Пожиратели снов

На вид – тринадцать-четырнадцать лет. Худенькая, с тёмными волосами, собранными в неаккуратный хвост. Школьная форма сидела на ней мешком – будто она потеряла вес, но родители не успели купить новую. Глаза – большие, карие, с красными прожилками, будто она плакала недавно. Или не спала несколько ночей подряд. Но это было невозможно – имплант гарантировал сон.

– Здравствуйте, – сказала девочка. Голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. – Меня зовут Вероника Андреева.

Алексей напрягся. Андреева. Та самая девочка, что была у него утром на плановом осмотре. Та, у которой «всё штатно». Та, чья мать говорила, что сны больше не нужны.

– Вероника, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Ты же была у меня сегодня в восемь утра. Мы провели осмотр. Всё было в норме.

– Знаю, – Вероника опустила глаза. – Но это не так.

– Что именно не так?

Девочка молчала почти минуту. Алексей не торопил её. Он смотрел на её пальцы, которыми она теребила край куртки, и думал о Кире. О том, как дочь сидела на этом же стуле несколько часов назад и говорила про сон с мамой. О том, как он врал в её карте, чтобы отсрочить углублённую процедуру. О том, что он вообще здесь делает – помогает системе красть детство, мечты, воспоминания.

– Мне снятся сны, – наконец сказала Вероника.

Алексей замер. Второй раз за день он слышал это от пациента. Второй раз за день он знал, что этого не может быть. И второй раз за день он понимал, что реальность гораздо сложнее инструкций и регламентов.

– Расскажи, – тихо сказал он.

– Я не помню, что именно мне снится, – Вероника подняла глаза, и Алексей увидел в них тот самый страх, который мелькнул у Киры. – Я просыпаюсь, и у меня внутри… как будто что-то болит. Не тело. Что-то другое. Мама говорит, что это переходный возраст. Но я знаю, что это не так. Раньше, до импланта, я просыпалась и иногда смеялась. Потому что мне приснилось что-то смешное. А теперь я просыпаюсь и хочу плакать. Но не могу. Понимаете? Я не могу плакать. Слёзы не идут.

– Это побочный эффект, – начал Алексей привычную фразу. – Имплант блокирует эмоциональные центры во время сна, чтобы…

– Я знаю теорию, – перебила Вероника. – Мы проходили это в школе. «Сны – это устаревший механизм обработки информации. Имплант повышает эффективность использования ресурсов мозга на 40 процентов». Я цитирую учебник. Но в учебнике не написано, почему я перестала чувствовать запах дождя. Почему я больше не радуюсь, когда вижу щенка. Почему я смотрю на своё отражение в зеркале и не понимаю, кто это.

Алексей молчал. Он не знал, что ответить. Потому что она была права. В учебниках не писали про запах дождя. Не писали про радость от щенка. Не писали про отражение в зеркале.

– Вероника, – осторожно сказал он. – То, что ты описываешь, называется «синдромом эмоциональной адаптации». Это временное явление. Со временем твой мозг привыкнет к новому режиму работы, и…

– Вы правда в это верите? – спросила девочка.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая плита. Алексей открыл рот, чтобы сказать «да». Потому что он должен был верить. Он был сомнологом, сотрудником Центра, частью системы. Если он перестанет верить, то кем он станет? Предателем? Безумцем? Отцом, который не смог защитить свою дочь?

– Не знаю, – сказал он наконец. – Я не знаю, во что я верю.

Вероника кивнула, будто ожидала этого ответа. Она вытащила из кармана куртки сложенный листок бумаги и протянула Алексею.

– Я нарисовала это сегодня утром, – сказала она. – До этого я не рисовала полгода. Руки сами взяли карандаш. Я не знаю, что это значит.

Алексей развернул листок.

На нём была нарисована бабочка. Синяя бабочка с чёрными прожилками на крыльях. Такая же, какую рисовала Анна. Такая же, какую нарисовала Кира в своём блокноте перед процедурой.

Рука Алексея дрогнула. Он смотрел на рисунок и не мог дышать.

– Откуда ты… – начал он и осекся.

– Что? – спросила Вероника. – Вы узнаёте эту бабочку?

– Нет, – слишком быстро сказал Алексей. – Просто… знакомая техника. Где ты научилась так рисовать?

– Нигде. Я вообще не умею рисовать. Но сегодня утром проснулась – и вот. Будто кто-то вложил мне в голову эту картинку.

Алексей медленно положил рисунок на стол. Перед глазами всё плыло. Анна. Кира. Вероника. Синие бабочки. Три девочки, которых система пыталась превратить в пустые оболочки. Одна уже мертва. Вторая на грани. Третья – пока не знает, что её ждёт.

– Вероника, – сказал он, стараясь говорить ровно. – То, что ты мне рассказала, очень важно. Но ты никому не должна об этом говорить. Ни родителям, ни учителям, ни друзьям. Если кто-то узнает, что твой имплант пропускает сны, тебя отправят в Перерабатывающий Центр.

– А что там? – спросила девочка. – В Перерабатывающем?

Алексей хотел соврать. Сказать, что там обычная диагностика, что это просто профилактическая процедура, что бояться нечего. Но он посмотрел в её глаза – карие, живые, ещё не погасшие до конца, – и не смог.

– Не знаю, – сказал он. – Никто оттуда не возвращался.

Вероника побелела. Её губы задрожали, но слёз не было – имплант блокировал и их. Она сидела и смотрела на Алексея, а он чувствовал себя чудовищем. Потому что он сказал правду. Впервые за много лет он сказал пациенту правду. И эта правда убивала.

– Я пойду, – прошептала Вероника и встала.

– Подожди, – Алексей встал следом. – Возьми мой контакт. Если что-то случится – если сны станут сильнее, если почувствуешь, что теряешь себя, – позвони. В любое время. Обещаешь?

Он протянул ей визитку – не служебную, а личную, которую носил в нагрудном кармане на всякий случай. На визитке был только номер телефона и ничего больше.

Вероника взяла визитку, посмотрела на неё, потом на Алексея.

– А вы можете мне помочь? – спросила она.

– Не знаю, – честно ответил он. – Но я попробую.

Девочка кивнула и вышла. Дверь закрылась, и в кабинете снова стало тихо. Только гул Генератора – ровный, вечный, как дыхание города.

Алексей сел на стул и уставился в потолок. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний, догадок. Анна рисовала синих бабочек. Кира рисовала синих бабочек. Вероника проснулась с синей бабочкой в голове. Три женщины. Одна связь.

Он не знал, что это значит. Но он знал, что это не совпадение.

Он взял телефон и набрал номер, который никто не использовал уже шесть лет. Номер Анны. Он не удалил его, хотя должен был. Он хранил его, как хранил блокнот Киры с синей бабочкой, как хранил старое фото, где они втроём смеются на пляже. Как хранил надежду.

Абонент недоступен.

Он знал. Он знал, что будет занято. Но он всё равно набрал. Потому что больше не мог молчать.

– Анна, – сказал он в пустоту. – Что с тобой сделали? И почему Кира видит твои бабочки?

Телефон молчал. Генератор гудел. Город спал – или то, что осталось от сна после того, как импланты выкачали все сны до последнего.

Алексей встал, взял рисунок Вероники, аккуратно сложил его и положил в карман. Потом вышел из кабинета, прошёл мимо пустых коридоров, мимо спящих роботов-уборщиков, мимо автоматов с синтетическим кофе, мимо плакатов «Сон – это налог. Налог – это свобода».

На улице было темно. В Городе Генераторов никогда не было настоящей темноты – купол подсвечивали миллиарды тусклых лампочек, имитирующих звёзды. Фальшивые звёзды для фальшивой жизни.

Алексей посмотрел на небо и попытался найти хотя бы одну настоящую звезду. Не нашёл.

Дома горел свет в комнате Киры. Он поднялся, открыл дверь и увидел дочь, сидящую на кровати. Она не спала. Смотрела в стену пустыми глазами.

– Пап, – сказала она, не оборачиваясь. – Я сегодня опять видела маму.

– Расскажи, – попросил Алексей, садясь рядом.

– Она стояла на Верхнем мосту. Там, где мы гуляли. И держала в руке синюю бабочку. Живую. Она сказала: «Приведи папу. Мне нужно ему кое-что сказать».

– Что сказать?

– Не знаю. Я проснулась.

Алексей обнял дочь. Она не обняла в ответ – просто сидела, прямая и холодная, как статуя.

– Кира, – сказал он. – Завтра мы никуда не пойдём. Ни в школу, ни в Центр. Мы пойдём на Верхний мост.

– Зачем? – спросила она.

– Встретимся с мамой.

Кира медленно повернула голову и посмотрела на отца. В её глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то живое. Не страх. Не надежда. Что-то другое. Что-то, чему у Алексея не было названия.

– Хорошо, – сказала она. – Штатно.

И улыбнулась.

Это была не та широкая, тёплая улыбка, какой она улыбалась раньше. Это была слабая, едва заметная, почти неуловимая тень улыбки. Но Алексей её увидел.

И заплакал.

Впервые за шесть лет он позволил себе заплакать.

Слёзы текли по щекам, а Кира сидела рядом и смотрела на него. Не отворачивалась. Не говорила «не плачь, пап». Просто смотрела.

И в этом взгляде было больше жизни, чем во всех штатных осмотрах за последние полгода.

За стеной гудел Генератор. Но Алексей его больше не слышал.

Он слышал только тишину.

И в этой тишине рождалось что-то новое.

Глава 4. Архивы забытых снов

Ночь прошла без сна – в прямом и переносном смысле.

Алексей не ложился. Он сидел на кухне, перед старым ноутбуком, который хранил на антресоли ещё с тех времён, когда импланты не умели выводить изображение прямо на сетчатку. Экран тускло светился в темноте, освещая его лицо снизу – и делая его похожим на призрака. Может быть, так оно и было. Призрак человека, который пытается вернуть то, что уже потеряно.

Кира уснула – или выключилась – около одиннадцати. Алексей заглянул к ней: дочь лежала на спине, раскинув руки, с открытыми глазами. Это было жуткое зрелище – спать с открытыми глазами, но имплант блокировал не только сны, но и нормальную физиологию сна. Веки не смыкались, зрачки не двигались. Она выглядела как кукла. Как очень живая кукла, у которой вынули батарейки.

Он поправил одеяло, хотя знал, что ей всё равно. И вернулся к ноутбуку.

Теперь он искал.

Защищённая база данных Центра Сомнологии была его рабочей средой. Он знал её архитектуру, уязвимости, обходные пути. Десять лет назад он сам участвовал в её создании – писал протоколы шифрования, тестировал уровни доступа. Тогда он гордился этой работой. Теперь проклинал себя за то, что сделал систему такой надёжной.

Но не настолько, чтобы не оставить чёрный ход.

Он нашёл его на третьем часу поисков – старый, забытый, никем не используемый порт, через который можно было получить доступ к архивам сновидений. Не к картам пациентов – к самим снам. К тем самым цифровым пакетам, которые импланты отправляли на Генератор.

Алексей никогда раньше не заходил туда. Ему не хватало ни допуска, ни любопытства. Но сейчас у него было и то и другое.

Пароль он подобрал с третьей попытки. Дата рождения Анны, перевёрнутая задом наперёд. Система пиликнула, и перед ним открылся архив.

Он ожидал увидеть что-то вроде медицинских записей – сухие графики, статистику, цифры. Но архив сновидений выглядел иначе. Это была бесконечная галерея миниатюр, каждая из которых – чей-то сон. Они двигались, пульсировали, меняли цвета. Красные – кошмары. Синие – спокойные. Зелёные – творческие. Жёлтые – эротические. Тысячи, миллионы, миллиарды миниатюр, каждая из которых была чьей-то жизнью.

Алексей наугад щёлкнул по синей.

На экране развернулось видео. Молодая женщина – лет двадцати пяти, с веснушками и рыжими волосами – сидела на скамейке в парке. Рядом с ней бегал маленький мальчик, около трёх лет, ловил мыльные пузыри. Женщина смеялась. Настоящим, глубоким смехом, от которого на глазах выступают слёзы. Мальчик поймал пузырь, посмотрел на мать и сказал: «Мама, я люблю тебя больше, чем конфеты».

Женщина заплакала от счастья. И мальчик заплакал. И они обнялись.

Алексей смотрел на это и чувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Это был не его сон. Это был сон чужой женщины, которую он никогда не видел. Но боль от того, что этот сон украли – у неё, у мальчика, у всех, кто мог бы его увидеть, – была настоящей.

Он закрыл видео и открыл следующее.

Пожилой мужчина играет на скрипке в пустом зале. Музыка льётся такая красивая, что Алексей, который никогда не интересовался классикой, замер. Мужчина закрыл глаза, и его пальцы бегали по струнам с лёгкостью, невозможной в реальности. Потому что в реальности у него не было пальцев. Во сне они были.

Третий сон. Девочка-подросток – примерно как Кира – летит над городом. Под ней раскинулись золотые поля, каких в Нордштадте никогда не было. Она смеётся, раскинув руки, и ветер треплет её волосы. Внизу кто-то машет ей – мама. Та самая мама, которую девочка потеряла два года назад. Во сне она жива. Во сне они вместе.

Алексей закрыл и это видео. Потом открыл следующее. И следующее. И следующее.

Через час у него кружилась голова. Он увидел сотни снов – смешных, страшных, нелепых, прекрасных. Сны о любви, о смерти, о путешествиях, о встрече с кумирами, о разговорах с умершими, о полётах, о падениях, о первых поцелуях, о последних прощаниях. Каждый сон был уникальным. Каждый сон был чудом.

Каждый сон был украден.

Он нашёл фильтр поиска и ввёл: «Ветрова Кира».

Система подумала три секунды и выдала результат: 187 файлов.