Ледяное сердце эриды

Я ни разу не слышала, чтобы кто-то признавался в этом открыто. Да и кто решится? Полное осушение — граница, которую запрещено переступать не только из-за правил, но и из-за страха. Совет не прощает такие ошибки и если кто-то нарушит запрет, его сбросят в ледяное озеро в назидание другим. Имя такого не внесут в Книгу Памяти.

— Запредельный лес всегда был общим, — бросает Реваль, расправляя плечи. — Четыре государства граничат с ним, каждый брал свое. Сотни лет мы питались эмоциями людей в этих лесах, они боялись, не нападали, чтобы не навлечь проклятие. Теперь в их глазах мы не духи, а охотники. Они учатся считать наши шаги, изучают маршруты. Если так и дальше пойдет, они принесут в лес больше железа, чем у нас есть клинков.

— А если попробовать проникнуть в Веларрон? — Халем медленно проводит пальцем по краю рисунка, словно уже прокладывает путь для своих эридов. — Я могу отправить туда своих наблюдателей тайно. Они выяснят, что происходит, услышат разговоры, поймут, куда пропадают эриды, которые не вернулись с охоты. Может, причина не в лесу, а в самом городе.

— Селина Эйвен ясно сказала, — Реваль качает головой, сразу отвергая предложение Халема. — Всадники остановились за мостом, они не перешли на нашу территорию. Они показали, что могут преследовать, но не готовы идти дальше. Может, это предупреждение, а может, проверка. Но если мы сами пересечем черту, тогда нарушителями станем уже мы.

— Я запретил посещать их государство, — твердо останавливает Эзар Дарр. — Никто из нас не должен проникать в Веларрон без моего разрешения. Наблюдать в Запредельном лесу можно. Переходить границу нельзя. Запомните это, прежде чем решите действовать.

Я задерживаю взгляд на Верховном. Из всех государств, что окружают Запредельный лес, только Веларрон всегда умел держать границу так, что ни один из наших, даже самый опытный, не мог пересечь ее незаметно. Иногда кажется, что у веларронцев особое чутье на нас. Они не терпят чужаков. Если кто и исчезал навсегда, чаще всего это случалось как раз возле Веларрона.

Воздух в зале становится тяжелее. Советники переглядываются, кто-то шепчет Верховному, кто-то просто сжимает пальцы, будто каждый про себя считает, сколько еще можно терпеть эту холодную войну за каждую тропу в лесу.

Сейра внезапно замирает. Ее рука останавливается над страницей, а взгляд медленно поднимается к Эзару Дарру.

— Есть еще одна вещь... — Произносит она осторожно. — Может быть, им нужно то, о чем давно никто не говорил вслух. Возможно то, что скрывают старые сказания о наших слезах.

Все взгляды разом обращаются к Сейре. Кто-то смотрит с раздражением, кто-то с опаской. Ривен резко выпрямляется, собираясь вставить слово, но сдерживается. Орвин отводит взгляд, а Реваль морщит лоб, явно недовольный тем, что разговор уходит в сторону легенд.

— Довольно. Мы не обсуждаем мифы, — отрезает Верховный, уводя взгляд в сторону. — Старые сказания и страхи не должны управлять нашими решениями. Если люди ищут то, что давно забыто, это их проблема и их жадность. Наша задача не повторять ошибки прошлого. С этого дня никто не упоминает о слезах вне этого круга. Любой, кто нарушит это правило, будет отвечать передо мной. Если у людей есть новые намерения — узнаем, если хотят войны — мы ответим. Но не будем больше подкармливать старые ужасы.

Он задерживает взгляд на каждом из нас, ясно давая понять, что слово «слеза» здесь как заклинание, которое может разрушить весь порядок.

Никто не возражает.

— Часть добытого имфириона собирается во фриалы, — подводит итог Верховный, складывая руки перед собой. — Охота только парами, никакой самовольной добычи. Границу Веларрона не пересекать без моего разрешения.

— Если кто-то не вернется с охоты, — добавляет Сейра, не поднимая глаз, — его имя будет вписано в Книгу Памяти.

Она аккуратно поправляет страницы, возвращаясь к своей обычной работе.

— Совет окончен, — заключает Верховный, плавно вставая с трона. Советники поднимаются за ним, кто-то кивает, кто-то напряженно сжимает мантию у горла.

Я поднимаюсь вместе с остальными и направляюсь к выходу, стараясь не смотреть в сторону Эзара. До двери остается несколько шагов, когда его голос догоняет меня.

— Селина. Останься.

Я останавливаюсь у самого выхода. Ривен задерживается у порога и бросает на меня быстрый взгляд, но Орвин касается его плеча, увлекая за собой. Зал быстро пустеет.

Эзар не спешит начинать разговор. Обойдя каменный стол, он складывает руки за спиной и направляется к высокому окну. За покрытым инеем стеклом лежит ледяное озеро, зажатое между темными скалами. Верховный останавливается перед окном, продолжая смотреть наружу.

— Знаешь, — произносит он почти мягко, — я помню, как впервые увидел тебя здесь. Ты была совсем маленькой. Стояла у стены, сжав кулаки, готовая ударить любого, кто попробует подойти ближе. Уже тогда ты была слишком смелой и упрямой, не отступала и не пряталась.

— Я помню. Тогда ты сказал, что с этого дня будешь решать все за меня, раз моих родителей больше нет.

— Именно так я и сказал. И с того дня я делал все, чтобы твоя смелость не стала безрассудством, а упрямство — слабостью. Я учил тебя выбирать, где это может послужить роду, а где сломать.

Мысленно усмехаюсь. Выбирать? Нет, Эзар. Ты никогда не давал мне настоящего выбора. С девяти лет воспитывал не ребенка и не охотницу, а свою ручную волчицу, которой можно управлять во имя «блага рода». Он говорит о выборе, а внутри у меня нарастает раздражение. Кто бы мне его дал, этот выбор. Все, что мне позволено, — подчиняться, исполнять, не задавать вопросов. Он всегда повторяет, что у эридов нет свободы, есть только долг и те, кто этим долгом распоряжается.

Верховный разворачивается и делает несколько неторопливых шагов вдоль окна, не сводя с меня взгляда, будто он взвешивает в моей позе ту самую упрямую прямоту, с которой я стою перед ним.

— Быть Верховным, Селина, — продолжает он, — значит брать на себя груз, который не делишь ни с кем, даже с самыми близкими. Иногда приходится принимать решения, которые нельзя озвучить даже перед собой. Но эти решения всегда принимаются во благо рода, никогда ради личной прихоти, даже если окружающим кажется иначе.

— Во благо рода, — повторяю я, стараясь не отводить взгляд, но внутри все время звучит немой вопрос: во благо кого именно? Себя? Меня? Нас всех?

Эзар не спешит говорить дальше. Просто изучает меня, как смотрят на ледяную трещину. Не знаешь, когда подломится, но понимаешь, если это случится, треск будет слышен по всему Луциору.

— Ты знаешь, что я имею в виду, Селина. То, что ты сделала, останется между нами. Не для Свода событий. Не для Совета. Не для тех, кто придет после. Это не подвиг, не ошибка, не месть. Это — долг. И только так это должно называться.

Он подходит ближе, меняет угол, чтобы видеть мое лицо под другим светом.

— Я хочу быть уверен, что ты все еще понимаешь это. И что не поддашься соблазну превратить прошлое в оружие против того, кто дал тебе будущее.

Внутри поднимается знакомый холод. Вот оно что, Эзар... Сначала отдаешь приказы, прячась за долгом, а теперь опасаешься, что этот долг обернется против тебя. Тебе нужно, чтобы я держала это в себе. Но кому я скажу? Кому признаюсь? Стоит мне раскрыть рот и меня сбросят в ледяное озеро.

Эзар ждет ответа, не отводя взгляда.

— Я все поняла, — говорю тихо. — Все, что было, останется между нами. Как ты и велел.

Он смотрит внимательно, долго молчит, решая, верить мне или нет. Потом слегка кивает, принимая ответ.

— Ты всегда знала границы, Селина. Продолжай знать их и дальше. И не давай повода усомниться в моей правоте. Сегодня у тебя есть еще одно дело.

Дело.

Еще одно дело, как он это называет.

Нас осталось так мало, что каждую потерю чувствуешь особенно остро. Вижу по его глазам, что у него нет сомнений, Эзар считает это необходимым. Да, я эрида, я охотница, я умею держать лицо. Но внутри все равно каждый раз цепенею, когда понимаю, что речь идет о казни. Он ведь и сам все прекрасно понимает, этот свой долг перекладывает на меня. Сам никогда не подходит к краю, не смотрит в глаза тем, кого сбрасывают вниз. Для него все заканчивается приказом. Чистые руки, ровная спина, холодная выдержка — вот и весь его долг. Мой же — выйти на ледяной выступ, смотреть в затылок тому, кого уже никто не спасет, и сделать то, что не хочется помнить даже во сне.

Вот мой долг.

Глава 4

Шаги Ривена слышны за спиной громче, чем шорох ветвей и треск прелых еловых иголок под сапогами. Я двигаюсь впереди, держась в стороне от тропы и выбирая места, где густые ветви скрывают силуэт. Птицы ненадолго замолкают, затем снова начинают перекликаться высоко над нами. Ривен шумно втягивает воздух, и мне все сильнее кажется, что делает он это нарочно.

— Ты когда-нибудь пробовал идти тише? — бросаю через плечо, придерживая ладонью ремень сумки, чтобы пальцы по привычке не потянулись к ножу. — У нас все-таки охота, а не сбор хвороста.

— Может, я просто хочу, чтобы они боялись сильнее? Чем больше страха, тем сытнее для тебя, разве нет?

Я останавливаюсь у дерева и оглядываю лес, прислушиваясь к шорохам между кустами. Сквозь ветви на лицо Ривена падают полосы света, подчеркивая хитрый взгляд и слишком расправленные плечи. Он явно наслаждается тем, что раздражает меня, и совсем не скрывает этого.

— Ах да, — добавляет он, проводя ладонью по волосам. — Я все время забываю, что насытиться можно не только страхом. По словам Эйдана, мы слишком зациклены на людской панике.

Я замедляю шаг, пропуская острый изгиб ветки. Эйдан, один из тех, кто бывает в человеческих городах чаще, чем в Луциоре. Он носит короткие волосы не из-за удобства в бою, а потому что так делают все наблюдатели Халема. Ни длинных прядей, ни привычной одежды, только глубокий капюшон, чтобы не выделяться среди людей. Цвет глаз скрывает отваром Лаэра, чтобы радужка стала темнее, почти как у людей. В толпе его не замечают, а он видит все.

Эйдан каждый раз возвращается с записками, слухами, иногда с тонкими листами пергамента, на которых он срисовывает уличные вывески, разные механизмы, детали их оружия, печи, даже систему подачи и подогрева воды. Помню, как однажды принес схему умывальника с кранами, которые подают воду без ведра. Но больше всего Эйдан любит рассказывать об эмоциях. Не о тех, что мы ловим здесь. Не о страхе, не о панике, не о ненависти. Он описывает совсем другие чувства. Сдержанную нежность, когда старик протягивает руку ребенку. Тоску у мужчины, который каждый день приходит на мост и стоит там в одиночестве. Смущение, когда парень не может посмотреть в глаза девушке, улыбается и не знает, почему. Простую радость у детей, которые гоняются друг за другом, с липкими от меда пальцами.

— Смешно, Ривен. Если хочешь, пробуй насытиться восторгом или скукой, только заранее предупреждай, когда начнешь, мне бы хотелось на это посмотреть.

— Ты бы посмотрела? — слышу за спиной, как он замедляет шаг и останавливается. — А если мне понравится? Если я не смогу остановиться и вытяну из человека все, до последней эмоции? Сделаю его безмолвным?

Я останавливаюсь у массивного корня, преградившего путь, и медленно оборачиваюсь. Ривен стоит в нескольких шагах, засунув руки в карманы и слегка откинув плечи назад. Со стороны он выглядит расслабленным, но упрямый взгляд выдает настоящий интерес. На этот раз он не просто пытается меня поддеть.

— Если вытянешь все, тебя в Совете будут разбирать дольше, чем у тебя хватит терпения оправдываться.

— Ты говоришь, как будто никто из нас никогда не рисковал. Ни разу не тянул больше, чем положено. Не верю. У всех есть предел, но иногда его хочется проверить. Ты сама хоть раз брала у человека больше, чем следовало?

Перед глазами вспыхивает чужой взгляд.

На языке снова возникает вкус того имфириона, слишком острый и сильный, чтобы забыть его даже спустя время. Тогда он входил в меня сплошным потоком, переполняя сосуды. Казалось, что еще миг, и я напитаюсь, отогреюсь по-настоящему. Но вместо насыщения пришла тяжесть, жар в грудной клетке обратился в еще больший холод, и возникло сильное желание вырвать все это изнутри.

Я моргаю, возвращая перед глазами лес.

Ривен все еще ждет.

— Нет. — Я выдерживаю его взгляд, не позволяя голосу измениться. — Никогда.

Не дожидаясь новой реплики, переступаю через корень и ускоряю шаг. Двигаясь между стволами, всматриваюсь в примятый мох и сломанные ветви, заставляя себя думать только об охоте.

— Только не забывай, теперь нам надо не просто насытиться, — бросаю через плечо, — имфирион собирать во фриалы, иначе Орвин с нас шкуру снимет.

Ривен хмыкает, догоняя меня и касается ладонью небольшой сумки на поясе. Внутри тихо звякают пустые стеклянные сосуды, напоминая о новом приказе Верховного.

Впереди раздается легкий хруст.

Я сразу останавливаюсь, подняв ладонь. Между стволами мелькает тень, затем ветер приносит острый человеческий запах, смешанный с железом, мокрой кожей и терпкой костяникой. Прижавшись плечом к стволу, осторожно выглядываю из-за дерева. По узкой тропе идут двое охотников в потертой одежде. Первый высокий с колчаном за спиной. Его ладонь уже лежит рядом с луком, а взгляд постоянно скользит по кустам, цепляясь за каждое движение. Второй держится на несколько шагов позади, сжимая короткий топор.

— Тут тихо, — шепчет первый, поворачиваясь к спутнику. — Слишком тихо, Савел.

— Не трусь, просто идем, — бурчит второй, тот что с топором. — До поляны недалеко.

Я перевожу взгляд на Ривена и коротко касаюсь пальцами губ. Он сразу ловит жест и становится осторожнее. В бою он способен быть быстрым и точным, когда перестает намеренно действовать мне на нервы.

Мы ждем.

Охотники приближаются, не замечая нас. Первый проходит мимо дерева, за которым я стою, и только тогда я выхожу из тени. Он реагирует быстрее, чем ожидаю. Рука срывается к поясу, короткий нож блеском вылетает из ножен и идет мне в горло. Я перехватываю его запястье, отвожу лезвие в сторону и выворачиваю руку до хруста.

Мужчина вскрикивает, сгибаясь вслед за движением.

— Пусти! Кто ты вообще?!

Нож выскальзывает из его ладони и падает в траву. Второй мужчина делает шаг, замахиваясь топором, но Ривен сбивает его с ног и прижимает коленом грудную клетку.

— Эй! Отвали, чудовище! — парень дергается под ним, пытаясь сбросить его с себя, но только сильнее хрипит. — Не убивайте, прошу!

Первый охотник снова бросается на меня. Его кулак идет в лицо, но я успеваю сместиться и с силой бью его ногой в грудь. Мужчина отлетает к ели, врезается спиной в ствол, и из легких с хрипом выходит воздух. Я оказываюсь рядом раньше, чем он успевает выпрямиться. Одной рукой хватаю за ворот, второй сжимаю горло, прижимая голову к шершавой коре. Он пытается оттолкнуть меня, но я ловлю его взгляд и сопротивление сразу слабеет.

На несколько мгновений лес вокруг теряет значение. Остаются только человеческие глаза передо мной, дрожь под ладонью и чувство, раскрывающееся внутри него. Страх входит первым. Он горячий, резкий, наполненный болью от удара и паникой перед смертью. Следом поднимается раздражение, затем беспомощная ярость и желание вырваться любой ценой. Я впитываю их одно за другим, позволяя имфириону проходить сквозь ладонь и растекаться по венам. Неподалеку Ривен удерживает второго охотника. Его пальцы все еще сжимают человеческую шею, а лицо остается сосредоточенным. Мы оба замираем рядом со своей добычей, принимая все, что люди сейчас способны отдать.

Человек после Аль-риен все равно способен бояться, просто страх становится слабее, притупляется на какое-то время. Обычно, когда все заканчивается, люди бросаются прочь, не оглядываясь, или стоят в оцепенении, не в состоянии сразу понять, что с ними произошло. Я уже много раз видела такие лица, поэтому не задумываюсь об этом сейчас, мне нужно только насытиться.

Отпускаю охотника раньше, чем требует голод. Его взгляд мутнеет, колени подгибаются, и он медленно сползает по стволу, оседая в мох.

Ривен продолжает давить на шею второго человека.

— Не увлекайся, — предупреждаю, задерживая взгляд на его руке.

Ривен стискивает зубы. Несколько мгновений он продолжает удерживать человека, затем нехотя разжимает пальцы и парень тут же жадно втягивает воздух, отползая на локтях.

— Уходите, — я отступаю от ели, освобождая им тропу. — Живы остались, считайте повезло.

Повторять приказ не приходится. Один спотыкаясь бросается прочь с тропы, второй бредет за ним, не разбирая дороги. Лес быстро скрывает их силуэты, и шум в кустах затихает.

Я достаю фриал из сумки, перекинутой через плечо и подношу к губам. Собранный имфирион отзывается внутри ровным теплом. Я отделяю часть потока, удерживая остальное в теле, затем медленно выдыхаю в горлышко и пузырек наполняется серебристым облаком.

Ривен наблюдает за мной, проделывая то же самое со своим фриалом.

— А это даже интересно, знаешь, — он поднимает колбу к свету, поворачивая ее между пальцами и наблюдая, как легкий туман скользит по стеклу. — Не думал, что собирать имфирион вот так, может быть почти увлекательно.

Я убираю свою колбу обратно в сумку и затягиваю ремешок.

— Посмотрим, что ты скажешь после десятого фриала, — я перекидываю сумку за спину, поправляя ремень на плече. — Веселых к этому моменту обычно мало остается.

Ривен опускает колбу, но убирать ее не спешит. Усмешка медленно возвращается на его лицо, а взгляд задерживается на мне дольше обычного.

— А знаешь, я тут подумал. — Он делает несколько шагов ближе, перекатывая фриал владони. — Может, мы зря столько сил тратим на охоту. Имфирион можно усилить и без этого, есть же другой способ.

Он слегка прищуривается, ожидая, что я пойму намек без лишних объяснений. И я прекрасно понимаю к чему он клонит. О близости у нас почти не говорят, и это никогда не про чувства. Только, как способ пережить на время голод, когда охота становится опасной или временно невозможной. В этот момент имфирион вспыхивает мощнее. А после каждый уходит по своей тропе. Если конечно, случайно не появляется потомство. Только из-за этого наверное мы еще не вымерли.

Я слегка приподнимаю бровь, показывая, что смысл его слов от меня не ускользнул.

— Думаешь, стоит попробовать? Ты не первый, кто решил, что охоту можно заменить близостью.

— Почему бы и нет? — Ривен пожимает плечом и убирает колбу в сумку, обсуждая это так же спокойно, как новый способ держать меч. — После такого фриалы наполнятся быстрее, да и контроль держать проще.

Я делаю шаг вперед.

Под сапогом что-то едва слышно щелкает.

Земля уходит из-под ног раньше, чем я успеваю отступить. Веревочная петля затягивается на лодыжке, врезаясь в кожу, и меня резко подбрасывает вверх. Мир переворачивается. Ветки проносятся перед глазами, волосы падают на лицо, а из груди вырывается короткий вдох.

Сумка с фриалами соскальзывает с плеча.

Я тянусь за ней, но ремень проходит между пальцами. Сумка падает на мох, внутри глухо звякает стекло, и один из наполненных фриалов выкатывается наружу, оставляя на траве серебристый отблеск. Я выдыхаю сквозь зубы и тянусь к ножу на поясе, пытаясь одновременно удержать волосы подальше от глаз.

— Вот только этого не хватало. — Ривен поднимает голову, разглядывая меня снизу вверх, и на его лице сразу появляется знакомая усмешка. — Теперь весь отряд узнает, кто у нас ловушки собирает, а кто в них сам лезет.

Я вишу вниз головой, медленно раскачиваясь над землей. С ветвей сыплются иголки, забиваясь за ворот и цепляясь за волосы.

Обычная человеческая петля.

Я слишком увлеченно слушала Ривена и пропустила ее прямо под ногами.

— Великолепно, — бурчу сквозь зубы, подтягиваясь к лодыжке и пытаясь просунуть пальцы под затянутую веревку.

Петля врезается глубже. Волокна царапают кожу, нож приходится вытаскивать неудобной рукой, а тело продолжает раскачиваться, мешая добраться до узла.

Ривен делает шаг ко мне, собираясь перерезать веревку снизу, но внезапно поворачивает голову.

В чаще трещат ветки. Следом раздаются быстрые шаги и несколько голосов. Люди бегут прямо к нам, уже не стараясь скрываться. Их волнение ощущается раньше, чем между деревьями появляются первые силуэты. Азарт, страх и жадное предвкушение смешиваются в один горячий поток. Впереди несется массивный рыжий мужчина. Широкие плечи едва проходят между молодыми деревьями, взлохмаченная борода подпрыгивает при каждом шаге, а в руке он держит короткую дубину. Сбоку появляется рыжеволосый мальчишка. Проскальзывая между кустами, парень уже поднимает к губам узкую трубку. Последней бежит женщина в длинной темной юбке. Она заметно отстает, придерживая подол одной рукой. Темные волосы собраны в хвост, несколько мокрых прядей прилипли ко лбу и щекам, но усталость не мешает ей смотреть на нас с напряженным интересом.

Я открываю рот, но мальчишка выскакивает из-за дерева, подносит трубку к губам и резко выдыхает. Ривен успевает только повернуть голову, как короткий дротик вонзается ему в шею, чуть ниже уха. Он сразу вырывает оружие из раны и сжимает между пальцами, пытаясь разглядеть наконечник.

— Проклятие, — хрипит Ривен, отбрасывая дротик в траву.

Он делает шаг, стараясь удержать равновесие, хватается ладонью за ствол, но пальцы скользят по коре. Взгляд теряет резкость, плечо ударяется о дерево, и через мгновение Ривен оседает на колени, падая лицом в мох. Я сильнее сжимаю нож и снова тянусь к петле, но раскачивание только усиливается.

— Вот и поймали тебя, эрида, — женщина останавливается прямо подо мной и медленно поднимает подбородок, рассматривая меня с тихим удовлетворением.

Я резко сгибаюсь, насколько позволяет петля, и размахиваю ножом, целясь ей в лицо. Лезвие проходит совсем близко, но рыжий мужчина перехватывает меня за запястье. Его пальцы с силой сдавливают кости, заставляя ладонь разжаться, и нож падает в траву.

Женщина сразу хватает меня за плечо, останавливая раскачивание.

— Успокойся. — Она удерживает меня обеими руками, стараясь поймать взгляд. — Чем больше будешь дергаться, тем сильнее затянется петля.

— Лучше убейте меня, — бросаю ей прямо в лицо, пытаясь вывернуть запястье из мужской хватки.

— Не спеши с такими просьбами. — Ее губы растягиваются в короткой улыбке. — Ты нам живая нужнее.

Я не успеваю даже подумать, как острый укол пронзает шею и все внутри становится вялым. Мысли замедляются, растягиваясь между ударами дыхания, а лес перед глазами начинает раскачиваться сильнее.

Я пытаюсь ударить женщину свободной рукой.

Локоть поднимается всего на несколько пальцев и снова опускается.

— Тише, тише. — Ее голос оказывается у самого уха, когда я в последний раз дергаюсь в петле. Она прижимает ладонь к моей щеке, удерживая голову. — Не рыпайся. Теперь ты наша, эрида.

Веревку обрезают.

Я падаю вниз, не в состоянии сгруппироваться. Плечо ударяется о землю, лицо вдавливается во влажный мох, а из легких выходит воздух. Где-то рядом лежит Ривен, его лицо расплывается, зрение уходит, все вокруг теряет четкость. Пытаюсь напрячь мышцы и подползти к нему, но тело не слушается. Яд расходится по венам, вытесняя имфирион и оставляя после себя вязкую слабость. Пальцы едва двигаются, язык немеет, а веки становятся такими тяжелыми, что приходится бороться за каждое мгновение ясности.

Мимо глаз проносится мужской ботинок, кто-то подхватывает меня под грудь, следует резкий рывок и я оказываюсь перекинутой через плечо. Кость давит в живот, руки безвольно свисают вдоль его спины, а мир переворачивается и начинает медленно темнеть по краям.

Я еще различаю движение деревьев, чужие шаги и серебристый отблеск фриала, оставшегося в траве.

Потом рядом раздается тихий смешок женщины.

— Сладких снов, чудовище.

Ее слова доходят до меня уже издалека.

Я успеваю подумать только о том, что Ривен так и останется лежать здесь, если они возьмут одну меня.

После этого лес исчезает.

Глава 5

— Просыпайся, эрида, хватит спать, — грубый голос пробивается сквозь вязкий туман в голове.

По щеке прилетает короткий звонкий шлепок.

Я с трудом разлепляю веки. Перед глазами плавают темные пятна, солнечный свет режет сильнее ножа, заставляя снова зажмуриться. Во рту сухо, язык почти не слушается, а затылок отзывается тяжелой пульсацией при каждом вдохе.

Надо мной склоняется рыжий мужчина. Его взлохмаченная борода закрывает половину лица, а прищуренные глаза внимательно следят, насколько быстро ко мне возвращается сознание.

— Слышишь меня? — Он впивается пальцами в плечо и несколько раз встряхивает, заставляя голову бессильно качнуться. — Проснулась? Отлично.

Я пытаюсь поднять руку, собираясь оттолкнуть его, но запястья остаются возле живота. Раздается тихий лязг и только