь. Ты не спасаешь, Юлия. Ты тешишь своё эго. Помогаешь слабым, чтобы чувствовать себя сильной. Это не благотворительность. Это нарциссизм в красивой упаковке.

Что-то внутри Юли взорвалось.

— Ты ничего обо мне не знаешь! — закричала она, и голос её сорвался на визг, разнёсся по цеху, ударился о стены и вернулся искажённым. — Ничего! Ты не знаешь, через что я прошла! Не знаешь, что я видела! Не знаешь, почему я делаю то, что делаю!

Артём остановился.

В трёх метрах от неё.

Он посмотрел на неё долгим, холодным взглядом.

— Знаю, — сказал он спокойно. Слишком спокойно. — Я знаю о тебе всё, Юлия Волкова.

Он сделал ещё шаг.

Теперь между ними был метр. Может быть, меньше.

Юля инстинктивно попятилась — и её спина упёрлась в холодную металлическую поверхность станка.

Ловушка. Он загнал меня в ловушку.

— Я знаю, — продолжал он, наклоняясь к её лицу, — что твой отец, Глеб Волков, был одним из лучших адвокатов города. Пока его не подставили в коррупционном деле, которого он не совершал. Знаю, что твоя мать, Наталья Волкова, после инсульта прикована к постели и медленно умирает от лёгочной недостаточности.

Каждое слово падало на неё, тяжёлое, холодное, точное.

— Знаю, что у тебя на счету сто сорок восемь рублей. Знаю, что ты спишь на продавленном диване. Что твой чай — самый дешёвый пакетированный, который ты пьёшь без сахара, потому что сахар — лишняя трата.

Юля почувствовала, как перехватывает горло.

— Откуда…

— Я знаю, — перебил он жёстко, — что ты каждую ночь слушаешь, как твоя мать кашляет за стеной. Как твой отец плачет на кухне. Как ты лежишь и ненавидишь себя за то, что не можешь им помочь. За то, что твоя яркость, твоя помощь всему миру — не стоит ни гроша, когда дело касается твоей семьи.

— Заткнись! — крикнула Юля, толкая его в грудь обеими руками.

Он не сдвинулся с места.

— Заткнись! — повторила она отчаяннее, колотя кулаками по его груди. — Ты ничего не понимаешь! Ты не знаешь, каково это — смотреть, как человек, которого ты любишь, умирает у тебя на глазах, а ты бессильна! Не знаешь, каково это — выбирать между лекарством и светом! Между едой и квартплатой! Не знаешь, каково это — быть одной против всего мира!

Голос сорвался. Грудь ходила ходуном. Слёзы — горячие, горькие, предательские — потекли по щекам.

Она задыхалась. От рыданий. От ярости. От бессилия.

Артём молчал.

Просто смотрел на неё сверху вниз.

И в его чёрных глазах что-то дрогнуло.

Всего на секунду. На мгновение, которое можно было пропустить.

Но Юля увидела.

Там, на самом дне этой ледяной пустоты, горело что-то. Что-то тёмное. Голодное. Опасное.

Боль.

Он протянул руку.

Медленно. Почти нежно.

Коснулся её щеки — грубо, жёстко, большим пальцем стирая слезу.

Кожа на его пальцах была шершавой. Горячей. От этого прикосновения по телу пробежала дрожь.

— Я знаю, — сказал он тихо. Так тихо, что она едва расслышала. — Я знаю, каково это. Лучше, чем ты думаешь.

Он убрал руку. Отступил на шаг.

Снова стал холодным. Недосягаемым. Чужим.

— У тебя есть проблема, — сказал он, и голос снова стал ровным, как лезвие ножа. — У меня есть решение. Ты готова его выслушать?

Юля вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Кивнула, не доверяя голосу.

Артём повернулся. Прошёл к станку, рядом с которым стоял раньше.

На станке лежала папка. Чёрная. Кожаная. Дорогая.

Он взял её. Открыл. Достал несколько листов бумаги — белых, чистых, с печатью в углу.

Протянул их Юле.

— Читай.