Шторм

Никто не ответил. Да и что тут скажешь?

Вопросов было много. Кто этот чужак? Чего он хочет? Вернётся ли? Что делать, если вернётся? Но ответов не было. Ни у кого.

Матвей смотрел на свои руки, лежащие на столе, и вдруг понял, что они дрожат. Совсем чуть-чуть, незаметно со стороны, но он чувствовал эту дрожь. От недосыпа. От напряжения. От страха, который он не позволял себе признать. Или от чего-то другого? Например, от того, из-за чего ныло в стопе после сна. Он не хотел думать о заражении, боялся. Нет. Нельзя об этом думать.

Сейчас надо думать о всех, а не о себе. О том, что угрожает Семье.

За стенами подвала, где-то там, в сером пепле, был кто-то. Кто-то, кто знал, где они живут. Кто-то, кто мог войти в любую минуту.

А они сидели здесь, уставшие, разбитые, и пытались найти ответы на вопросы, которых не было.

Вера Павловна поднялась, собрала миски. Её руки, всегда такие уверенные, сегодня двигались медленнее обычного. Она тоже не выспалась.

— Может, чаю покрепче заварить? — спросила она тихо.

Никто не ответил. Но она всё равно пошла к печке.

Завтрак кончился. Начинался новый день. Самый длинный день в их жизни.

Матвей сидел, уставившись в стол, и никак не мог стряхнуть остатки сна. Того самого, где незнакомец в белом скафандре стоял на балконе и махал рукой — не угрожающе, а призывно, будто звал за собой. Сон был странным, тягучим, оставившим после себя не тревогу, а какое-то щемящее любопытство.

— Надо идти к нему, — сказал он, не поднимая глаз. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Выяснить, кто он.

В гостиной повисла тишина. Все, кто сидел за столом, замерли, переваривая услышанное. Петрович медленно поднял голову. Мешки под глазами, глубокие морщины, заострившиеся скулы. Он посмотрел на Матвея долгим, тяжёлым взглядом. И кивнул.

Один раз. Коротко.

Этот кивок значил больше, чем любые слова.

Паралич страха, достигший апогея за последние сутки, давил на нервы всем в подвале. Дальше так продолжаться не могло. Медленная агония наблюдения, когда ты знаешь, что кто-то видел твой дом, но не знаешь, кто и зачем, — стала невыносимой. Нервы, натянутые до звона, требовали разрядки. И эта разрядка могла быть только одной — действием.

Стало жизненно важно попасть на тот балкон, где они встретили незнакомца в белом скафандре. Не за припасами. Не за добычей. За информацией.

Нужно было увидеть место, где он стоял. Увидеть, откуда он пришёл. Зайти в комнату, в которой он скрылся. Понять, кто он, чего хочет, откуда взялся. Закрыть этот вопрос. Раз и навсегда. Требовалось что-то делать в этом направлении, а не просто отсиживаться в норе, надеясь, что всё рассосётся само собой.

Матвей поднял глаза от стола и встретился взглядом с Петровичем. В них обоих горело одно и то же: решимость.

И как только решение было принято, на душе вдруг стало легко.

Странно, но факт. Тяжесть, давившая на плечи всю ночь и всё утро, вдруг исчезла, сменилась холодной, спокойной готовностью. Страх не ушёл — он никуда не девается в этом мире. Но он перестал быть парализующим. Он стал рабочим инструментом, напоминанием быть осторожным.

— Когда? — спросил Матвей.

Петрович глянул на Семёна. Тот сидел у двери, сжимая обрез, и лицо его было каменным.

— Сегодня, сейчас, — ответил Петрович.

Он обвёл взглядом всех: Валеру, который уже прикидывал, какое снаряжение понадобится; Веру Павловну, прижимающую к себе Ирку; Семёна, готового в любую минуту встать на защиту.

— Подготовимся. Снаряжение проверим, оружие, баллоны. И пойдём.

Матвей кивнул.

В груди, там, где ещё недавно ныл ледяной комок страха, теперь разгоралось что-то другое. Азарт. Злой, холодный азарт охотника, который сам становится добычей, но не собирается сдаваться.

Он вспомнил сон: незнакомец, манящий рукой, и звёздные искры, падающие с неба. Может, это был знак. А может, просто игра уставшего мозга. Но теперь это уже не имело значения.

Они пойдут. И узнают правду. Какой бы она ни была.

Одевались дольше обычного.

Каждую стяжку проверяли по два раза — пальцы скользили по ремням, дёргали, тянули, убеждались. В мире, где даже малейшая оплошность могла стоить жизни, лишняя минута на проверку снаряжения была не роскошью, а необходимостью.

Матвей, помимо стандартного набора, взял с собой трос с металлической кошкой — мало ли куда придётся лезть — и лом с приваренным к рукоятке лезвием от ножовки. Самодельное, грубое, но страшное оружие. Тихое. Для ближнего боя, если дело дойдёт до рукопашной.

Петрович, увидев эту конструкцию, кивнул одобрительно. Ничего не сказал, но кивок значил больше любых похвал.

В «жёлтую» вошёл Семён, прихрамывая, опираясь на костыль. Окинул их цепким взглядом, проверил каждый узел, каждую лямку. Потом подошёл к Матвею вплотную.

— Молодой. По возвращении, если всё хорошо, сигнал такой: попрыгаешь на одной ноге. На левой. Запомнил?

— Ага, — Матвей кивнул. — Попрыгать на левой ноге.

Семён удовлетворённо хмыкнул и повернулся к Петровичу. Лицо его стало серьёзным, почти каменным.

— Если не вернётесь к шести вечера, мы завалим вход и уйдём через чёрный ход, в коллекторы. По разработанному плану. — Он помолчал. — Первый наш привал тебе известен.

Петрович кивнул. Коротко, жёстко.

После посвящения Матвея об этом можно было говорить при нём.

Они вышли в «серую». Семён, кряхтя, подошёл к перископу, начал дёргать тросик, прочищая линзы на улице. Металлический скрежет резанул по тишине. Потом он прильнул к окуляру, замер, вглядываясь.

Тридцать секунд. Казалось, прошла вечность.

— У нас гостинец под дверью! — крикнул он, не отрываясь от стекла.

Матвей и Петрович переглянулись.

— Что там? — Петрович шагнул к двери.

— На полу, у самой двери, — Семён говорил отрывисто, будто докладывал по рации. — Маленький, металлический. Патрон. Новый, блестящий. Калибр, похоже, 9х18. Для «ПМ» или «Макарова».

Он оторвался от перископа, обернулся. Лицо его было мрачным.

— Положили аккуратно. Так, чтобы пеплом не замело. Чтобы сразу в глаза бросился. Как визитная карточка.

Он снова прильнул к окуляру. Изучал окрестности минуты две.

— Чисто!

Петрович помог ему рывком открыть дверь, шагнул наружу, нагнулся.

Матвей подошёл к Петровичу. Патрон был новым. Не потускневшим, не окисленным, не вывалянным в грязи. Он лежал на чистом куске металла, будто специально подложенном, чтобы не касаться пепла. Ни следов вокруг. Ничего.

— Смотри, какой подарок, — проворчал Семён, подходя ближе, припадая на культю. — Играет с нами.

Он взял патрон, повертел перед глазами.

— Что хочет сказать? «У меня есть патроны»? Или «я могу быть тихим»? — Он хмыкнул. — Может, «я здесь хозяин, а вы гости»?

Петрович кивнул в сторону «серой».

— Все внутрь.

Все зашли в подвал. Матвей задвинул дверь обратно, запер засовы. Металл лязгнул, отсекая внешний мир. По стенам и полу подвала прошла волна вибрации.

Петрович взял патрон из рук Семёна, поднёс к свету.

— Это не подарок, — сказал он медленно. — Это вопрос. «У вас есть на это ответ?»

Матвей взял патрон, повертел перед глазами. Блестящая гильза, зелёный капсюль, аккуратная пуля. Смерть, упакованная в красивую обёртку.

Он молча вернул патрон. Ответа у них не было. Только вопросы, которые ещё больше заставляли нервничать. Они вернулись в «жёлтую», скинули шлемы. Воздух, пахнущий окислами, резиной и пылью, показался сейчас сладким и безопасным. По сравнению с тем немым вопросом, что оставил незнакомец у порога, а теперь лежал на столе.

Семён опустился на скамью, вытянул культю, принялся машинально протирать её суконкой. Жест привычный, успокаивающий.

— Значит, он нас не боится, — нарушил тишину его хриплый голос. — Страх — это когда прячешься, маскируешься, заметаешь следы. А он сначала наследил, оставил визитку. Потом патрон. — Он покачал головой. — Это не предупреждение. Это тест. Проверка на адекватность. Смотрит, побежим мы, как тараканы, или сгруппируемся и полезем в драку.

Петрович сидел напротив, разглядывая свои руки, всё ещё сжимающие несуществующий патрон.

— И что, по-твоему, мы прошли тест?

Семён отложил тряпку, упёрся взглядом в Петровича.

— Пока нет. Мы просто его получили. Тест начинается сейчас.

Он подался вперёд, и голос его стал тише:

— Он знает, где мы. Мы не знаем, где он. У него преимущество. Наше преимущество — что мы у себя дома. Знаем каждый кирпич, каждую щель, каждый звук. Надо это обратить против него.

Петрович кивнул, достал со шкафа свёрток — старый, пожелтевший плакат, на обороте которого была нацарапана карта района. Развернул, положил на колени.

— Садитесь ближе, — обратился он ко всем. — Будем думать.

Семён пододвинулся, Матвей присел рядом. Карта лежала перед ними, исчерченная линиями, крестиками, пометками — вся история их вылазок за три года.

Где-то там, на этой карте, был отмечен балкон. Тот, с перил которого незнакомец смёл пепел одним движением, а затем растворился в глубине тёмной комнаты. И он ждал их ответа.

Петрович долго водил пальцем по карте, что-то прикидывая, взвешивая, просчитывая. Потом поднял глаза — в них уже горел тот холодный, расчётливый огонь, который Матвей видел только перед самыми рискованными вылазками.

— Мы не идём к нему, — сказал Петрович, тыча пальцем в схему подъездов к их дому. — Мы его выманим сюда.

Он говорил отрывисто, чётко, будто зачитывал боевой приказ:

— Оставляем на видном месте «потерю». Рюкзак с каким-нибудь хламом, но упакованный так, будто там что-то ценное. Ставим на подходах растяжки — не на убийство, на шум. Консервные банки, верёвки. Он наткнётся, загремит — мы услышим.

Палец его переместился по карте, очерчивая маршрут.

— А потом — он провёл линию по крышам. — Семён остаётся у перископа. Матвей и я выходим не через основную дверь, а через аварийный лаз в коллекторе. Делаем круг и выходим ему в тыл. Берём живьём. Или не живьём. Как карта ляжет.

Он откинулся назад, давая остальным осознать сказанное.

Семён слушал, не перебивая, но по лицу его было видно — он уже прикидывает, где план даст трещину. И когда Петрович закончил, он тут же махнул рукой.

— Не прокатит, — он словно резанул. — Наивный план. На дурачка. А он, — Семён поднял палец к потолку, — не дурак.

Петрович нахмурился, но промолчал. Дал высказаться.

— Он наши ловушки обошёл перед дверью, — Семён ткнул пальцем в сторону «серой». — Ни одна не сработала. Он их или видел, или чувствовал. И не купится он на рюкзак. Зачем ему он? Чтобы что? Сами говорили, у него скафандр белый, заводской, да ещё со светофильтром на лице. Такое добро простаки не имеют. — Он уставился на Петровича в упор. — Чтобы мы его на затасканный рюкзак и шум поймали? Слишком очевидно, примитивно.

Петрович ушёл в себя. Смотрел то на карту, то на Семёна. Пальцы машинально постукивали по краю стола.

— Критикуя, предлагай, — после долгой паузы прозвучал его ответ. Глухо, без обиды, но с вызовом.

Семён задумался. Замер, забыв про культю, которую всё время машинально протирал. Глаза его сузились, ушли куда-то вглубь, в те тёмные лабиринты памяти, где хранился опыт выживания, побегов, схваток. Потом он ожил. Подался вперёд, ткнул своим корявым пальцем в карту.

— Вылазка — да. Но не в лоб.

Голос его стал тише, но твёрже — так говорят, когда план уже сложился в голове и осталось только озвучить.

— Возможно, он ждёт, что мы полезем прямо к тому балкону. Значит, не надо. Идём сюда, — он показал на соседний дом, чуть дальше от их убежища. — Поднимаемся на высотку, откуда балкон и квартира как на ладони. Сидим. Сутки. Двое. Смотрим.

Он обвёл взглядом Петровича и Матвея.

— Фиксируем: когда выходит, куда ходит, один ли. У него тоже есть режим. Есть слабые места. Их и бьём. Если он ходит куда-то постоянно — встречаем его там. На его территории, но по нашему сценарию.

Он замолчал, ожидая реакции. Оценки. Критики. Или принятия.

Петрович смотрел на карту не отрываясь. Пальцы его перестали стучать.

— Ты предлагаешь организовать посменное дежурство снаружи? — спросил он негромко, не отрывая взгляда от самодельной карты. — Отправить нас в неизвестность, без связи, на круглосуточное наблюдение?

Он поднял глаза на Семёна. В них не было злости — только усталая констатация фактов.

— Баллоны таскать. Меняться. А кто в это время припасы искать будет? Кто Семью кормить будет? — Он покачал головой. — Было бы у нас ещё двое мужиков, можно было бы твой план принять. А в нынешних реалиях

Он не договорил. И не нужно было.

Семён крякнул, стукнул ладонью по ноге, откинулся на спинку скамьи. Его лицо, и без того изрезанное морщинами и ожогами, стало ещё мрачнее. Он понимал правоту Петровича. Понимал, но принять было тяжело.

Тишина в «жёлтой» комнате сгустилась до предела. Каждый думал о своём, но мысли бились об одну стену: как нейтрализовать угрозу малыми силами?

И тогда Матвей, всё это время молчавший, глядя в стол, поднял голову.

— А если он не враг?

Оба старших повернулись к нему. Не перебили. Дали сказать.

— Все его действия, — Матвей говорил спокойно, стараясь вложить в слова всё убеждение, на которое был способен, — это же наблюдение, знак на стене, патрон. Ни одной атаки. Ни одной попытки вломиться. Он демонстрирует превосходство. Но не чтобы убить. Чтобы завязать контакт на своих условиях.

Он перевёл взгляд с Петровича на Семёна.

— Может, у нас есть что-то, что нужно ему. Может, он не один такой. Может, там, за этим балконом, целый мир, о котором мы не знаем.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Я предлагаю сходить на разведку. Осмотреть балкон и квартиру, где он стоял. Осторожно. Без агрессии. Просто посмотреть. Понять. Может дать сигнал, что мы не агрессивны.

Тишина в «жёлтой» комнате стала густой, как смола.

Три варианта. Три разных мира.

Петрович олицетворял мир старой школы, жестокой прагматики: выманить и уничтожить угрозу, не давая ей шанса ударить первой. Его план был прост и надёжен, как лом. Он не предполагал мысли, что незнакомец мог быть кем-то кроме как очередной угрозой.

Семён — мир осторожной, изнурительной партизанской войны: измотать, изучить, ударить наверняка. Опыт, выстраданный побегами и потерями. Он тоже верил в то, что тот, кто не свой — тот враг. И даже свой может быть врагом. Его культя тому подтверждение.

Матвей Матвей предлагал шаг в неизвестное. Разведку. В мир, где ещё возможны договоры, а не только пули. Мир, в котором враг может оказаться не врагом, а просто другим выжившим. Таким же, как они.

Петрович смотрел на него долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на Семёна. Тот молчал. Но в его глазах, тёмных и глубоких, как колодец, мелькнуло что-то. Не согласие. Не отрицание. Скорее — готовность рассмотреть.

— Ты понимаешь, что предлагаешь? — спросил Петрович тихо. — Если он там, если он захочет нас убить — он убьёт. Без шума. Без шанса. Подумать только, ты предлагаешь идти к нему самим! Вот они мы! Режь нам глотки! — он хотел стукнуть по столу кулаком, но, замахнувшись, остановился. Ирка в «гостиной» наверняка почувствовала бы этот удар.

— Нет. Я против, — закончил он и положил руку на стол. Осторожно.

— Понимаю, — кивнул Матвей. — Но если мы сейчас уйдём в глухую оборону, если начнём ставить ловушки и ждать — мы никогда не узнаем ничего. Он будет там, за стеной, и мы будем жить в страхе. — Он посмотрел на карту, на крестик, отмечавший тот балкон. — Я лучше узнаю правду и умру, чем буду всю жизнь гадать, кто там и чего он хотел.

В «жёлтой» снова стало тихо. Только гудела вентиляция да где-то далеко капала вода.

Матвей продолжил.

— Если бы он хотел, он грохнул бы нас ещё на балконе. Или, когда мы возвращались. Или когда я ходил с Валерой ветряк чинить. Или, когда мы, трое, вывалились вчера наружу его следы смотреть. Или, сегодня, когда на его патрон кинулись, как дикари.

Петрович смотрел на него, качал головой. Не соглашаясь, а готовясь отрицать. Затем он посмотрел на свои руки в перчатках. Медленно повернул ладони к тусклому свету, будто видел их впервые. Там, под слоем брезента, резины и ткани — руки строителя, защитника... убийцы. Каждая мозоль, каждый шрам, каждая въевшаяся в кожу полоска грязи — его линия жизни.

Потом перевёл взгляд на карту. На крестик, отмечавший тот балкон. На линии маршрутов, исчертившие изнанку старого плаката. Смотрел долго, будто пытался увидеть в этой паутине линий ответ.

Было видно, как Петрович сдерживает себя.

— Твой вариант, Матвей, — наконец сказал он, и голос его звучал глухо, — самый рискованный. Он предполагает, что у чужака есть разум и правила, как у тебя, как у нас. В нашем опыте такого не было. Нас всегда хотели сожрать с потрохами.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— «Дикие» — звери. У них одно правило: жрать. «Штыки» — машины. У них устав и приказы. «Деловые» — падальщики. Им нужна выгода, и они её берут, где могут. У всех правила простые: сильный ест слабого. Или слабый становится вещью.

Матвей подскочил.

— Но незнакомец уже нарушил эти правила, — не сдавался он. Голос его звучал сдержанно. — Он мог бы уже съесть нас. Или сдать «штыкам». Или просто убить, пока мы спали. Но он не сделал ничего. Значит, его правила — другие.

Он обвёл взглядом Петровича и Семёна.

— Он проявляет к нам интерес. Не агрессию. Интерес. Твой план, Петрович — война. С тем, кто знает, где наша нора, и, судя по всему, он технологичнее нас. А мы о нём не знаем ничего.

Он повернулся к Семёну:

— Твой план требует много времени, сил и людей. Он отвлекает нас от вылазок за едой, за ресурсами. Пока мы будем сидеть в засаде, Семья может просто не дожить до результата. Нас мало. Если что-нибудь случится со мной или с Петровичем — то все будут обречены на голодную смерть. Я не предлагаю нападать. Я предлагаю собрать информацию.

Он замолчал. Сказал всё, что хотел.

Наступила тишина, нарушаемая только хриплым дыханием трёх мужчин и гулом вентиляции где-то в глубине подвала.

Семён, всё это время молча потиравший культю, вдруг поднял голову.

— Согласен с тобой, малой.

Голос его прозвучал неожиданно, и даже Петрович удивлённо поднял голову, обернулся к нему.

— Но только сбор информации, — добавил Семён, глядя на Матвея в упор. — Чуть что — сразу домой. Никакого геройства. Никаких попыток контакта. Просто смотрим. Понял?

Матвей кивнул.

Семён перевёл взгляд на Петровича.

— Как тебе такой расклад?

Петрович медленно поднял взгляд к потолку. Несколько секунд рассматривал трещины на нём. И медленно, очень медленно кивнул.

— Идём.

Он провёл ладонью по лицу, будто смывая с него усталость последних дней.

— У меня уже галлюцинации от этого незнакомца. Устал. — Он посмотрел на Матвея. — Проведаем дом через дорогу. Сегодня же.

Он задумался на секунду, прикидывая детали.

— Матвей, рацию не используем. Режим радиомолчания. Если надо поговорить, то, по старинке, маска к маске и шёпотом. Если разойдёмся — встречаемся здесь. Или не встречаемся. Как карта ляжет.

Они переглянулись. Это был компромисс. Осторожная попытка совместить паранойю с остатками любопытства, жестокость выживания — с призрачной надеждой на то, что враг может оказаться не врагом.

Больше обсуждать было нечего. Решение, хоть и рискованное, было принято. В наступившей тишине «жёлтой» комнаты раздался скрип — Семён опять начал машинально потирать свою культю, и этот звук казался сейчас подтверждением того, что решение принято.

Молча, кивнув друг другу, Матвей и Петрович начали готовиться.

Они одели маски. Ещё раз проверили стяжки. Каждый шланг — на герметичность. Каждый патрон в оружии — на месте. Матвей снова взял свой лом с лезвием, трос с кошкой. Петрович — обрез и запасную обойму самодельных патронов. Семён оставался на посту. Лицо его было каменным, непроницаемым, как стена бункера.

— Молодой, — окликнул он Матвея, когда тот уже был готов. — Новый пароль. Когда вернётесь и если всё будет хорошо, сигнал такой: скрестить руки на груди. Как будто замёрз. Понял?

Матвей кивнул, показал жест.

— Оно самое, — одобрил Семён.

Он обернулся к Петровичу:

— Если не вернётесь через четыре часа, мы завалим вход и уйдём через чёрный ход. В коллекторы. По разработанному плану. Первый привал вам известен.

Петрович кивнул.

Аварийный план был. Между собой они его обговаривали не раз и не два. Уйти в канализационный коллектор, в эту тёмную, сырую кишку, уходящую в неизвестность. Это была отчаянная авантюра, но лучше, чем смерть в западне или рабство на плантациях «штыков». Первый привал беглецов был заранее обговорён — заброшенная насосная старого ЖЭКа. Тот, кто отставал во время эвакуации или не мог присоединиться в самом начале, имел шанс найти группу там. А вот второй привал мог быть где угодно. Если они не встретятся в насосной, дальше каждый сам за себя. Таков был их план.

Петрович ещё раз проверил снаряжение, кивнул Семёну и шагнул к двери в «серую». Матвей — за ним. Семён опять прильнул к перископу. После минуты осмотра дал добро на выход.

Дверь лязгнула, выпуская их из тёплого, безопасного подвала.

Они вышли в новый, вечно сумрачный мир.

Воздух был густым от пепла. Он падал не хлопьями, как снег, а сплошной токсичной мукой, сыпался с неба ровно, без остановки, покрывая всё вокруг серым саваном. Видимость сократилась до сотни метров — до края ближайшего мёртвого двора, где из пепла торчал остов сгоревшей машины.

Это хорошо. Пепел скрадывал звуки, скрадывал движения. Снижался шанс, что их кто-нибудь увидит.

Матвей глубоко вздохнул сквозь фильтр, проверяя, не забит ли он. Воздух проходил свободно.

Они двинулись вперёд, в серую мглу, туда, где за пеленой ждал балкон. И ответы. Или новые вопросы.

Глава 25

Петрович и Матвей осторожно обходили замаскированные ловушки. Всматривались — нет ли сюрпризов, не оставил ли Шторм или незнакомец новых подарков. За их спиной раздался короткий, металлический скрежет — Семён прочищал линзы перископа. Матвей почувствовал, будто сам перископ, к которому прильнул старик, упёрся ему в спину тяжёлым, немигающим взглядом. Этот взгляд сквозь бронестекло и пепел был последней нитью, связывающей их с домом.

Они прошли несколько сотен метров. Дозиметры на запястьях, до этого пощёлкивавшие лениво и ровно, вдруг залились тревожной, захлёбывающейся трелью — застрекотали, словно нервные сверчки, почуявшие беду. Где-то рядом был локальный выброс, фоновая радиация плясала, как в лихорадке.

Петрович резко обернулся, вскинул обрез, ища источник. В одну сторону, обратно к дому, дозиметр чуть успокаивался. Но когда он поворачивался к развороченной щели отдушины в соседнем доме, прибор заходился в истерике.

Старик присмотрелся, сощурившись сквозь мутный пластик шлема. Под стеной, прямо из груди битого кирпича, поднимались невысокие, пухлые наросты. Они были нежно-синего цвета — нереально красивые, почти драгоценные, — и мелко подрагивали на ветру, словно от холода, словно живые.

«Могильный бархат».

Петрович жестом велел отступать. Они отошли на несколько метров, пока стрелка дозиметра не дрогнула и не поползла вниз, успокаиваясь. Только тогда старик подошёл к Матвею вплотную, приложил свой шлем к его маске — чтобы вибрацией передать голос, не используя рацию, сохраняя режим радиомолчания.

— Так близко от дома, — голос Петровича звучал глухо, но тревога пробивалась сквозь него, как ржавчина сквозь старую броню. — Когда они успели прорасти? Молодой, достань карту, карандаш. Помечай место.

Он говорил, а сам косился на отдушину, словно ждал, что оттуда кто-нибудь выпрыгнет.

— Трупный цветок тут поселился. Надо будет выжечь. Не дать распространиться.

Матвей молча кивнул, доставая карту и делая пометку дрожащими пальцами. А Петрович смотрел на него, но видел другое.

Он вспомнил, как впервые увидел эту дрянь.

Было это через три месяца после первого Шторма. Возле старой аптеки, у разбитого входа, лежал человек. Петрович тогда ещё не растерял остатки того, что раньше называлось милосердием, и ринулся было проверить, жив ли бедолага. Но старый армейский ДП-5, висевший на плече, захлебнулся визгом раньше, чем он успел сделать три шага.

Он остановился как вкопанный. Вокруг тела, прямо из-под лохмотьев одежды, росли те самые наросты. Нежно-синие, завораживающе красивые — если бы не место, в котором им вздумалось прорасти.

Через неделю, когда Петрович снова проходил мимо, тела уже не было видно. На его месте колыхался густой, плотный ковёр из синеватых отростков с крошечными, флуоресцирующими шляпками, похожими на поганки. Они перекинулись на ближайшую стену, мелкие нити расползались дальше. Они поглотили труп? Переварили его вместе с радиацией, превратив в часть своего безумного, ядовитого ландшафта?