Подаренная Нилом

Утром служанки принесли одеяние, от которого я застыла в немом изумлении. Это было не простое белое платье-калазирис. Тончайший плиссированный лен цвета утренней зари, настолько прозрачный, что под ним угадывались очертания тела. Поверх него полагалось надеть широкую накидку из такой же ткани, расшитую по краям золотыми нитями и крошечными бусинами из бирюзы. К платью прилагались изящные сандалии из светлой кожи и парик - сложная конструкция из сотен мелких косичек, увенчанная золотым обручем с головой урея - священной кобры.

Я смотрела на все это великолепие с отвращением. Он хотел не просто одеть меня, он хотел превратить меня в египтянку, стереть последние следы моего происхождения. Парик скроет мои длинные волосы, символ моего племени. Прозрачная ткань выставит напоказ мое тело, которое я всегда прятала под скромными одеждами. Это было очередное унижение, еще один способ показать мне мое место.

- Я не надену парик, - твердо сказала я, когда Исет приблизилась ко мне с тяжелой конструкцией.

Мерит, старшая служанка, бросила на меня свой обычный усталый, все понимающий взгляд.- Госпожа, таковы обычаи. Знатные женщины Египта не появляются на людях без парика. Это знак статуса.

- У меня другой статус, - отрезала я. - Я пленница. И я не буду прятать то, кем я являюсь.

Мерит не стала спорить. Возможно, она понимала, что это та битва, в которой я не уступлю. Служанки уложили мои волосы в сложную прическу, оставив их открытыми, и лишь затем помогли мне облачиться в платье. Когда я посмотрела на себя в бронзовое зеркало, я почувствовала себя голой. Ткань почти ничего не скрывала, и я ощущала себя уязвимой, выставленной на всеобщее обозрение.

Он ждал меня в одном из внутренних дворов дворца. Рядом с ним стояли носилки-паланкин, окруженные четверкой рослых нубийских рабов. Сам он был одет в простой, но элегантный схенти, его мощный торс и руки были обнажены, если не считать золотых браслетов и широкого ожерелья. Голова была чисто выбрита и сияла на солнце.

Его взгляд скользнул по мне сверху вниз, и я почувствовала, как щеки заливает краска стыда и гнева. Он не просто смотрел, он оценивал, владел, раздевал меня глазами еще больше, чем это делала прозрачная ткань.

- Ты ослушалась моего приказа, - сказал он тихо, имея в виду парик.

- Мои волосы - это память о моем народе, - ответила я, вскинув подбородок. - Вы можете забрать мою свободу, но не мою память.

На мгновение в его глазах блеснуло что-то похожее на уважение, но оно тут же исчезло, сменившись привычной властной усмешкой.

- Твое упрямство делает эту игру лишь интереснее. Садись.

Путь до храма Тота был коротким, но для меня он растянулся в вечность. Из-за легких занавесок паланкина я видела улицы Фив: шумные, многолюдные, полные жизни. Люди расступались перед нашими носилками, кланялись. Я видела торговцев, ремесленников, жрецов, солдат. Все они были частью его мира, винтиками в его огромной машине. А я была лишь пылинкой, песчинкой, случайно занесенной сюда ветром войны.