Черная птица

Старик приблизился к постели. Его сухие, ледяные пальцы цепко ухватили тонкое запястье Лилианны, вытягивая ее руку над медным тазом. В другой руке лекаря тускло, зловеще блеснуло короткое, остро заточенное лезвие для кровопускания.

Девушка резко повернула голову, и сквозь мутную, пелену ее взгляд сфокусировался на этом. Тускло блеснувшее в неровном свете свечей короткое, хищно заточенное лезвие в сухих, как пергамент, пальцах старика. Глаза девушки мгновенно расширились, зрачки затопила первобытная паника, и из пересохшего горла вырвался неистовый, пронзительный крик ужаса.

Крик ударился о высокие своды опочивальни, перекрывая даже гуляющий под потолком сквозняк. Для ее истерзанного сознания это был не лекарь — это была сама смерть, вторжение и насилие над ее беззащитным телом. Паника, чистая и кристальная, накрыла ее с головой.Тело рванулось из чужой хватки с такой нечеловеческой, отчаянной силой, что старый лекарь попятился назад, едва не выронив инструмент.

— Держите ее, Ваше Величество! Она навредит себе! — проскрипел тот, растерянно вскинув лезвие. — Дурная кровь сводит ее с ума!

Король Эймар скрипнул зубами.

— Держите ее крепче, идиоты! — рявкнул он басом, от которого, казалось, задрожали сами стены. — Если она дернется под лезвием, ты вскроешь ей жилу!

Служанки бросились к кровати, грубо навалившись на хрупкое тело Лилианны, чтобы прижать ее к матрасу. Но крик ужаса стал последней каплей для разума королевы Мирры. Измученная она не выдержала вида того, как ее дитя готовятся резать. С отчаянным воплем женщина бросилась вперед, отталкивая лекаря:

— Не тронь мою девочку! Ты убьешь ее, мясник! — заголосила мать, в цепляясь в темный балахон лекаря.

Эймар с глухим рычанием перехватил жену за плечи и грубо отшвырнул ее назад. Розалина, чье лицо было белым как мел, едва успела подхватить оседающую на пол мать. В спальне воцарился кромешный хаос. Лекарь, побелев от страха перед яростью монарха, прижал лезвие к груди.

Король тяжело дышал, возвышаясь над постелью. Его колючий взгляд впился в бьющуюся в истерике дочь. Прагматичный расчет правителя взял верх над гневом: в таком припадке пускать кровь было слишком опасно, а эта девочка была нужна ему живой, ведь она — его главная разменная монета для получения военной помощи от соседнего королевства..

Огромная, тяжелая фигура короля нависла над смятой постелью. Его колючий взгляд впился в бьющуюся в истерике дочь.

— Реж и быстро, — бросил Эймар глухим басом, в котором не было ни капли жалости. Он оттолкнул служанку и его ладони намертво вдавили хрупкие плечи в подушки, лишая ее последней возможности вырваться. Хватка короля оказалась непреклонной, как стальные тиски.

Лекарь судорожно сглотнул и сделал неверный шаг вперед.

Розалина, не в силах стоять в стороне, бросилась к постели. Она не стала произносить пустых утешений. Ее горячие, дрожащие пальцы намертво вцепились в свободную ладонь Лилианны

. Принцесса навалилась на край кровати, переплетая свои пальцы с пальцами сестры, и с силой прижалась лбом к влажной от пота простыне у ее плеча.

Где-то на рядом бился отчаянный, сдавленный всхлип королевы Мирры.

Холодная сталь с обжигающей резкостью вспорола тонкую кожу на сгибе локтя. Острая боль вспыхнула пронзительно и горячо, заставив мышцы непроизвольно содрогнуться в спазме, но пудовая тяжесть короля не дала даже пошевелиться. В подставленную медную чашу с тихим, монотонным плеском упали первые густые капли.

Вместе с пульсирующей раной и вытекающей темной кровью из непослушного тела начал стремительно уходить звериный жар паники. Его место занимала звенящая в ушах пустота, липкий холодный пот и наваливающаяся свинцовая слабость. Эймар не отпускал ее, пока чаша не наполнилась на четверть; его тяжелое дыхание продолжало опалять макушку Лилианны

Она зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли багровые круги, все еще ожидая новой экзекуции и ощущения стали, вонзающейся в плоть.

Внезапно тяжесть чужих рук наконец исчезла.. Эймар разжал свои пальцы и медленно выпрямился.. Его грузная фигура отбросила длинную тень на каменную стену, а в колючих глазах не было ни капли раскаяния — лишь суровая, констатация выполненного долга.

— Затяни рану,. И чтобы без заразы, — глухо бросил он.

Развернувшись, Эймар тяжелым, чеканящим шагом покинул душную опочивальню, даже не взглянув на забившуюся в угол, рыдающую жену.

Вместе с вытекшей в чашу кровью из Лилианны ушла не только животная паника, но и последние крохи жизненных сил. Холод пробрал ее до самых костей — липкий, мертвенный озноб, от которого не спасали ни тяжесть одеял, ни горячие, дрожащие пальцы новообретенной сестры. Розалина, чья природная смелость и порывистость сейчас разбивались о невыносимое бессилие, стиснула обмякшую ладонь Лилианны.

— Лили, посмотри на меня — шепот Розы дрожал от слез и затаенной ярости, она сильнее прижалась лбом к уже влажной от пота простыне у плеча сестры, пытаясь удержать ее в этом мире.

Старый лекарь, чьи сухие руки были измазаны в бурой жиже, не дал девушке времени на милосердную передышку. Он схватил со стола кусок грубого неблещеного полотна, густо смоченный жгучей обеззараживающей смесью из спирта и горьких трав, и безжалостно вдавил его прямо в открытый срез на вене.

Боль ударила с новой силой — не пульсирующая, а разъедающая, обжигающая плоть, прошивающая руку до самого плеча. Лекарь грубо и туго перетянул локоть жгутом, совершенно не обращая внимания на то, как непроизвольно дернулись мышцы истощенной пациентки.

Лилианна с трудом сфокусировала взгляд на Розе, отчаянно пытаясь удержать свое плавающее, затягивающееся густым туманом внимание. Лицо сестры — бледное, усыпанное веснушками, с прилипшими ко лбу русыми прядями — казалось единственным четким пятном в померкшей, пропахшей кровью и горькими травами комнате.

Тяжелые веки неумолимо опускались.

Заметив мутный, ускользающий взгляд, Роза подалась еще ближе.

— Смотри на меня, Лили. Только на меня, — ее шепот дрожал от слез, но в нем звенела стальная, упрямая воля, которой так не хватало ей самой. — Не смей закрывать глаза! Ты что слабачка?

Где-то за ее спиной старый лекарь с неприятным хлюпающим звуком отжал ткань и туго, без всякого милосердия, затянул жгут прямо поверх. От новой вспышки боли Лилианна тихонько захрипела.

— Дурная кровь вышла, — проскрипел лекарь, бросая окровавленный инструмент в таз. — Теперь лишь ждать.

И в этот момент жуткий, надломленный скулеж королевы Мирры перерос в полномасштабную истерику. Измученная женщина, чье сознание уже дало глубокую трещину от жестокости мужа и вида истерзанной дочери, вдруг рванулась из угла к кровати.

.

— Вы убили ее! Мою девочку! Мясники! — дико заголосила мать, ее глаза лихорадочно блестели. Она бросилась к постели, ее руки с безумной силой вцепились в измазанные кровью простыни, едва не задев раненую руку Лилианны.

Розалина, мгновенно сменив отчаяние на ярость защитницы, была вынуждена выпустить ладонь. Сестра вскочила и грубо, всем своим гибким телом оттолкнула обезумевшую мать назад..

— Уведите ее! — рявкнула Роза на застывших в ужасе служанок, ее голос сорвался на крик. — Вы не видите, что она делает только хуже?! Уберите ее отсюда!

Все вокруг, начало стремительно терять четкость, распадаясь на серые и желтые пятна. Никакой милосердной «бархатной тьмы» не было. Потеря крови отзывалась в истерзанном теле грубой, тошнотворной физиологией. Зрение сузилось до узкого, пульсирующего тоннеля. К горлу подкатил плотный, кислый ком дурноты, а во рту скопилась вязкая слюна, которую не было сил сглотнуть. В ушах нарастал тяжелый, металлический гул — звук ее собственного слабеющего пульса, который искажал вопли безутешной королевы Мирры, превращая их в жуткий, растянутый демонический вой.

И сквозь этот нарастающий физический кошмар, сквозь жгучую боль в перетянутом жгутом локте, в ее угасающем сознании вдруг кристально ясно вспыхнула мысль об Эймаре.

.Он вспомнила его тяжелые, грубые руки, которые прижимали ее к груди в коридоре, и его низкий, голос: «И пока я дышу, я не позволю ни смерти, ни безумию забрать тебя».

Холодная, свинцовая тяжесть рухнула в ее желудок.. Он обещал защиту. А затем — хладнокровно, без тени сомнения, навалился на нее всем своим огромным весом, чтобы лекарь мог беспрепятственно вскрыть ей вену..

«Он лжет», — эта мысль прошила ее гаснущий разум ледяной иглой. Острое, болезненное отрезвление отсекло последние иллюзии. Этот страшный человек — не спаситель и не отец. Он такой же, как те, из ее прошлой земной жизни, кто причинял ей боль, прикрываясь благими намерениями. От этой горькой правды по позвоночнику пробежал мертвенный озноб. Тело Лилианны сдалось, но сделало это не грациозно. Челюсть безвольно отвисла, дыхание сбилось на жалкий, булькающий хрип.. Глаза неприятно закатились, оставляя видимыми лишь узкие полоски белков. Мышцы шеи обмякли, как перерезанные веревки, и голова неловко, тяжело запрокинулась назад.

Ее не подхватило облако. Она просто рухнула в удушливую, тяжелую яму бессознательности, словно ее снова с головой бросили в ту черную, ледяную воду, из которой она когда-то не смогла выплыть.

Утро неохотно заползало в стрельчатые окна опочивальни. Розалина сидела в кресле у холодной стены, кутаясь в шерстяную шаль. Она почти не спала этой ночью, вслушиваясь в прерывистое дыхание младшей сестры. В голове Розы все еще стоял жуткий крик Лилианны и вид ржавого лезвия, которым лекарь вскрывал ей вену. В суровой Эридании слабость не прощали никому, даже принцессам, и Розалина с содроганием думала о том, что их деспотичный отец Эймар не оставит их в покое.

Тихий шорох смятых простыней вырвал Розалину из мрачных мыслей. Она подняла уставшие глаза и увидела, что Лилианна села на кровати.

Младшая принцесса выглядела пугающе хрупкой. Розалина с тревогой наблюдала, как сестра, морщась от боли, потянулась к сгибу локтя. Там, под грубой льняной повязкой, пропитанной едким спиртом и горькими травами, саднил глубокий порез от лезвия. Пальцы ее дрожали, когда она стянула с себя жесткий бинт, обнажая запекшуюся рану. Розалина хотела было броситься к ней, остановить, сказать, что лекарь велел не трогать повязку, но какая-то странная, пугающая отрешенность в движениях сестры заставила ее замереть на месте.

Лилианна дотянулась до прикроватного столика и взяла небольшое серебряное зеркальце.

Для Розы это было обычным делом — младшая сестра часто смотрелась в него раньше. Но сейчас Лилианна вглядывалась в гладкую поверхность так, словно видела там не себя, а абсолютно чужого человека, призрака, занявшего ее место. В ее расширенных глазах читался неподдельный, глубокий шок.

«Боги милосердные, неужели удар о камни забрал ее разум навсегда?» — с тоской подумала Розалина, прижимая ладонь к груди. Она не знала, что внутри этого знакомого тела теперь находится совершенно иная душа.

Роза уже открыла рот, чтобы ласково окликнуть Лилианну, как вдруг в коридоре послышались торопливые, крадущиеся шаги. Розалина мгновенно обернулась. В узкую щель под тяжелой дубовой створкой двери кто-то снаружи просунул сложенный вдвое клочок грубого пергамента.

Розалина побледнела так стремительно, что ее веснушки проступили резче. Она затравленно бросилась к двери, схватила записку и спрятала ее в складках своей юбки, тяжело дыша. В ее глазах плескался животный страх — тайная переписка с простым конюхом Томасом могла стоить жизни им обоим.

Обернувшись, Роза поняла, что Лилианна, оторвавшись от зеркала, смотрит прямо на нее.

— Я я думала, ты спишь», — ее тихий, надломленный голос прозвучал неуверенно в выстуженном воздухе каменной спальни.

Она поспешно опустила глаза, уставившись на тяжелые складки смятого одеяла, изо всех сил стараясь не встречаться с сестрой взглядом. Холодная серебряная ручка зеркальца мелко подрагивала в ее ослабевших пальцах.

Розалина, услышав сбивчивый тон сестры и заметив, как та прячет глаза, восприняла это не как подозрительность, а как следствие тяжелого раскола в памяти и слабости после кровопускания. Девушка расправила складки шерстяной шали и юбки, пряча зашуршавший пергамент глубже в ткань.

— Сон не шел, Лили, — сдавленно ответила Роза, делая осторожный шаг от дубовой двери. В ее голосе, обычно таком звонком и смелом, сейчас стояла сухая, нервная хрипота. Она попыталась изобразить непринужденность, но ее лицо оставалось бледным, как полотно. — Не после того, как отец... не после вчерашнего.

Она приблизилась к кровати. Заметив, что Лилианна напряжена как натянутая струна, Роза присела на самый край матраса. Ее взгляд упал на зеркало в руках младшей сестры. Это стало для Розы спасительным предлогом сменить опасную тему.

Теплые пальцы, на которых алела свежая царапина от вчерашних лекарских осколков, осторожно легли поверх дрожащей руки Лилианны, мягко опуская зеркальце на одеяло.

— Зачем ты так вглядываешься в себя? — тихо, с затаенной горечью спросила Розалина, внимательно изучая опущенное лицо сестры. — Ты бледная, как храмовый мрамор, и исхудала за эти дни лихорадки, но это все еще ты... Или... — Роза осеклась, ее голос дрогнул от новой догадки. — Или ты все еще не можешь вспомнить, кто смотрит на тебя из стекла? Лекарь говорил, что удар о камни мог запутать твои мысли. Что ты помнишь о том дне, Лили?

— О том дне? Когда я умерла? То есть...- я запаниковала от это оговорки. - Конечно, я не умерла...я просто...мне снился кошмар.

Слово «умерла» повисло в выстуженном воздухе спальни, тяжелое и пугающее, как могильный камень.

Розалина вздрогнула. В ее глазах на мгновение мелькнул суеверный, первобытный ужас. В суровом королевстве Эридании грань между последствиями тяжелой травмы и безумием была слишком тонкой, а король Эймар не терпел слабости или помутнения рассудка в своем доме.

Но Лилианна тут же поправилась, пряча панику за сбивчивым оправданием о кошмаре.

Розалина выдохнула. Ее напряженные плечи под шерстяной шалью чуть опустились. Теплые пальцы, крепче сжали руку Лилианны, но это была уже не просто поддерживающая нежность, а скорее прагматичная попытка вернуть сестру к реальности.

— Кошмар да, конечно, это просто кошмар, — быстро, почти скороговоркой проговорила Роза, забирая холодное серебряное зеркальце из дрожащих пальцев сестры и откладывая его на столик. Звон металла о дерево прозвучал излишне резко.

Она придвинулась ближе, ее ладонь легла на лоб Лилианны.

— Лекарь говорил, что удар о камни мог запутать твои мысли. У тебя все еще сильный жар, Лили. Твой разум играет с тобой злые шутки.

Розалина говорила уверенно, но ее взгляд то и дело нервно скользил к складкам собственной юбки, где был спрятан пергамент от конюха Томаса. Эта оговорка младшей сестры оказалась для Розы невероятно спасительной — безумный, лихорадочный бред Лилианны означал, что та вряд ли обратила внимание на подозрительную тайную записку и не донесет отцу.

— Тебе нужно лежать, — тоном, не терпящим возражений, заявила старшая принцесса. Она порывисто поднялась с края матраса и принялась жестко поправлять смятые, пахнущие потом и едким спиртом одеяла, укрывая Лилианну.

— Если ты начнешь нести подобный вздор при отце ты же знаешь его. Он сочтет это непростительной блажью. Ни слова больше о смерти, Лили. Поняла меня?

В ее голосе прорезалась та самая непреклонная, инстинктивная жажда выживания, необходимая всем детям деспотичного Эймара.

— Да хорошо, ни слова, это ведь бессмысленно? Я ведь жива вот я сижу тут, чувствую все, мертвые ведь не чувствуют ничего, — эти слова сорвались с ее губ быстрой, сбивчивой скороговоркой. Она говорила это, глотая пересохшим горлом воздух, словно пыталась убедить в этом не столько сестру, сколько саму себя. И физиология этого чужого, жестокого мира охотно подтверждала ее слова. Мертвые не чувствуют, как под тугой льняной повязкой на сгибе локтя пульсирует горячей, дергающей болью вскрытая лекарем вена. Мертвых не бьет крупная дрожь от ледяного сквозняка, гуляющего под высокими каменными сводами опочивальни.

Услышав эти рассуждения, Розалина шумно, с присвистом выдохнула. . То, что Лилианна рассуждала логически, опираясь на телесную боль, стало для Розы лучшим доказательством того, что рассудок сестры уцелел.

— Истинно так, Лили. Болит — значит, жива, — с жаром зашептала Розалина, и в ее серо-голубых глазах блеснули искренние слезы облегчения. — Дурная кровь вышла, жар скоро спадет. Главное, при отце больше не неси этой блажи про ад. Он таких шуток не терпит.

Убедившись, что приступ паники миновал, старшая принцесса наконец позволила себе отстраниться. Она поднялась с края матраса и принялась деловито поправлять смятые, пропитанные кислым запахом пота и травяных масел тяжелые стеганые одеяла, укутывая Лилианну.

— Лежи тихо. Я велю служанкам принести тебе свежей воды и убрать этот разгром, — Роза кивнула на лужу и осколки склянок у двери.

Она отвернулась от кровати, полагая, что истощенная кровопусканием сестра сейчас снова провалится в сон. Но, сделав несколько шагов к окну, Розалина остановилась. Думая, что Лилианна не смотрит на нее, старшая принцесса воровато оглянулась на дубовую дверь, а затем дрожащими пальцами извлекла из складок своей юбки тот самый смятый клочок пергамента — тайное послание.

В тусклом свете, падающем сквозь стрельчатое окно, Лилианна увидела, как Розалина жадно впилась глазами в короткие строчки. Щеки сестры, только что бледные, вдруг залил густой, девичий румянец. Она осторожно, почти благоговейно поднесла грубую бумагу к губам и поцеловала ее, после чего поспешно спрятала записку.

— Все в порядке? Ты так резко отстранилась

Роза ни за что бы не позволила Лилианне нести этот груз. Старшая сестра быстро взяла себя в руки. Густо заливший ее лицо румян , после поцелуя письма, попыталась спрятать за суетливой заботой.

— Что ты, Лили, все в полном порядке, — ее голос прозвучал чуть звонче и суше обычного, с напускной непринужденностью. Роза поспешно отвернулась от стрельчатого окна и сделала несколько быстрых шагов к кровати. — Просто показалось.

Она не стала встречаться с сестрой взглядом. Вместо этого Розалина нагнулась и принялась излишне деловито, почти грубо снова поправлять на тяжелые стеганые одеяла.

— Ты только, что их поправляла, — заметила Лилианна.

— Ой, ну ничегоПоказалось, что я услышала в галерее шаги отца, — солгала она, наконец мельком взглянув на бледное лицо сестры. В ее глазах читалась отчаянная попытка сменить тему и уцепиться за недавнюю слабость. — От этого сквозняка и постоянного страха у меня самой уже мысли путаются. Тебе нельзя напрягаться, милая. Лекарь пустил столько дурной крови, а у тебя все еще глаза лихорадочно блестят. Хочешь, я принесу тебе свежей воды или кликну служанок убрать этот разгром?

— Да, ты только что собиралась позвать служанок, ты забыла?

— Да... да, конечно, — ее голос вновь обрел привычную уверенность, хотя в нем все еще слышалась легкая хрипотца пережитого животного страха. — Этот запах крови и камфоры сведет с ума кого угодно.

Она решительно подошла к тяжелым дубовым дверям и с силой распахнула их. В полутемном коридоре, словно только и дожидаясь приказа, жались две бледные служанки.

— Воды Ее Высочеству, живо! — скомандовала Розалина непререкаемым тоном, в котором сейчас отчетливо прозвучали властные нотки их деспотичного отца. — И уберите здесь весь этот разгром. Осколки, лужу... Чтобы через минуту пол блестел, ясно?

Служанки, бесшумно, как тени, скользнули в выстуженную опочивальню. Они опустились на колени и принялись торопливо, не смея поднять глаз, собирать с каменных плит острые осколки разбитых лекарских склянок и вытирать лужу, в которой смешались вода и бурые капли крови.

Розалина вернулась к постели, властно выхватив из трясущихся рук одной из служанок оловянный кубок со свежей колодезной водой. Она осторожно присела на край пропитанного матраса и поднесла холодный металл к пересохшим, растрескавшимся губам сесты.

— Пей, Лили, — мягко произнесла старшая принцесса, и в ее серо-голубых глазах теперь плескалась лишь искренняя, глубокая сестринская забота. — Пей мелкими глотками.

Она смотрела на с нежностью и абсолютной уверенностью в том, что ее тайна осталась нераскрытой.

Но долгожданной тишины не случилось. Не успела Роза отстраниться, как в коридоре раздался гулкий, чеканный шаг. Тяжелые дубовые двери отворились без стука, и на пороге возник молодой мужчина с длинным светлыми, почти пепельными волосами до плеч. Его выцветшие, холодные глаза скользнули по бледной Лилианне и остановились на старшей принцессе.— Ренар? — обратилась к нему принцесса.

— Принцесса Розалина. Король Эймар требует вас в зал советов немедленно, — сухо, как зачитывая приговор, отчеканил он. — Вопрос не терпит отлагательств. Король Кристиан из Ковении подтвердил свои намерения, и Его Величество намерен официально огласить сроки вашего бракосочетания.

Розалина побледнела. Ее рука инстинктивно, резким жестом рванулась к груди — туда, где под плотной тканью корсажа была спрятана тайная записка..

— Я... сейчас буду, милорд, — выдавила из себя Роза чужим, севшим голосом.

Ренар коротко кивнул и скрылся в коридоре, оставив дверь приоткрытой.

Как только его шаги стихли, вся напускная уверенность Розы рассыпалась в прах.

— Сегодня... — одними губами, как в бреду, прошептала Роза, глядя в стрельчатое окно, за которым виднелась далекая опушка леса — Сегодня ночью. Иначе будет поздно.

Даже не взглянув больше на Лилианну, Розалина выбежала из покоев навстречу отцу, оставив сестру одну в выстуженной комнате.