Спасибо за мечту

– Как себя чувствуешь? – надтреснутым голосом сипло спросил граф, кивком указав на место за столом, которое ей следовало занять.

К ней тут же поспешил слуга, услужливо отодвинул стул и помог сесть. Не успела она и глазом моргнуть, как девушки сервировали её место и принесли еду.

– Благодарю, хорошо, – ответила Маша, не выдержав этого прямого испытующего взгляда, и опустив глаза перед собой на стол.

– Ты слышала наш разговор с Каффером, – заявил граф, и ей ничего не оставалось, как кивнуть. – Что ж, так даже лучше, – резюмировал он и развернул газету, будто дав понять, что разговор окончен.

Ароматный кофе в изящной чашечке, мягкие булочки, джем, сливочное масло и фрукты – всё это моментально перестало вызывать в ней аппетит из-за разлившейся во рту горечи. Лучше бы он приказал ей не показываться ему на глаза! Лучше бы укорил, что это из-за неё Мари больше нет, что именно Маша вытеснила её, убила! Чем вот так делать вид, что принимает, а на самом деле не находит в себе сил, чтобы просто смотреть на неё…

И в то же самое время Мария понимала, что в ней, а вернее, в её молодом теле, из-за возраста бушуют эмоции и гормоны: именно из-за них мир снова воспринимался очень сочно, ярко. Это кажется, что мудрость и степенность приходят с годами. На самом деле они появляются, когда в теле начинают иссякать гормоны, а половые инстинкты уже отключаются.

Всё это Маша понимала, как и то, что граф имеет право на скорбь, и ему требуется время, чтобы смириться с потерей Мари. Понимать-то она понимала, а вот с телом ничего поделать не могла: оно реагировало соответственно своему возрасту, а не возрасту души, находящейся в нём.

С усилием приняв безразличное выражение, Мария сглотнула слёзы и запила их крепким кофе. Даже подцепила пальчиками булочку, откусила маленький кусочек, прожевала и проглотила, совсем не чувствуя вкуса.

В полном молчании граф дочитал газету, встал из-за стола и направился на выход с террасы. Привычно остановился, заключил голову Маши в ладони и наклонился, явно намереваясь поцеловать в лоб, как делал это каждый раз, перед делами прощаясь с Мари. Но наткнувшись на взгляд Марии, вздрогнул и замер. В глазах мужчины промелькнула щемящая, раздирающая грудь тоска, и Маше показалось, что граф не станет её целовать, просто отпустит. Но он всё же быстро клюнул её в лоб сухим поцелуем, и, ничего не говоря, стремительно ушёл.

Дождавшись, когда его шаги стихли, девушка поднялась тоже. Позвала Бергу и, отойдя в укромный уголок, попросила напомнить, обязательно ли её присутствие за трапезами с отцом. Женщина округлила глаза и сказала, что Мари с графом не всегда вместе обедали и ужинали: то у неё, то у него иногда имелись дела. Но вот завтрак они всегда проводили вместе – это негласная незыблемая традиция этого дома. И пропустить начало дня возможно лишь, если кто-то находится в поездке.

Маша понимающе покивала и решила, что отныне ей не следует часто встречаться с мужчиной, который являлся её отцом. И распорядись судьба по-другому, у графа Бодо изначально было бы две дочки, а Маша не помнила бы своей прошлой жизни: росла бы такой же бойкой девчонкой, как и Мари.

Но завтрак… что ж. Раз даже граф не стал ничего менять, значит, на то есть веские причины. Те же слуги. Им только повод дай — и завтра уже в столице начнут судачить, что дочь Бодо сама на себя не похожа, как бы не тварь Пустоши заняла её место, поэтому на всякий случай наследницу Бодо скорее б сжечь, да и успокоиться на этом.

– Я просто хочу заняться самообразованием по магии, и не хотелось бы расстраивать отца больше, чем уже расстроила, – оправдалась Маша. – Если я стану уделять обучению много времени, то быстро разовьюсь как маг, и он будет мной гордиться.

Берга приняла это решение, как и все задумки Мари до этого, с большим энтузиазмом, пообещав приносить Маше обед и ужин прямо в комнату. Но вот завтрак госпоже пропускать было никак нельзя.

Прогулявшись с горничной по усадьбе и ознакомившись с расположением комнат, Маша обосновалась в библиотеке. Там её нашёл лекарь и сообщил, что для изготовления жизненно необходимого ей лекарства вынужден отправиться на север за ингредиентами.

– Запомните, Мария: каждый день перед сном вы должны принимать ровно тридцать капель зелья. Ни больше и не меньше, – строго наставлял он, вложив ей в руку флакон с тёмной жидкостью. – Это очень важно! Если вы, по какой-то причине, на следующий день в то же самое время не повторите приём, то в течение нескольких часов умрёте, вам ясно? Можно принимать чуть раньше, но не позже, чем край солнца коснётся горизонта. Тридцать капель! Запомнили?

Она заверила, что поняла, и он, с сомнением на неё глянув напоследок, отбыл.

Следующим, кто отвлёк Машу от занимательного чтения и подбора книг по магии, стала незнакомая служанка. С поклоном она сообщила, что граф уехал на ранчо и велел передать, что дела вынуждают его вплотную заняться табунами и виноградниками, поэтому в ближайшие дни присутствовать на обедах и ужинах он не сможет. Однако завтрак он будет проводить с Мари, как и прежде.

Маша оставалось только мысленно хмыкнуть над тем, что идея сократить общение пришла в голову не только ей. И всё же… Где-то глубоко в душе ей было горько от того, что граф не принял её. Смирился с её наличием в своей жизни – да. Но так, как терпят нелюбимых родственников, от которых невозможно избавиться и отдалиться: как, например, тёщу. Хочешь не хочешь, а ради супруги придётся общаться. Свекрови тоже в эту копилочку.

А ей бы очень хотелось, чтобы граф хотя бы попытался увидеть в ней что-то хорошее! Да, она никогда не сможет заменить Мари, но разве она не достойна чуточки любви? Ведь он сам признал в ней вторую дочь, так что же?..

«Это в тебе говорят гормоны! – одёрнула себя Маша, пытаясь сосредоточиться на тексте. – Ему просто требуется время. Впрочем, как и тебе. Всё складывается как нельзя лучше: сейчас ты не готова скрыть тот факт, что ты на самом деле из другого мира. Общались бы близко, граф очень быстро раскусил бы тебя! А так многие странности он спишет на иной характер и любовь к чтению».

* * *

Дни потекли ровной вереницей. Маша составила себе такое плотное расписание, что вздыхать-охать и кручиниться стало некогда.

Утром – обязательный завтрак с графом. Ей стало уже привычно, что при её появлении мужчина утыкался в газету, и очень скоро она даже перестала обижаться за это. Сухой «отеческий чмок» в лоб в конце — и вот она уже предоставлена сама себе.

До обеда, пока солнце палило не столь невыносимо, Мария занималась магией. Раскачивала свой резерв, одновременно стараясь освоить всё новые и новые плетения. Маленький светляк, простой файербол, одновременное удержание нескольких светляков и файерболов – даже к освоению таких простых вещей она шла крохотными шагами. Но наградой за усердие становилась радость: многие вещи с каждым разом получались всё легче. Некому было сказать ей «молодец» и поставить пятёрку, но на то она и учитель, чтобы суметь оценить саму себя.

И этой наградой являлись прогулки с Бергой в ближайший городок за новыми книгами. Яркие краски, насыщенные ароматы – юг не стеснялся быть крикливым и сочным, как разряженный попугай. Мария с жадностью впитывала всё, радуясь каждой минуте новой жизни. Ведь однажды вполне может случиться так, что у неё не останется зелья, и больше не будет времени откладывать жизнь на «потом».

Днём, как и на земном юге, было принято проводить время в отдыхе: палящее солнце валило с ног, до одурения окутывая звенящим зноем. Люди прикрывали ставнями окна, чтобы сохранить ускользающую прохладу, но это помогало мало, и Маша невыносимо страдала от отсутствия кондиционера или простого вентилятора.

– Если бы я не видела вас сразу после рождения, – с ласковой улыбкой сочувственно говорила Берга, – то вполне могла подумать, что вы родом с Севера, так плохо вы переносите духоту, госпожа. Видимо, вас сразу после появления на свет подменили злые духи: не зря же ваша кожа бела, как вечные снега в горах.

Мария на это лишь нечленораздельно мычала и отползала в купальню, чтобы в очередной раз хоть немного освежиться и остудить изнывающее от пекла тело. Что ей ответить горничной? Что она привыкла к другому климату, в котором чередовались четыре сезона, а не два?

Изнуряющее пекло в сухой период и невыносимая влажная духота с кучей кровососущих насекомых в сезон дождей – вот чем был Юг в новом мире Маши. И она порой малодушно умоляла Бергу прибить её, чтобы она так не мучилась. Служанка смеялась, приносила громадное опахало и обмахивала Машу, позволяя ей ненадолго забыться дневным сном.

Но стоило солнцу склониться к горизонту, и округа оживала. Окна-двери распахивались настежь, чтобы уловить малейшие потоки свежего бриза. Люди весело гомонили и возвращались к делам. Приободрялась и Мария: омывшись и переодевшись, отправлялась за новой порцией знаний.

Однако сегодняшний день ей напомнил о том, что это собака укусила Павлова и забыла, а Павлов ничего не забывал.

Сунув ноги в тапочки, Маша вскрикнула от боли и поспешила выдернуть их обратно. По её ступням из-за впившихся в ступни осколков стекла текла кровь. Само собой стекло в обувь попасть не могло: она ничего не разбивала. Да и до сиесты Маша вполне спокойно проходила в этих туфельках, неиспытывая какого-либо дискомфорта. А это значило, что злоумышленник пробрался в её покои, пока она спала. Всё-таки слуги стали мстить за проделки Мари! А она так старалась изменить впечатление о себе, была со всеми подчёркнуто вежливой и милой…

Видимо, и в этом мире существовали люди, которые воспитанность принимали за слабость. Что ж… Маше не раз приходилось быть не только доброй учительницей, но и злой мегерой, умеющей жёстко поставить на место как хулиганов, так и их родителей. Грустно, что такой момент наступил и в новой жизни.

Она дёрнула шнурок, призывая Бергу. Она побледнела и запричитала при виде алых полос на ногах госпожи. Кинулась было за лекарем (Каффер уже несколько дней как вернулся в усадьбу), но Маша её остановила. По взгляду горничной она поняла, что битое стекло в туфлях её не удивило. Придав голосу грозные нотки, Маша заставила Бергу всё рассказать.

Оказалось, горничная давно уже находила в нарядах Маши, постели и в полотенцах воткнутые иголки и булавки. Если в одежде их нахождение можно было списать на забывчивость портнихи, то полотенца, подушки и матрац выдавали намеренные пакости. Берге не хотелось расстраивать и отвлекать от занятий госпожу, и она пыталась самостоятельно поймать злоумышленницу с поличным. Чтобы потом, когда вдоволь надаёт ей оплеух и лично выдерет ей космы, оттащить негодяйку к графу и всё рассказать.

На вопрос Маши, с чего она решила, что пакостит женщина, Берга пожала плечами:

– Иголки, стекло – это чисто женские штучки, госпожа. Мужчинам хода в ваши покои нет, если только это не господин Каффер или граф. К тому же раньше я не была уверена, где искать злоумышленницу: мне казалось, что вредит кто-то из прачек, возвращая одежду сразу с иглами, а в кровать втыкают, когда приносят сменное бельё. Я взяла на себя смелость запретить им входить в ваши покои, мол, отныне буду забирать бельё сама. Однако теперь, когда подсыпали стекло во время вашего дневного отдыха, могу точно сказать, что орудует горничная: она подсмотрела, что я вышла из ваших покоев отнести грязные вещи в стирку, проскользнула и…

– Или орудуют несколько человек, – поморщилась Маша, вынимая из ног стёклышки и складывая в носовой платок. – Тебе следовало сказать мне о найденных иглах раньше, – попрекнула она горничную.

Та помогла забинтовать девушке ноги, недоумевая, почему хозяйка не желает воспользоваться услугами лекаря, раз уж он живёт в усадьбе на полном пансионе. Но у Маши уже созрел план по поиску смутьянов и избавлению от них. К тому же, она успела изучить несколько простых лекарских плетений, которые могла применить для самоизлечения, но порезы пока ей требовались для пробуждения совести в невиновных.

Должна же она у них быть? Или, благодаря Мари, остатки этого чувства покрылись плотным налётом ненависти к хозяйке? В таком случае, для собственной же безопасности требовалось устранить подобных гиен.

Мария велела Берге собрать горничных и управляющего слугами в том зале, в котором они завтракали с графом. А также сказала, чтобы горничная не забыла принести туда те булавки и иголки, которые она нашла в одежде и постели.

Натянув другие туфли, хромая и шипя, Маша неторопливо прошла в трапезную. Служанки уже были там, но вопреки ожиданиям, не построились, а рассредоточились маленькими группками, что-то обсуждая, и при её появлении просто покосились на неё, не затрудняясь принять хоть какой-то соответствующий вид.

М-да… Кажется, Берга была абсолютно права, когда говорила, что из-за изменений в характере наследницы рода Бодо многие обнаглеют и решат, что имеют право усесться молодой хозяйке на голову. Маша приметила тех, кто при взгляде на её перебинтованные ступни ухмыльнулся, даже не скрывая злорадство. Таких было достаточно.

Маша прошла к столу, развернула стул-кресло так, чтобы оказаться спиной к столу, а к маленькому внутреннему садику — лицом. Села и, не глядя на управляющего, обратилась к нему:

– Господин Эникен, у нас проблемы.

– Какие? – ответил мужчина, всё так же стоя в стороне.

– Я велела передать вам, что желаю видеть вас и всех горничных. Но вот я пришла и что же наблюдаю? Полный зал каких-то людей, вы где-то ходите, и никого, кого бы я могла назвать хорошо воспитанным слугой, – она демонстративно жестом указала на пустующее перед собой пространство. – У нас проблема, господин Эникен. Кажется, вы занимаете не своё место, раз мне приходится говорить вам, что слуги плохо вышколены…

Она специально говорила тихим голосом, не переходя на крик, как до этого вела себя Мари. Ей хотелось, чтобы люди привыкли к тому, что отныне и хвалить, и отчитывать их она будет спокойным, ровным тоном. А значит, к ней всегда следует относиться почтительно.

Чутким слухом во время речи она уловила шепотки в нескольких группках: барышни продолжали сплетничать, не соизволив даже сделать вид, что им интересно, по какому поводу госпожа собрала их. Маша запомнила кто переговаривался.

Управляющий скривился и прошипел женщинам:

– Построились! Бегом!

Берга тоже поспешила примкнуть к остальным, но Маша её остановила:

– Берга, встань рядом со мной, ты будешь мне ассистировать, – раздалось ядовитое хмыканье, и этих служанок Маша тоже запомнила. Автоматически прикинув в уме общее отмеченное количество, Маша невольно ужаснулась: больше половины! А ведь это только начало…

Когда слуги выстроились плотной шеренгой перед ней, Мария опять обратилась к горничной:

– Милая, продемонстрируй, пожалуйста, господину Эникену и остальным то, что ты нашла в моей постели и одежде, – служанка украдкой бросила на девушку укоризненный взгляд, напомнив, что госпоже не следует называть слуг «милыми».

Но Маша его проигнорировала: сейчас она устанавливала новые правила. И всем придётся смириться с тем, что Мария использует слова «спасибо», «пожалуйста» и, да, конечно же, называет слуг «милыми», если ей так хочется. При этом к ней следует в соответствии с её статусом.

Берга высыпала на стол из двух жестяных коробок две приличные кучки игл и булавок. Управляющий побледнел и шумно сглотнул. Даже Маша не ожидала увидеть столько: они что, лавку портного ограбили, чтобы только ей досадить?! Затем служанка достала из кармана платок, в который она собрала стекло, высыпанное из тапочек и вынутое из ступней Марии. Девушка скинула туфли, демонстрируя ноги: потревоженные от ходьбы ранки щедро пропитали бинты кровью, и зрелище получилось весьма впечатляющим.

Кажется, управляющему окончательно стало дурно. Но Машу интересовал не он. Она цепко следила за реакцией. Кое-кто из отмеченных с трудом сдержал хмыканье, лишь подтвердив своим поведением правильность выбора. Но были и те, в глазах которых промелькнуло сочувствие. Их Маша тоже приметила, но уже в другом качестве, словно вручив каждой по тотему неприкосновенности на сегодня.

– Посещение столицы и её чудеса перевернули мою жизнь, – Мария тщательно подбирала слова. – Несчастный случай, произошедший там со мной, заставил меня полностью переоценить отношение не только к своей судьбе, но и к людям. Я решила измениться, стать другой… – со стороны претенденток на вылет донеслось еле различимое фырканье, но Маша продолжила, даже бровью на них не повела. – Хотя некоторые, как я успела понять, приняли моё решение за слабость. Что ж, мне придётся вас разочаровать и объяснить, почему я поступаю так, а не иначе, и отчего моё решение – не случайность и уж тем более не бесхребетность…

Она запалила несколько светляков и отправила их плавать перед выстроившимися слугами. Шары, по её мысленному приказу, зависли перед теми девушками, которых она запланировала на немедленное увольнение: демонстративно фыркать и хихикать над хозяйкой, из рук которой получаешь жалование – весьма глупое решение. Да, платит им граф, но Маша – его дочь и наследница рода! И однажды возглавит этот дом. Поэтому не стоит каждой служанке объяснять, что подобное поведение – недопустимо, они должны знать это сами. Если же подобного разумения в них нет, они вольны подыскать себе работу в другом месте.

– Как видите, боги наградили меня магией, – продолжала Маша. – А подобный дар подразумевает и другую ответственность: как прежде уже не будет. Но это вовсе не значит, что я буду спускать пакости против меня. Наказывать буду по-другому, но спускать – точно нет.

Ответом ей была тишина. Одни внимали с благоговейным трепетом, узрев воочию магию, а другие, напротив которых висели шары, старались храбриться. Маша видела: в их души закрался страх, но признавать проигрыш они не собирались. А это значило, что мелкие каверзы продолжатся. Вздохнув от того, что иногда приходиться быть жёсткой, девушка сказала:

– Те, напротив кого висят светляки, выйдите из строя и сейчас же покиньте мойдом: вы уволены.

– Но мы ничего не делали! – вздёрнув подбородок, воскликнула одна нахалка, и Маша не сдержалась.

Бурлящий в душе гнев передался магическому шару, и он, ярко вспыхнув, оглушительно лопнул, заставив слуг отшатнуться, а девушку от испуга рефлекторно закрыть лицо ладонями от пламени.

– Пошли вон! – гаркнула Маша, и перепуганные женщины рванули прочь, не дожидаясь, когда и их светляки лопнут.

Даже не взглянув им вслед, Мария обвела взглядом сильно поредевший строй. В зале повисла напряжённая атмосфера. Наконец до всех дошло, что доброту хозяйки не стоит проверять на прочность.

– Надеюсь, никому не нужно объяснять, что магические ожоги неизлечимы? В отличие от этого, – она размотала бинты и под общий поражённый вздох применила плетение заклинания.

Встала, демонстрируя, что ступни снова в порядке. Повелением пальца сожгла бинты и посмотрела на управляющего.

– Господин Эникен, сегодня я вам вынесла первое и последнее предупреждение. Если я замечу на своих вещах хоть крохотное пятнышко, а где-нибудь на потолке в усадьбе висящую паутину, новое место работы станете подыскивать уже вы: потому что я нахожу неразумным платить человеку жалованье и при этом выполнять его работу. Вам понятно?

Мужчина что-то хотел возразить, но вовремя захлопнул рот и склонился:

– Да, госпожа. Прошу простить меня.

Величественно кивнув, Мария покинула трапезную, удовлетворённо отметив, что слуги её уход проводили поклоном. В том, что Эникен нажалуется на неё графу, Маша не сомневалась ни секунды.

Завтрашняя утренняя трапеза с отцом обещала быть интересной.

Глава 3

После показательного карания слуг, эмоции ещё бурлили в груди, и Маша решила воспользоваться этим духовным подъёмом, чтобы освоить сложные заклинания.

В частности, ей с трудом давались некоторые плетения магии при работе с растениями. В оранжерее, где выращивались редкие виды, она пыталась изменить генную структуру пары-тройки образцов. Например, получить столь любимые ею прежде жёлтые томаты.

Но сколько бы она не вливала в них магию, сколько бы не удобряла, раз за разом ростки постигала печальная участь: они погибали.

– Хм, возможно ли, служанки пакостили мне и здесь, а я решила, что плетение неподходящее? – задумчиво потёрла губу Маша и поморщилась: – Чтобы исключить фактор намеренного вредительства придётся начинать всё заново!

– А может быть, росточкам просто жарко? – прозвучал рядом детский голосок.

Маша обернулась на звук и замерла, рассматривая озорное мальчишеское лицо. Голубые глаза, светлые волосы – всё это не сбило её с толку. Она смотрела на мальчика и намётанным глазом видела явного потомка графа Бодо.

Как там на Земле любят учителя поговаривать? «Учишь вас, лоботрясов, учишь, только вздохнёшь с облегчением, а через десять лет приходит ваша ушастая копия и всё начинается заново…»

Да, всё так… Вот и тут на неё смотрела, пусть и не ушастая, но всё-таки копия графа Бодо. Лёгкое сияние в глазах подсказывало, что мальчик обладает даром светлой магии, а значит, у него должен быть…

Додумать ей не дало шипение из-за раскидистого куста:

– Пс-с! Верд! Не разговаривай с ней, а то нам влетит! – тёмные волосы, карие глаза и, безусловно имеющийся дар к тёмной магии – ещё одна «не-ушастая» копия её отца.

Блондин дёрнулся, испуганно сверкнув на неё глазёнками, словно вспомнив о запрете, а заодно и последующем наказании, поэтому, чтобы пресечь его попытку к бегству, Маша наигранно задумчиво произнесла:

– Так ты полагаешь, что они могут гибнуть из-за того, что им слишком жарко?

Её спокойный тон, отсутствие резких движений и то, что она интересовалась его мнением, заставило ребёнка остаться на месте, а его брата-близнеца выйти из укрытия и от любопытства, чего это они там рассматривают, сделать крохотный шажочек в их сторону.

Ощутив в этом жесте поддержку от брата, Верд тоже приблизился и с достоинством произнёс:

– Конечно! Разве ты не видишь, как они сгорбились? А те, – ткнул пальцем в пока ещё живые росточки, – опустили листики так, как будто им грустно или они устали…

Мария задумчиво потёрла губу: не всегда устами младенца глаголет истина, но в этом однозначно что-то было… Как будто ростки устали… Хм…

– Может быть, им не хватает воды? – предположила она.

– Или слишком много, – подхватил Верд, придвигаясь ещё ближе.

– Зачем гадать? – проворчал брюнет. – Ясно же, что им тут просто не нравится.

Брат восторженно закивал:

– Можно посадить возле нашего домика! Тогда бы могли за ними присматривать…

– Ты что! – шикнул на него брюнет, косясь на Машу. – Если кто-то узнает…

Договорить он не успел, потому что из глубин оранжереи донёсся встревоженный женский зов:

– Джард! Верд! Где вы?! Негодные мальчишки! Вот я вам задам!

Близнецы побледнели, и заметались глазами по кустам, явно прикидывая, куда можно улизнуть и спрятаться. Но не успели: обладательница неприятно визгливого тембра появилась на дорожке и увидела их.

– Ну, держитесь!.. – но тут она заметила Машу, которая рефлекторно шагнула, загораживая мальчиков собой.

Одного взгляда Марии хватило, чтобы понять, что эта особа не мать мальчиков: на женщине была стандартная униформа служанки. Поэтому она нашла разумным окатить её холодным взглядом и надменно заломить бровь – всё как учила Берга. Служанка тут же склонилась и пролепетала:

– Прошу простить, госпожа, за беспокойство… просто… я кое-кого искала… – бросила злобный взгляд на близнецов и прошипела: – Идите сюда, гадкие мальчишки! Вам что было велено?!

Мальчики вздохнули и понуро вышли из-за Маши. Поплелись было к служанке, но девушка жестом заставила их остановиться.

– А что им было велено? – строго спросила служанку.

Хотя и так знала: не показываться на глаза Мари – вот что. И с одной стороны Маша с таким запретом была согласна, сестрица наверняка бы постаралась избавиться братьев-бастардов. Угостила бы украдкой чем-нибудь, а потом – ой! Какая досада! – дети прислуги умерли…

– Чтобы эти шалуны не мешали вам, моя госпожа, – вывернулась служанка, а увидев, что Маша открыла рот, чтобы что-то сказать, взмолилась: – Не говорите графу, что видели их, не то мне влетит! Обещаю, что они вас больше не побеспокоят! – и разразилась слезами, падая перед ней на колени и картинно заламывая руки.

От неожиданности брови Маши опять взлетели, но она тут же справилась с собой: какая бездарная актёрская игра! В ответ на это лицемерие и сама без стеснения слукавила:

– Поднимитесь, я не стану говорить отцу, что общалась с мальчиками. К чему такая трагедия? Мало ли в усадьбе детей… – поморщилась, демонстрируя, что близнецы ей вовсе неинтересны. И в этом состояла полуправда: Маша не собиралась говорить графу, что разговаривала с Джардом и Вердом, а вот то, что она их видела – обязательно.