Когда желания - плут

Вечером, когда ведьма ушла в нижние залы, Адам спустился в библиотеку. Книги не пылились — их читали. Недавно. Не глазами — пальцами, дыханием, заклинаниями. Нашёл пергамент, где были знаки древней магии. Выцарапаны не чернилами, а кровью.

Семь символов. Семь проклятий. И восьмой. В центре. Символ служения. Адам узнал его. Носил с рождения. В сердце.

Ты не должен спасать. Но будешь. Ты не должен верить. Но будешь. Твоё добро — зерно на чужую жатву.

Адам закрыл книгу. Сел на пол.

— Сколько раз ты уже приносил себя другим? — донёсся голос из тени. Ведьма стояла у входа. — И каждый раз добровольно.

— Хотел быть свободным.

— Нет, — мягко возразила она. — Ты хотел, чтобы кто-то нуждался в тебе. Это не одно и то же.

Адам посмотрел на неё. Глаза усталые, но живые.

— Ты всех нас собираешь. Чтобы высвободить что-то или кого-то? И для этого нужно наше добро, да?

Ведьма подошла ближе. Во взгляде — ни злобы, ни сочувствия. Только принятие.

— Да. И ты отдашь его мне. Потому что не можешь иначе. Потому что даже сейчас, зная, что я лгу, всё равно хочешь помочь.

Коснулась груди. Точно там, где в сердце жил символ. Его рука дрогнула. Хотел оттолкнуть. Хотел Вместо этого взял её ладонь. Положил на своё сердце.

— Сделай, что должна.

— Даже не спросишь, зачем? — удивилась она.

— Всё равно не скажешь правду.

Трещина во льду

Восемнадцать дней. Не часов. Не вех. Ритм копыт по мёрзлой земле. Стук. Стук. Стук.

Топи хлюпали, как пробитое лёгкое. Туман резал, как лезвие, но не пропускал. Кобыла шла сама. Любой другой путник заблудился бы здесь навсегда, кружа по кругу, пока не кончится провизия или не сдаст рассудок от болотных испарений. Но кобыла шла уверенно, обходила зыбуны, чуяла твёрдь под рясой. София не удивлялась. Знала: лошадь «особенно везучая». Тело работало как отлаженный механизм: руки на поводьях, спина прямая, дыхание ровное. Спала урывками, клевала носом в седло. Ела вяленое мясо, жевала, не чувствуя вкуса. Пила ледяную воду из ручьёв. Горло саднило. Боль была реальной. Остальное — фон.

На второй день из тумана вышел силуэт. Кобыла шарахнулась. Фигура растаяла. Остался запах гнили и чувство упущенной угрозы. София не обернулась.

На четвёртый — «Последний Привал». Свет в окне — ловушка для уставших. Она проехала мимо. Забрала мешок сухарей и флягу у фургона. Хозяин отвернулся, поправляя колёса. Удача или привычка, Софии было всё равно. Воровство — мелочь. У неё забрали больше.

Дни с десятого по пятнадцатый прошли по полю над Вернатом. Открытой равнине, где не было укрытий. Ветер бил в лицо, неся запах ржавой земли. Она была красной от крови прошлых битв, впитавшей смерть так глубоко, что трава росла чёрная и жёсткая. Дождь сменился мокрым снегом. Он лепился к лицу, таял от тепла кожи и снова замерзал, образуя корку. Она гнала лошадь. Земля твёрдая, копыта отбивали мили.

На шестнадцатый день они вошли в Сады Роз, где воздух вдруг стал сладким, несмотря на зиму. Здесь выращивали особые сорта, цвётшие даже под снегом. Первое место, где София почувствовала что-то похожее на память. Мать любила эти сады, любила запах, который теперь казался запахом смерти.

Она не остановилась, чтобы сорвать цветок. Не позволила себе поблуждать по воспоминаниям. Память — роскошь. Она промчалась прочь, пугая рабочих. На её лице было что-то, заставляющее отводить глаза. Древнее. Холодное.

София помнила лицо убийцы. Это лицо стало её будущим. Пока эта рыжая тень дышала в мире живых, София не имела права на покой. Однажды она вонзит кинжал в сердце, что билось под грязной курткой. Эта мысль согревала лучше любого огня.

Когда за грядой холмов показались серые стены Вальдберга, внутри шевельнулось воспоминание. Голос. Последний разговор с отцом у камина, когда дождь барабанил по витражам.

«Вальдберг никогда не был просто герцогством, Софи. Мой прадед сложил корону по дружбе, не по принуждению. Если север предаст клятву, мы не станем кланяться. Вернём себе то, что отдали. Если потребуется, сделаем Вальдберг королевством. Что угодно ради свободы и жизни».

На шестнадцатый день Вальдберг вырос из тумана, возвышаясь над рекой Сереброй. Величественный, неприступный, закрытый. Никаких следов осады, никаких пожаров. Только закрытые ворота. Щиты не несли грифона. На них был золотой ключ на синем фоне. Герб канцлера.

София подъехала к воротам на закате восемнадцатого дня. Кобыла храпела, выбрасывая пар, но не пятилась. Удача ещё работала. Или привычка выживать. Стражник прятал глаза в тени забрала, переминаясь с ноги на ногу.

— Отворить, — голос ровный. Как строевой приказ.

— Кто требует входа?

— София Элеонора Джоанна Вальдберг. Наследница. Отворите ворота.

Стражник исчез. Вернулся с ним человек в богатом камзоле. Граф Морит. Опёрся о парапет. Улыбка скользкая, как масло по лезвию.

— Наследница? — усмешка стекла вниз. — Я думал, наследница погибла. Заказал панихиду. Неужели вороны подавились?

— Я жива. Требую впустить меня. Закон Вальдберга гласит: власть переходит к старшему ребёнку. Я — единственная кровь.

— Закон? — Морит рассмеялся. Резко. — Закон пишет тот, кто держит перо. Перо сейчас в моих руках. И мечи тоже. Ты говоришь о букве закона, девочка. Но закон — ткань, которую можно кроить как угодно, если у тебя есть нож.

— Ты узурпатор. История не простит тебе этого. Захваченный город без поддержки — ловушка. Союзы рушатся, когда правитель нелегитимен.

— Я защитник, — поправил он. Выпрямился. — Герцог пал, наследница сгинула. Артания попробовала наши порты на зуб. Мы отбились. Но люди напуганы. Им нужен правитель, что чувствует их боль. Кто плачет на похоронах. У кого есть сердце.

Он наклонился. Тень накрыла, словно пыталась поглотить свет.

— А у тебя нет сердца. Все это знают. Проклятый ребёнок. Бездушная кукла. Ты знаешь тактику. Но знаешь ли ты, что такое жалость? Как будешь править людьми, если ты не человек?

Внутри было пусто. Как всегда. Ледяная пустота, броня от боли, страха, утраты. Но слова цеплялись за разум, как репейник за плащ.

— Чтобы заботиться о подданных, правителю нужен рассудок, — возразила она. Голос стал твёрже. — Он у меня есть. Усомниться в этом вы не смеете. Трон Вальдберга не переходит к боковой ветви, пока живы прямые наследники.

— Смеем ещё как, — Морит побледнел от злости. — Ты стоишь у подножия трона, который присвоила себе. Ты в грязи, глаза пустые, выглядишь как ведьма. Если умыть, станешь похожа на леди. Но не на герцогиню. Вальдбергу нужен герцог. Сила. У меня есть душа. И теперь это герцогство моё.

Герцогство. Не королевство. Не регентство. Герцогство.

София сузила глаза. Он назвал себя герцогом. Не канцлером, не советником. Герцогом-хранителем. Герцогом Моритом. Вальдберги не раздавали титулы за пределами своих земель. Значит, титул пришёл извне. Из Гранитхолда.

Кусочки сошлись в мозгу с тихим, ледяным щелчком. Разрыв помолвки, бегство Мартина, страх Аларика. И вот он — Морит. Человек, что два месяца назад клялся в верности отцу, а теперь стоял на её стенах с печатью, признанной севером. Они не просто воспользовались хаосом. Они его спланировали. Артания не стала воевать. Она купила ключ, а Морит отворил дверь.

— Ты не защитник, Морит. Ты вассал. Продал герцогство за титул.

Морит замер. Улыбка сползла, как маска, сорванная ветром.

— Король признал мою власть. Он видит порядок там, где ты видишь предательство. Артания не враг. Она гарант стабильности.

— Стабильности раба, — отрезала София. В груди закипело. Ощущение скручивающее, будто кишки завязывались в узел. Не логическое решение, не холодный расчёт. Импульс, древний и животный. — Мой прадед отдал корону из-за клятвы другу. Ты надел на Вальдберг ошейник. Я требую то, что моё по праву. — Голос изменился. Задрожал. — Не так уж велико сердце, о котором вы талдычите. Выходит, я вполне могу занять трон и без него.

Морит отступил на шаг. В глазах — искра страха. Напряжение, как перед грозой.

— Сердце нужно, чтобы люди любили. А тебя боятся. Или брезгуют. Если я не велю тебя заточить

— Вы не велите.

Желание уничтожить его накрыло волной. Физической, острой. Живот скрутило так, что она согнулась в седле. Вырвало желчью на гриву коня. Горько. Едко. Рождение эмоции. Грязной, горячей, человеческой злости. Ужасной и прекрасной одновременно. Сжигая изнутри, но давая силу, которой не было в холоде.

Стражники замерли. Морит перестал улыбаться. Увидел её глаза. Пустота исчезла. В них загорелся огонь.

— Убирайся, — строго распорядился Морит. В его голосе прозвучала нотка дрожи. — Пока я добрый.

— Я вернусь, — прошептала София, вытирая рот рукавом. Рука дрожала. Впервые не от усталости. От крови в жилах, от жажды действий. — С армией и союзниками. С тем, чего у тебя нет.

— А чего же это? — Морит попытался вернуть уверенность. Голос натянулся.

— Права. И короны, что ты продал. — София пришпорила коня. Лошадь рванула.

Стрелы вонзались в землю рядом с копытами. Не в неё. Лучники колебались. Помнили отца. Понимали, что Морит — вор. Побоялись пролить кровь герцога. У ворот началась свалка. Лязгала сталь, крики смешались со стуком копыт. София не оглядывалась. За спиной рождалась новая война.

Прорвалась сквозь полуоткрытые ворота. Вылетела на улицу. Люди шарахнулись. Туман сгущался. Только тогда оглянулась. На стене разгорались факелы. Морит не сможет скрыть её возвращения. Слухи поползут быстрее ветра.

— Вальдберг, — прошептала она.

За холмом остановилась. Сидела в седле и дышала. Вдох. Выдох. В груди всё ещё горело. Узел в животе не развязывался. Приложила ладонь к животу. Улыбнулась. Криво, хищно, впервые за месяцы.

— Что это? — спросила вслух.

Конь фыркнул.

Топливо. Холодный расчёт хорош для выживания. Для войны нужно пламя, безумие, желание сильнее страха смерти. Морит сказал, что у неё нет сердца. Сейчас она чувствовала, как оно бьётся. Быстро и больно. Значит, его можно разжечь.

Значит, ведьма не врала. Она не будет ледяной статуей. Статуи не воюют, они ломаются. София станет той, кто сожжёт всё на своём пути.

— Хорошо, — сказала пустоте. — Ты хочешь сердце, Морит? Я покажу твоё. На острие.

Погнала коня в ночь. За спиной остались ворота, факелы, её имя, снова ставшее законом. Впереди война. И первое чувство, что она жива.

Оранжереи баронессы де Флорентин возникли из тумана, как стеклянные рёбра спящего зверя. За прозрачными стенами клубился пар, но внутри не отапливалось. Влажный воздух был густым, сладким, с тяжёлыми нотами прелой земли и ночного жасмина. Снаружи бил северный ветер, но внутри всё казалось иным. Медленным, предсказуемым, подконтрольным.

София вошла без стука. Плащ покрыт коркой грязи и замёрзшей кровью. Сапоги оставляли тёмные следы на каменной плитке. Она просто остановилась у входа, позволяя теплу и ароматам пробить окаменение в пальцах.

Лилиана не обернулась. Стояла у стеллажа с ночными лилиями, ножницы в руке аккуратно отсекали увядшие бутоны. Платье бледно-розовое, расшито мелкими виноградными лозами. Волосы собраны в низкий узел. Украшений не носила. От неё пахло лавандой. Запах спокойствия и контроля.

— Ты опоздала на два дня, — заговорила она мягко, не прекращая работу. — Я уже начала думать, что леса решили оставить тебя себе. Или гонцы Морита наконец-то научились целиться.

— Я жива, — отозвалась София хриплым голосом.

Лилиана отложила ножницы и повернулась. Зелёные глаза с золотистыми вкраплениями скользнули по Софии. Заметила впалые скулы, трещины на губах, дрожь в кистях рук. Лаванда в воздухе дрогнула, сменившись горьким миндалём.

— Сядь. — Лилиана не спеша подошла. Расстегнула застывшую застёжку на плаще Софии, сняла его, аккуратно повесила на спинку стула. — Сними сапоги. Положи руки на стол.

София повиновалась. Ладони Лилианы были прохладными, движения точными. Она омыла раны тёплой водой с травяным отваром, открыла скрытый карман в складках юбки, достала флакон с прозрачной жидкостью, втёрла в потрескавшуюся кожу. Пахло сосной, мятой и чем-то металлическим. Боль отступила, мышцы разжались.

— Твоя мама любила белые розы, — заговорила Лилиана, не поднимая глаз. — Я перенесла черенки в тёплые грядки. Они пережили заморозки. Отец любил жасмин. Куст у северной стены не цвёл три месяца. Вчера дал три бутона. Один я засушила. — Скользнула пальцами под воротник, вложила лепесток прямо на ключицу Софии. — Горе — роскошь, маленькая колючка. Память — броня. Носи её вместо слёз.

— Спасибо, Лили.

Лилиана улыбнулась коротко, но нежно. В глазах её не было сентиментальности. Налила тёмный чай в глиняную чашу, поставила перед Софией.

— Пей. Восстановит пульс и очистит лёгкие от влажной гнили. И расскажи мне, куда направляешься?

— Мне нужна встреча с королём. Предложу ему союз, свою руку и сердце, компромисс. Что угодно, чтобы вернуть Вальдберг. — София сделала глоток. Жидкость обожгла горло, тепло разлилось по груди.

Лилиана опёрлась локтями о стол. Миндаль в воздухе стал резче.

— Отчего тебе не страшно, София? Морит и Аларик в сговоре. Королю выгодно иметь кого-то, кто будет плясать под его дудку, довольствуясь титулом герцога. Гранитхолд — логово, где тебя либо купят, либо закопают.

— Мне нечего терять, Лили.

— Не говори так. — Голос стал острее. Лилиана накрыла ладонью руку Софии. — Ты собираешься в пасть к предателям. Можешь потерять не только Вальдберг. А себя.

— Королю не выгодно меня убивать. Я уверена. Стражники, торговцы, все, кто видел меня у ворот, разнесут молву, что я жива. Аларик держится на мнении подданных, ему не нужен бунт. В его интересах подсобить герцогине, чем поддерживать графа на украденном троне. Легитимность — щит, а Морит — трещина в нём.

Лилиана замерла. Затем рассмеялась. Звук был лёгким, как звон хрусталя. Но улыбка не коснулась глаз.

— Какая ты прелестница, Софи. Храбрая, как тот медоед из наших сказок, и острая не по годам. Никто не воспринимает тебя всерьёз. Это сыграет тебе на руку. Они боятся львицу, дай им садовницу, пусть расслабятся. Потом покажешь шипы, а их кровь станет водой нашим корням.

— Я готова сыграть всё, что попросят, — София подняла голову. В голосе была сталь. — Заручусь поддержкой короля и дам отведать предательства.

— Давно пора, — Лилиана откинулась на спинку скамьи. Воздух вокруг неё вновь сменился. Она пахла тихим, контролируемым гневом. — Пусть узнают, что Вальдберги тоже способны на жестокость. И это всё ещё будет честно.

Лилиана дождалась, пока София допьёт чай. Затем встала и подошла к дальнему стеллажу, где за матовым стеклом росли растения с чёрными жилками и восковыми листьями. Открыла потайной ящик и принялась вынимать предметы. Кожаный свёрток, восковый пакет, перевязанный шёлковой нитью, перстень с гербом, завёрнутый в бархат.

— Я не поеду с тобой. Кто-то должен присматривать за Розенгардом. Я буду держать тыл. Стану тенью в стекле, пока ты будешь голосом в камне. — Лилиана разложила предметы на столе. — Кошель. Тридцать золотых королевских крон. Старая чеканка. Не отслеживается коронными счетоводами. Купишь молчание трактирщиков, пропуск стражи, чистую одежду, что подчеркнёт твой статус. Воск с именами шести человек в Гранитхолде. Торговцы специями, придворный лекарь, старший конюх короля. Все они знают мой почерк. Каждый из них — мой должник. Скажешь «азалия» — откроют дверь, нальют вино, проведут чёрным ходом. Не проси у них мечи или защиту, они нужны только для информации. Перстень, что носил твой дед, когда резал печати на договорах. Последний мне удалось сохранить, остальные Морит переплавил. Носи его, чтобы напоминать другим, за что проливалась кровь. Подпишешь им мир или смертный приговор. Не разменивайся на мелочи.

София взяла перстень. Металл холодил ладонь. Вес был солидным.

— Если мне понадобится клинок?

— Позови Торина, — Лилиана кивнула на дверь. — Он ждёт у конюшни. Бывший стражник садов, ныне «купец льняных полотен». Знает северные тропы, умеет исчезать в толпе и никогда не задаёт вопросов. Он не герой. Инструмент. Как игла.

Тишина повисла густая, влажная. По стеклу стекала вода, где-то жужжала пчела, сбитая с толку наступившей зимой.

— Оставаясь, ты сильно рискуешь, — отметила София тихо.

— Я уже рисковала, — Лилиана улыбнулась. — Пока ты выживала в лесу, я кормила армию Морита пустышками. Его гонцы пили отвары, замедляющие заживление ран. Его советники нюхали ладан, делающий мысли бессвязными. Я не хранитель жизни, Софи. Я хранитель баланса. И твой трон — часть этого баланса. Я останусь, чтобы ножи были острыми, а яды свежими. Ты пойдёшь, чтобы ими ударить.

Она подошла. Взяла прядь грязных, спутанных волос Софии, расчесала её пальцами. Вплела живой белый цветок. Лепестки пахли морозом и сталью.

— Поспи немного, потом поедешь. Север не ждёт. И король тоже.

София закрыла глаза. Впервые за месяцы тело перестало быть машиной. Оно стало живым — болело и дышало.

— Лили, — прошептала она.

— Спи. Завтра будет новый день и новые цветы. А мы будем сажать их на руинах.

Две недели пути на север. Ветер резал лицо, как тупой нож, но София ехала ровно. За спиной держался Торин. Его лук лежал в кожаном чехле, правая рука всегда покоилась на тетиве. В основном он молчал. Только кивал, когда тропа уходила в овраг, и сухо бросал: «Слева разлив. Обходим» или «Костёр старый. Дым тянется в долину. Не станем останавливаться».

За три дня до замка они вышли на постоялый двор. София отсыпала два золотых за ванну с горячей водой и ещё три за комплект одежды. Смыла с себя всю грязь и запах. Наконец переплела косы. Теперь на ней сидел строгий дорожный костюм: тёмно-серое сукно, подбитое льном, кожаные сапоги, начищенные до блеска. Не роскошно, зато чисто. Пахла мылом и чабрецом. София вошла в ворота не как выжившая жертва, а как наследница, знающая цену своему месту. Торин остановился у конюшен. Его кивок был едва заметным: «Я здесь. Лук натянут. Жду знака».

Замок Гранитхолд не строили. Он выглядел так, будто его вырезали из самой горы, словно гигантский кусок серого гранита откололи от хребта и грубо обтесали молотами. Здесь не было изящества Вальдберга. Здесь всё было приземлённым, тяжёлым и вечным. Серый камень, серое небо, нависшее так низко, будто давило на зубцы. Серые лица стражников, смотревших на мир сквозь узкие бойницы с подозрением, привычным для тех, кто живёт на границе вечной зимы. Ветер не дул, он резал, пробираясь сквозь любые щели. Напоминал, что тепло — привилегия, а не право.

София подъехала к воротам одна. Кобыла, отдохнувшая и накормленная, шла ровно. Стража узнала её сразу. Шёпот пробежал по рядам, как ветер по сухой траве, шелестящий и ядовитый.

— Это она. Та, что разбила союз.

— Та, что без сердца. Говорят, она сама родителей прикончила.

— Тсс, она слышит.

— Пусть слышит. Ей всё равно.

София пропустила мимо ушей. Она привыкла к шёпоту за спиной, к взглядам, полным страха или брезгливости. Раньше этот шум скользил по ней, как вода по камню. Теперь каждое слово впивалось в сознание, как заноза. Внутри что-то шевельнулось. Раздражение. Она сжала поводья, кожа перчаток хрустнула. Это было новое ощущение. Неприятное. Но оно было её.

— Я хочу говорить с королём, — сказала она. Голос не дрожал, хотя горло было сухим.

Капитан стражи, мужчина со шрамом на переносице, посмотрел на неё сверху вниз. Рука лежала на эфесе. Никакого северного гостеприимства. Только готовность к удару.

— Король не принимает тех, кто ломает союзы. И тех, кто уводит принцев из дома. Для Артании ты враг. И выглядишь как лиса, что пришла в курятник с улыбкой.

— Не я разрушила союз, но я готова предложить новый, — угрюмо возразила она. — Откройте ворота. Или Артания потеряет южные порты навсегда.

Слово «порты» сработало лучше любого пропуска. Капитан колебался секунду. Страх перевесил брезгливость стражника.

— Жди здесь.

Коридоры Гранитхолда были холодными. Сквозняки гуляли по каменным плитам, задувая факелы. София куталась в плащ, чувствуя, как холод проникает под кожу. Но внутри было жарко. Эмоции бурлили, как вода в котле. Она прилагала усилия, чтобы не показать этого. Леди должна быть скалой. Даже если скалу пытаются смешать с грязью.

Тронный зал встретил её молчанием. Аларик сидел на троне, который выглядел слишком большим для его ссутулившихся плеч. Он постарел с последней встречи. Рядом стояла королева Изольда. Выглядела жестче мужа. В её глазах читалась сталь, закалённая в горне потерь и интриг. Она смотрела на Софию не как на человека, а как на задачу, что нужно решить.

— Ты осмелилась прийти сюда, — возмутился Аларик. Голос гремел под сводами, но в нём не было силы. Была усталость. Глубокая и всепоглощающая. — После того, как мой сын сбежал из-за тебя? После того, как ты разрушила союз, который мог спасти тысячи жизней? Глаза твои по-прежнему пусты. Это знак? Или ты просто забыла, как быть человеком?

София остановилась в центре зала. Не опустилась на колени. Не опустила голову.

— Я пришла не просить прощения. Я пришла предложить войну.

Королева сделала шаг вперёд. Платье зашелестело по камню, как змея.

— Войну? Против кого? Против нас? Ты одна, девочка. У тебя нет армии, нет золота. У тебя нет даже дома. И судя по тому, как ты выглядишь, у тебя нет и уважения к себе. Ты выглядишь как мародёр, что обчистил трупы на поле боя и теперь продаёт чужую сталь.

— Против лорда Морита, — поправила София, игнорируя королеву, глядя прямо в глаза королю. — Он узурпировал мой трон, присвоил титул, убил моих родителей. Если он закрепится на юге, он станет угрозой для ваших границ. У него нет принципов. Только власть. Сегодня он убил моих родителей. Завтра он придёт за вашими землями. Вальдберг был щитом, теперь щита нет. Я предлагаю вернуть его с помощью вашей поддержки.

Аларик усмехнулся. Горько.

— Ты думаешь, нас волнует твой юг? Мой сын исчез. Мой советник сбежал из темницы. Моё королевство висит на волоске. А ты говоришь о своих границах. Для меня ты не союзник. Ты инструмент. Если ты не нужна мне для возврата Мартина, ты станешь разменной монетой. Морит может заплатить за твою голову больше, чем ты за армию. И честно говоря, глядя на тебя, я думаю, он заплатит меньше. Потому что ты уже выглядишь как покойница, которую забыли закопать.

— Я не предатель, — угрюмо возразила София. В голосе звякнула сталь. — Я наследница Вальдберга. И у меня есть предложение, которое спасёт ваш трон. Я готова на союз. На брак с вашим младшим сыном, Эдвардом. Усмирим Морита вместе и мы сможем прийти к компромиссу. Объединим флоты, договоримся об отсрочке платежей, обсудим торговые льготы. Я не прошу любви. Я прошу стабильности.

— Стабильность строится на доверии, — холодно бросила Изольда. — Ты его уничтожила. У тебя только слова. И пустота.

— Мой брат предатель, — вдруг заговорил Эдвард, стоящий в тени колонны. — Сбежал, как побитый пёс. Нам безразлична его судьба. Пусть сгниёт. Артании нужен новый наследник. Лучше война с чужим флагом, чем с предателем рода.

— Эдвард! — рявкнул Аларик, не оборачиваясь. Хрусталь люстр задрожал. — Заткнись. Ты не о крови говоришь. Молчи, пока не научишься держать язык за зубами. Иди в свои покои. Пока я не решил, что твои слова стоят меньше, чем шум ветра.

Эдвард отступил. Глаза горели обидой. Аларик взглянул на Софию. В его взгляде — усталость и страх.

— Ты слышала. Мы не будем обсуждать судьбу Мартина. Поговорим о тебе. Ты просишь армию. За что? За пустоту?

— Мартин жив, — тихо сказала София.

Зал замер. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Аларик подался вперёд. В его глазах вспыхнула искра, похожая на безумие.

— Что ты сказала?

— Я видела его, — продолжила она ровным голосом, без страха. — Он не на севере, но он жив.

— Где именно? — голос короля стал острым, как клинок. — Назови место. Сейчас же.

— Нет. — Отказ повис в воздухе, как пощёчина. — Это единственное, что у меня есть. Мой рычаг. Я могу вернуть Мартина, но мне нужна армия. Не обещания и надежды, а сталь и верность.

Королева рассмеялась. Звук был сухим, как треск ломающейся кости.

— Ты требуешь армию? Ты, у которой нет ни золота, ни людей, ни сердца? Что ты можешь предложить взамен? Клятвы? Они ничего не стоят.

— Я предлагаю победу, — поправила София. Взгляд стал жёстким, как гранит вокруг них. — Если вы поможете вернуть мой дом, я гарантирую союз. Вальдберг станет щитом Артании, Морит будет уничтожен. Я знаю его слабые места. Знаю, где его склады. Знаю, кто из его лордов готов предать его за мешок золота. Я прошла через ад, чтобы попасть сюда. Выжила там, где другие сгнили. Я знаю цену войны.

— Ты говоришь о союзе, — вмешался Аларик. В голосе прозвучало сомнение. — Но ты разрушила его первой. Ты отказала моему сыну.