Черная птица

Она не стала сбрасывать вызов. Просто медленно отвела руку и опустила телефон на одеяло. Из динамика сочилась пьяная, агрессивная грязь, смешанная с фоновым шумом улицы, пока связь не оборвалась сама.

Тишина обрушилась на неё бетонной плитой. Слова матери и пьяный бред мужчины сплелись в один удушливый узел. «Никому твои мины не нужны». «Фригидная кукла». Всё было правдой. Она действительно была ничем. Бракованным механизмом, разочарованием для матери, обузой для врачей, куском бесчувственного мяса для случайного мужчины. Если она сейчас просто исчезнет, мир не изменится. Никто не придёт её спасать.

Она медленно сползла с кровати. Ноги казались чужими, ватными. В ванной она щёлкнула выключателем. Люминесцентный свет ударил по глазам. Оттуда, из мутного зеркала, на неё смотрела посторонняя женщина с заострившимися чертами лица и мёртвыми, как два куска серого стекла, глазами. Девушка приложила ладонь к холодной амальгаме. Под пальцами ничего не дрогнуло. Связь с собственным телом окончательно разорвалась — внутри было абсолютно тихо и стерильно.

Она отвернулась от зеркала и побрела обратно в комнату, не зажигая света. Подошла к окну, бездумно прижавшись лбом к ледяному стеклу. Внизу, в жёлтом круге фонаря, стояли двое. Парень что-то увлечённо говорил, а потом резко, одним движением, сгреб девушку в охапку. Та рассмеялась, запрокинув голову, и он поцеловал её — жадно, живо, абсолютно естественно. Они дышали одним ночным морозным воздухом, связанные невидимой нитью. Женщина у окна смотрела на них не с завистью, а с глухим, парализующим осознанием: она наблюдает за чужой жизнью из стеклянного гроба. Для неё этой опции не существует.

Она отшатнулась от подоконника. В тёмном углу спальни громоздилось старое мамино пианино. Полировка давно потрескалась, а клавиши пожелтели, как зубы мертвеца. В детстве она до слёз умоляла отдать её в музыкальную школу, мечтала извлекать из этого тяжёлого ящика красоту, но мать только отмахивалась: «Медведь на ухо наступил, только деньги на ветер». Девушка подошла и нерешительно, одним пальцем, нажала на клавишу. Инструмент издал жалобный, расстроенный стон. Она нажала вторую. Третью. Медленно, сбиваясь, она наиграла примитивную мелодию — единственное, что смогла подобрать сама за все эти годы. Фальшивый, убогий звук повис в воздухе. Слёзы, которые не шли у зеркала, вдруг прорвались. Горячие, удушливые слёзы бессилия потекли по щекам. Мечта, которую ей даже не позволили попробовать осуществить. Она с размаху ударила кулаками по клавишам. Диссонансный грохот резанул по ушам и растворился в тишине.

На письменном столе стопками лежали её рисунки и исписанные тетради. Её «тихая гавань». Попытки сбежать в выдуманные миры. Она схватила верхний лист — недавний акварельный пейзаж. Блёклые, размытые пятна. Уродливая мазня. Такая же жалкая, бракованная и никому не нужная, как она сама. Творчество не спасло её, не вылечило, не сделало целой. Сцепив зубы до скрежета, она скомкала плотную бумагу. Затем схватила целую стопку эскизов и принялась рвать их пополам. Плотные листы сопротивлялись, резали края пальцев, но она рвала их с остервенением, с глухим, почти звериным хрипом. Она уничтожала свои фантазии, свои непрожитые жизни, превращая их в мусор. Клочки разлетались по полу, оседая на ковре белым мёртвым снегом. Когда стол опустел, она тяжело осела на пол среди обрывков бумаги.

Мысли глухо стучали: «Всё равно нет никому до меня дела. Никто не любит. И я тоже не могу любить».

Всё было кончено. В ней ничего не осталось.

Она поднялась, прошла на тёмную кухню. Достала из шкафчика картонную коробку с горькими белыми пилюлями — её единственным, химическим забвением. Выдавливать таблетки по одной было слишком долго. Она рвала фольгу блистеров ногтями, вытряхивая белые кругляши прямо на столешницу. Руки действовали чётко, механически. Сгребла всю горсть — штук тридцать или сорок, не считая — и закинула в рот.

Сухой, химический мел мгновенно обжёг язык и прилип к нёбу. Она поперхнулась, судорожно глотнула воду прямо из-под крана, проталкивая этот горький ком в горло. Вода потекла по подбородку, заливая ворот футболки.

Вернувшись в постель, она легла на спину и сложила руки на груди. Ей не хотелось умирать в глухой тишине, наедине с собственными мыслями. Рука сама потянулась к телефону, лежащему на одеяле. Она бездумно смахнула уведомления, и из пустоты полился гладкий, ничего не знающий о настоящей боли голос.

Лощёный эксперт по чужим душам смотрела прямо в камеру и говорила спокойным, поставленным голосом:

«Иллюзия, в которой живет современный мир, звучит так: Всё равно никому до меня нет дела“. Но пока ты стоишь за своей каменной стеной, никто даже не знает, что ты там есть Вы боитесь боли и решаете недолюбить, чтобы недострадать»

Голос из динамика ввинчивался в мозг, как сверло. Незнакомка с экрана вскрывала её жизнь с пугающей точностью.

«Но это не спасает, — продолжал телефон. — Вы всё равно пострадаете, просто лишите себя самой жизни».

Слова ударили наотмашь. Всю свою жизнь она пряталась. Выстроила бетонную стену, убила в себе все чувства, чтобы никто больше не мог причинить ей боль. И что в итоге? Боль всё равно нашла её. Разорвала её плоть на дешёвом диване, растоптала её душу словами родной матери. Она не спаслась от страданий. Она просто сгнила заживо, в абсолютном, добровольном одиночестве.

Желудок свело резкой, болезненной судорогой. Яд начал всасываться в кровь. К горлу подступил ком густой, кислой тошноты. Тело, поняв, что его убивают, забилось в первобытной панике. Сердце вдруг сорвалось с ритма, застучав тяжело, вразнобой, отдаваясь гулким набатом где-то в висках.

Она попыталась перевернуться на бок, чтобы её стошнило, но мышцы уже не слушались. Конечности налились свинцом, словно её придавило бетонной плитой. По спине и шее градом покатился ледяной, липкий пот. Воздух в комнате внезапно стал густым и горячим, его не хватало. Она судорожно ловила его ртом, но лёгкие отказывались расширяться.

Это не было мирным засыпанием. Это была грязь, мерзость и животный ужас. Её парализовало, а внутри всё горело от химической отравы. Голос незнакомки из выпавшего аппарата начал искажаться, замедляться, растягиваясь в жуткий, демонический гул: «лишиииииите сееебя жиииизниии».

Комната поплыла, теряя очертания. На периферии зрения заклубились чёрные тени. Чудовищная тошнота разрывала пищевод, но она не могла даже пошевелить челюстью, захлёбываясь собственной слюной и горечью нерастворённого мела.

Тьма в углах спальни сгустилась, хлынула на кровать и внезапно превратилась в ледяную, чёрную воду. Вода сомкнулась над её лицом.

Это не был сон. Это была агония. Она тонула. Ледяная жижа заливалась в открытый рот, обжигая трахею, заполняя лёгкие. Она инстинктивно рванулась, пытаясь выплыть, пытаясь закричать, но из горла вырвался лишь жалкий булькающий хрип. Лёгкие разрывались от невыносимого жжения. Грудь сдавило так, словно ей раздавили рёбра.

«Я не хочу! — забилась последняя, отчаянная мысль. — Пожалуйста, я не хочу!»

Она дёрнулась в последний раз, захлёбываясь чёрной пустотой, и сознание окончательно лопнуло, как пузырь воздуха на глубине.

* * *

Тяжёлый вдох разорвал лёгкие.

Она резко распахнула глаза и судорожно втянула воздух, давясь кашлем.

Вместо потолка своей спальни она увидела тяжёлый тканевый полог. Вместо тошнотворного запаха химических таблеток в нос ударил резкий, густой дух целебных трав, воска и застарелого пота.

Тело горело. Каждую кость ломило так, будто её переехали грузовиком. Она попыталась приподняться и поняла, что лежит на влажных простынях.

— Ваше Высочество, Вы очнулись? — раздался совсем рядом взволнованный, дрожащий голос.

Она с трудом повернула голову. Возле огромной резной кровати суетилась женщина в нелепом длинном платье и белом чепце. Она поспешно отжимала кусок льняной ткани над медным тазом. Колеблющийся свет свечей выхватывал из полумрака каменные стены, выцветшие гобелены и массивный очаг. За окном не было слышно гула проспекта — только монотонный шум дождя по карнизу и шелест листвы.

Она медленно, преодолевая дикую слабость, опустила взгляд. Поверх расшитого одеяла лежали чужие руки. Не её бледные, привычные кисти с короткими ногтями, а тонкие, изящные пальцы.

Сердце, которое ещё минуту назад останавливалось от передозировки, вдруг забилось ровно и сильно.

— Где я? — хрипло выдавила она. Голос был другим —непривычным.

Служанка всплеснула руками, роняя мокрую ткань обратно в таз.

— В своих покоях, принцесса! Слава богу, жар спадает Я немедленно позову лекаря!

Принцесса?

Слово ударило в мозг, разорвав остатки мутной пелены. Перед глазами яркой вспышкой возникла разбухшая от дождя картонная обложка старой библиотечной книги из детства. Той самой, где безжалостная принцесса-воительница железной рукой вытаскивала своё королевство из пепла.

«Это невозможно» — только и успела подумать она. Настоящая паника, чистая и кристальная, накрыла её с головой, прежде чем измученное чужое тело снова провалилось в спасительное забытье.

Глава 2 Родная кровь

Родная кровь

Ей снилось, что она тонет. Черная, ледяная вода безжалостно заливалась в горло, сковывала легкие, тянула на самое дно — туда, где уже не должно было быть ни боли, ни страха, только спасительная пустота и забвение. Она рванулась, в панике захлебнулась и...

Резко открыла глаза.

Вместо привычной комнаты ее встретил густой полумрак. Над головой нависал тяжелый тканевый полог, расшитый причудливыми, тускло поблескивающими узорами. В нос ударил резкий, удушливый запах сухих целебных трав и застоявшегося пота. Голова раскалывалась от тупой, пульсирующей боли, словно расколотая надвое; все тело казалось брошенным в раскаленную печь, но при этом кости ломило от жестокого озноба.

С трудом, словно преодолевая толщу воды, она приподнялась на подушках. Холодный липкий пот тек по вискам, тонкий шелк чужой сорочки неприятно льнул к коже. Она опустила взгляд на свои руки, выбравшиеся из-под тяжелого одеяла, и сердце в груди пропустило болезненный удар.

Это были не ее руки.

Чужие, пугающе бледные. Она непослушными пальцами дотронулась до лица — чужие, незнакомые черты. Из-под плеча выбилась прядь длинных каштановых волос, куда светлее, чем те, что она помнила в своей прошлой, оборвавшейся жизни. Тело было легким, изломанным и но абсолютно чужим.

Внезапно сбоку раздался шорох, заставивший ее вздрогнуть. Возле огромной резной кровати, в неровном свете свечей, суетилась женщина в длинном старинном платье и белом чепце. Она торопливо отжимала кусок льняной ткани над медным тазом. Заметив шевеление на постели, женщина выронила мокрую ткань и всплеснула руками.

— Ваше Высочество? — дрожащим, полным неверящего облегчения голосом выдохнула служанка. — Вы проснулись? Слава всем святым... Вам дурно? Я немедленно позову лекаря!

Она метнулась в сторону тяжелых дубовых дверей. Слово «Высочество» гулким эхом ударило в раскаленное, паникующее сознание, вызывая из глубин памяти смутный образ старой библиотечной книги про принцессу

Паника накрыла ее удушливой волной. «Где я? Кто я? Что случилось?!» — эти бессвязные мысли метались в сознании, ударяясь о стенки чужого, раскаленного от жара черепа. Сердце колотилось о чужие ребра так неистово, словно птица, бьющаяся в тесной клетке.

Она не помнила себя от ужаса. Резко откинув тяжелый вышитый полог, она встала с постели. Но измученное тело оказалось к этому не готово. Ноги, слабые и дрожащие, мгновенно подогнулись. Падая, она судорожно взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и схватилась за край прикроватного столика.

Раздался оглушительный грохот. Медный таз, в котором служанка только что отжимала ткань, перевернулся, заливая каменный пол и ее босые ступни ледяной водой. Флаконы с целебными настоями полетели вниз, разбиваясь со звоном. От резкого движения голову пронзила ослепительная вспышка боли, что мир перед глазами померк.

Служанка, едва успевшая добежать до порога, взвизгнула и в ужасе обернулась на грохот.

Но прежде чем она успела броситься на помощь к упавшей госпоже, тяжелые дубовые створки дверей распахнулись снаружи. В полутемную опочивальню ворвалась девушка лет двадцати. Она даже не обратила внимания на разбитые склянки и лужу на полу.

Завидев скорчившуюся на полу фигуру, незнакомка ахнула, упала на колени прямо в разлитую воду и порывисто, до хруста в костях, прижала ее к себе.

— Лилианна! Наконец-то ты очнулась! Ох, Лили! — выдохнула девушка дрожащим от слез голосом.

От незнакомки пахло весенней свежестью, лавандовым маслом и, едва уловимо, конским потом. В ее больших серо-голубых глазах, заглядывающих сейчас прямо в лицо, стояли слезы неверящего облегчения.

— Ты так долго спала... Я так боялась за тебя, сестренка... — прошептала она, гладя сестру по спутанным волосам

Но сестра резко дернулась, словно от ожога, и с нечеловеческой для ослабленного тела силой оттолкнула от себя плачущую девушку. Скользя босыми ногами по разлитой ледяной воде и осколкам разбитых склянок, она отползла назад, пока не вжалась лопатками в холодную каменную стену. Обхватив себя трясущимися руками за плечи, сжалась в комок. Тонкая кружевная сорочка совершенно не грела, а кости ломило от пронизывающего озноба. Она начала мерно раскачиваться из стороны в сторону, словно безумная, а из груди вырвался истеричный, захлебывающийся шепот:

— Ничего не понимаю... я умерла... я умерла!

Слезы, горькие и горячие, градом катились по бледным щекам, смывая остатки рассудка. Паника душила, перекрывая кислород, возвращая фантомное чувство ледяной воды и химической отравы застрявшей в горле.

Девушка, отброшенная ее рывком, замерла прямо в луже. В глазах был неподдельный ужас.

«Она повредилась рассудком», — отчетливо читалось на ее побледневшем, усыпанном веснушками лице.

— Лили... милая, что ты такое говоришь? — дрожащим голосом произнесла она, медленно, словно к напуганному дикому зверьку, подаваясь вперед. — Ты жива. Ты упала с лошади, ударилась головой о камни, но ты жива! Я здесь, это я, твоя сестра Роза

Она осторожно протянула руку, пытаясь коснуться сжавшейся у стены Лилианны, но замерла в дюйме от ее плеча.

В коридоре послышался торопливый топот множества ног. Тяжелые дубовые двери опочивальни распахнулись еще шире, и на пороге возникла статная женщина.

Увидев разгром — перевернутый таз, лужу на полу и свою младшую дочь, бьющуюся в истерике на голых камнях, — женщина ахнула, в ужасе прижав ладони к груди.

— Пресветлые небеса! Лилианна! — воскликнула она и, не обращая внимания на мокрый пол и осколки, бросилась к ней. — Доченька, девочка моя, что болит?! Что с ее разумом, Роза?!

Женщина и назвавшаяся сестрой Роза нависли над ней. Их руки, полные отчаянной заботы и тревоги, потянулись к Лилианне, пытаясь обнять ее, поднять с ледяного пола, укутать в одеяла.

Но та вжалась в ледяную каменную кладку так сильно, словно надеялась просочиться сквозь нее и исчезнуть. Камень безжалостно царапал взмокшие от лихорадки плечи сквозь тонкий батист сорочки.

— Это... не моя мать... у меня никогда не было сестры... я в аду? — ее срывающийся, полубезумный шепот гулял по сводчатой комнате.

Она сжалась в еще более тесный комок, судорожно прикрывая голову трясущимися руками, отгораживаясь от этих пугающих, чужих людей. В голове пульсировала такая невыносимая боль, что каждый удар сердца отдавался звоном в ушах.

Пламя свечей металось на сквозняке, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени, которые и делали эту роскошную спальню похожей на преисподнюю.

Мать побледнела так, что стала похожа на призрак.

— Боже милосердный, лихорадка совсем сожгла ее разум! — вскрикнула она.

Не обращая внимания на ледяную лужу и осколки склянок, хрустящие под подолом ее тяжелого платья, женщина бросилась к углу. Она тяжело упала на колени прямо на мокрые камни перед дочерью. Вместо того чтобы отступить, мать властно, но с отчаянной нежностью перехватила ее трясущиеся запястья, силой отрывая их от лица. Ее ладони были горячими, а хватка — почти болезненно крепкой.

— Лили, посмотри на меня! Посмотри! — голос женщины срывался на рыдания, она притянула девушку к себе, не обращая внимания на ее сопротивление. Запах розового масла ударил в ноздри.

— Ты не в аду, дитя мое! Ты дома! Я твоя мама, а это Роза!— она резко обернулась к застывшей в ужасе служанке, — Лекаря! Живо тащи сюда лекаря, она не в себе!

— Да, королева Мирра, — отозвалась одна из служанка и выбежала из комнаты.

Роза, стоящая в луже, зажала рот ладонью, по ее усыпанным веснушками щекам текли слезы.

— Нет! Нет! Не надо! Прошу умоляю не трогайте меня! — ее жалкий, сорванный крик бился о тяжелые каменные своды.

Вместо того чтобы отпустить, чужие горячие пальцы впились в ее запястья лишь сильнее, до синяков. Королева Мирра не отстранилась — ее лицо, искаженное гримасой отчаянного, граничащего с безумием материнского горя, оказалось в дюйме от Лилианны.

— Что ты несешь?! — закричала Мирра, истерично тряхнув ее так, что затылок девушки болезненно ударился о каменную кладку. Истерика захлестывала женщину с головой, ее глаза дико блестели.

— Ты жива! Не смей отталкивать родную мать! Роза, помоги мне поднять ее!

Розалина бросилась к ним. В отличие от забитой служанки, в этой девушке чувствовалась порывистая, почти мужская сила. Она жестко схватила Лилианну под мышки, не обращая внимания на осколки склянок, впивающиеся в ее собственные колени.

— Лили, прекрати эту блажь немедленно! — голос сестры звенел не от слез, а от отчаяния и злости на ее слабость. — Ты хочешь, чтобы он услышал?!

Но было слишком поздно. В коридоре снова раздались тяжелые, чеканящие шаг удары кованых сапог. Гулкие голоса служанок мгновенно стихли. Двери опочивальни с грохотом распахнулись, с силой ударившись о стену. На пороге выросла массивная, давящая фигура мужчины. Его маленькие, колючие, как у старого орла, глаза мгновенно оценили разгром: перевернутый таз, лужу, бьющуюся в истерике дочь на полу и причитающую жену..

Что это за балаган? — пророкотал он низким, вибрирующим от подавляемой ярости басом. шагнул внутрь, и воздух в спальне словно мгновенно вымерз. — Пустые истерики Вы позорите меня своими воплями на весь замок!

Мирра мгновенно сжалась, отпуская Лилианну. Ее истерика сменилась животным, забитым страхом перед мужем. Роза замерла, тяжело дыша, но вскинула упрямый подбородок, глядя на отца исподлобья.

— Эймармы всего лишь— проговорила тихо Мирра обращаясь к мужу.

Эймар подошел вплотную. Его огромная, грубая ладонь безжалостно сомкнулась на тонком плече Лилианны, рывком отрывая ее от ледяного пола. Вспышка боли в голове едва не лишила ее сознания.

Девушка сделала резкий, отчаянный рывок — и ее тонкое, скользкое от лихорадочного пота запястье чудом выскользнуло из железной хватки Эймара. Король не ожидал такой дикой, животной прыти. На долю секунды в его глазах мелькнуло ошеломление. Эта секундная заминка дала шан на побег. Она тут же метнулась к распахнутым дверям. Ослабевшие ноги скользили по каменным плитам, тело подвело: на полном ходу девушка со всего размаху впечаталась плечом в тяжелый дубовый косяк. Вспышка боли прошила ключицу. Но паника гнала ее дальше. Отлетев от косяка, она бросилась бежать по гулкому, освещенному редкими факелами коридору.

Позади громыхнул бас Эймара:

— Стоять! Стража, не сметь ее трогать! Я сам!

Девушка бежала, пока коридор не вильнул в сторону и не оборвался глухим тупиком. Воздух с хрипом вырывался из ее горящих легких, босые ступни скользили по ледяному, выщербленному камню. Длинный переход тонул во тьме, наполненной чужими тенями и гуляющими сквозняками. Тусклый свет редких, чадящих факелов выхватывал из полумрака лишь массивные дубовые двери — все они оказались наглухо заперты. В нос бил прохладный, затхлый запах; где-то монотонно капала вода.Путь был перекрыт впереди только глухая стена. Девушка затравленно оглянулась, попятившись и инстинктивно вжимаясь лопатками в холодную кладку. Внутри все кричало от паники, ноги словно приросли к полу. И вдруг в слепой зоне тупика тускло блеснула гладкая поверхность. Высокое старинное зеркало. Она замерла. Оттуда на нее смотрело совершенно чужое, незнакомое существо.Фигура в измятой белой сорочке. Бледное лицо. Длинные, спутанные пряди, разметавшиеся по плечам, и огромные, полные первобытного ужаса серо-голубые глаза.

Девушка вскинула дрожащие руки, и отражение в тусклом стекле в точности повторило ее жест

Сердце словно остановилось, а по спине и шее покатился ледяной, липкий пот. Страх сковал ее полностью, не давая даже сделать вдох...

Она попыталась попятиться, но лопатки уже вжимались в глухую кладку тупика

. Из горла вырвался лишь жалкий, надломленный писк.

А затем на смену острому ужасу пришла звенящая, въевшаяся под кожу пустота. Инстинкт сопротивления, вспыхнувший на миг, угас так же быстро, как и появился — она слишком привыкла ощущать себя сломанной, загнанной в угол вещью, которой остается лишь терпеть. Грудь ее ввалилась, а напряженные плечи бессильно опустились, признавая окончательное поражение.

Тяжело дыша, она сделала неуверенный шаг к стеклу. Протянула дрожащую руку. Незнакомка в зазеркалье протянула руку в ответ. Холодные кончики пальцев коснулись гладкой, ледяной поверхности.Смерть обманула ее. Темнота не принесла избавления, а лишь безжалостно швырнула в новую клетку. Девушка покорно склонила голову.

— Ктоты? — сорвался с ее губ прерывистый, сиплый шепот.

— Лилианна. - раздался справа от нее. Это был Эймар. Он медленно протянул к ней свою широкую, огрубевшую в боях ладонь, словно заклиная дикого зверька. — Прекрати это безумие. Иди ко мне.

Она повернула к нему залитое слезами лицо.

— Что со мной будет? — этот медленный, надломленный вопрос сорвался с ее губ вместе с хриплым всхлипом, эхом ударившись о каменные своды тупика.

Король Эймар замер. Его суровое, изрезанное глубокими морщинами лицо едва заметно дрогнуло. Для него этот вопрос звучал как бред поврежденного разума — его дочь, принцесса, не узнавала ни себя, ни его.

Фигура короля сделала последний шаг. Эймар не стал кричать или тащить ее силой.

— Что за вопросы ты задаешь? Ты будешь жить, — произнес он. — Ты упала с лошади. Пока я дышу, я не позволю ни смерти, ни безумию забрать тебя.

Он всмотрелся в ее расширенные глаза, словно пытаясь силой своей воли собрать ее расколотое сознание воедино.

Затем, не спрашивая позволения и не давая ей шанса на сопротивление, Эймар легко подхватил ее на руки. Вспышка боли в затылке отозвалась на это движение, но хватка была надежной, как стальной капкан. Он понес ее прочь от зеркала, обратно по гулкому коридору, туда, где в дверях спальни все еще жались в ужасе королева Мирра и сестра Роза.

— Мне жаль... простите... простите что... — эти слова, надломленные и тихие, сорвались с ее дрожащих губ, прежде чем она заставила себя замолчать. Она сглотнула горький ком, заканчивая фразу уже глубоко в своем воспаленном разуме: «Простите, что забрала у вас Лилианну... Я не хотела... правда не хотела». Острое, разъедающее чувство вины сдавило ей грудь. Осознание того, что она — лишь самозванка, узурпатор чужого тела, чужой семьи и чужой судьбы, обрушилось на нее свинцовой тяжестью. Настоящая Лилианна, должно быть, действительно умерла там упав с лошади, уступив место ей.

Эймар, неся ее на руках, на долю секунды замедлил шаг. В пустом полутемном коридоре ее сбивчивые извинения слышал только он. Для сурового, огрубевшего в боях правителя эти слова прозвучали как раскаяние дочери за свою дерзость, за слезы и за ту неосторожность, что едва не стоила ей жизни. Он посмотрел на ее бледное, залитое слезами лицо, безвольно прижатое к его пропахшему железом камзолу, и почувствовал, как внутри шевельнулось давно забытое, щемящее чувство отцовской жалости.

Он не стал ничего говорить — не умел.

Эймар внес ее обратно в душную опочивальню. Королева Мирра и Розалина бросились было к ним, но король остановил их одним резким, непререкаемым взглядом. Подошел к кровати и медленно опустил ослабевшую Лилианну на смятые простыни.

В этот момент тяжелые дубовые двери с тихим скрипом отворились. В комнату вплыл тошнотворный запах камфоры и застоявшейся крови. На пороге появился старый лекарь. В руках он держал небольшой медный таз и набор пугающего вида инструментов.

— Ваше Величество, — проскрипел лекарь, низко кланяясь королю. — Жар лихорадки все еще с ней. Дурные соки и черная кровь давят на ее разум после удара о камни. Надобно немедля пустить кровь, дабы освободить тело, иначе беспамятство погубит ее.

Эймар, все еще стоявший над кроватью Лилианны, тяжело вздохнул и коротко кивнул, соглашаясь с необходимостью. Он отступил на шаг.