Запрещая себе

С неизменным расположением,Е.А.»

Андрей Петрович перечитал письмо трижды. «...и нашим беседам». Эти слова, казалось, были написаны с лёгкой, едва уловимой заминкой — словно она хотела сказать что-то иное, но в последний момент остановила себя. Так же, как останавливал себя он.

Он взял чистый лист веленевой бумаги, обмакнул перо в чернильницу и задумался. Что он мог ей написать? Что ждал этих писем как манны небесной? Что её отсутствие превратило его жизнь в бесконечный ноябрьский день? Что он боится самому себе признаться в том, что она для него значит?

Нет. Пока нельзя. Пока — только дружба. Только переписка. Только предвкушение новой встречи.

Перо заскользило по бумаге:

«Дорогая Елизавета Андреевна,

Ваше письмо стало для меня настоящим подарком — и не только потому, что принесло долгожданную весть о Вашем возвращении, но и потому, что напомнило: даже в разлуке мы можем быть рядом. С нетерпением жду Вашего возвращения. Позвольте мне встретить Вас — я пришлю карету с моим гербом, чтобы Вы сразу меня узнали. А если позволите, в первый же свободный день после Вашего приезда я бы хотел показать Вам выставку итальянских мастеров, что открылась намедни в Академии художеств. Говорят, там есть полотна, от которых захватывает дух. Но, признаюсь, мне кажется, что никакое полотно не сравнится с радостью видеть Вас вновь.

С искренним уважением и дружеским расположением,Андрей Петрович»

Он перечитал написанное. Последняя фраза была слишком смелой, почти признанием. Но он не стал её вымарывать. Пусть будет так. Пусть она увидит — хотя бы между строк — то, что он сам пока не решается назвать своим именем.

Он запечатал конверт сургучом с фамильным гербом Воронцовых — орёл с распростёртыми крыльями — и позвонил в колокольчик. Вошедшему слуге протянул письмо:

— Отнеси на почту. Немедля.

Когда дверь за слугой закрылась, Андрей Петрович откинулся в кресле и прикрыл глаза. В груди теплилось странное, давно забытое чувство — смесь тревоги и радостного предвкушения. Через месяц она вернётся. Через месяц он снова увидит её сапфировые глаза.

А пока — только ожидание. Только письма. Только надежда, что их дружба, выросшая из этих строк, когда-нибудь станет чем-то большим.

Но пока — только дружба. И необходимость соблюдать границы, которые он сам для себя установил.

Глава 3

Возвращение

*Санкт-Петербург, март - апрель 1774 года*

Весна в тот год пришла в Петербург неожиданно рано, словно спеша вознаградить жителей столицы за долгую, промозглую зиму. Уже в начале апреля снег сошёл с мостовых, обнажив булыжник, и по набережным потянуло влажным, будоражащим ветром с Невы. В Летнем саду на голых ещё ветвях набухли почки, и в воздухе разлилась та особенная, тревожно-сладостная свежесть, что предшествует пробуждению природы.

Андрей Петрович много гулял в эти дни. Служба в Камер-коллегии шла своим чередом, не требуя от него сверх обычного усердия, а дом, оставшийся без Марьи Дмитриевны и Петруши, казался непривычно пустым и гулким. Жена с сыном ещё в начале марта уехали погостить к её родственникам в подмосковное имение, и Андрей Петрович, впервые за долгие годы оказавшись в полном одиночестве, с удивлением обнаружил, что это одиночество ему приятно.

Он бродил по набережной Фонтанки, вдыхал сырой ветер и думал. Вернее, мысли его текли неостановимо, перескакивая с одного на другое, но неизменно возвращаясь к одному и тому же образу — к ней.

С того дня, как Елизавета Андреевна вернулась в Петербург, минуло уже более двух месяцев. Они виделись несколько раз — всё больше по делам Воспитательного дома, изредка на светских раутах, куда их обоих заносила служба или положение. Они продолжали переписываться, но встречи их оставались сдержанными, почти официальными. Та самая черта, за которой начиналось признание, оставалась неперейдённой. И Андрей Петрович сам не знал, что удерживает его сильнее: страх разрушить хрупкое равновесие своей «правильной» жизни или боязнь узнать, что его чувства не находят ответа.

Но сегодня вечером должен был состояться бал у графини Орловой, и он знал наверняка, что Елизавета Андреевна будет там. В её последнем письме, которое он перечитывал теперь едва ли не каждый день, среди прочего значилось:

«Графиня Орлова пригласила меня на свой ежегодный апрельский бал. Говорят, в этом году она превзошла саму себя в убранстве залы — велела привезти живые цветы из оранжерей Царского Села. Надеюсь, вы тоже будете приглашены? Мне было бы отрадно видеть вас там. Ваше общество скрашивает для меня любые, даже самые пышные собрания. Е.А.»

Он, разумеется, получил приглашение. И теперь, стоя перед зеркалом в своей спальне, тщательно выбирал наряд с тем вниманием к мелочам, какого давно за собой не замечал.

Остановился он на камзоле тёмно-синего бархата, расшитом серебряной нитью по бортам и обшлагам, — строгом, но изысканном. К нему полагались кюлоты того же тона, белоснежные чулки и башмаки с серебряными пряжками. Парик он велел напудрить особенно тщательно, а на шею повязал кружевной галстук, стоивший ему немалых раздумий: слишком пышный — будет выглядеть фатом, слишком простой — неучтиво по отношению к хозяйке бала.

«Что я делаю?» — мелькнула мысль, когда он в последний раз оглядел себя в зеркале. Он, всегда равнодушный к собственной внешности, вдруг ловил себя на желании выглядеть достойно. Достойно её.

Карета уже ждала у крыльца. Усаживаясь на кожаное сиденье, он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок. То самое письмо. Развернул, пробежал глазами знакомые строки, задержался на последних:

«Ваше общество скрашивает для меня любые, даже самые пышные собрания».

Он вдохнул — ему показалось, что от бумаги всё ещё исходит лёгкий, едва уловимый аромат её духов, — и бережно спрятал письмо обратно.

Карета тронулась.

Бал в доме графини Орловой и вправду был великолепен. Хозяйка, известная своим вкусом и расточительностью, превзошла самые смелые ожидания: огромная зала утопала в живых цветах — гиацинтах, тюльпанах и ранних розах, доставленных, как и говорили, из императорских оранжерей. Их аромат смешивался с запахом воска от сотен свечей, зажжённых в хрустальных люстрах, и создавал дурманящую, почти одуряющую атмосферу праздника.

Гостей собралось множество — казалось, весь цвет столичного общества счёл своим долгом явиться к Орловой. Дамы в платьях пастельных тонов, с причёсками, украшенными живыми цветами и перьями, кавалеры в расшитых камзолах и при орденах — всё это мелькало, двигалось, смеялось, наполняя залу непрерывным гулом голосов. Оркестр на хорах настраивал инструменты, готовясь открыть бал торжественным полонезом.

Андрей Петрович вошёл и остановился у входа, оглядывая зал. Он приехал один — впервые за долгие годы не сопровождая жену. Марья Дмитриевна с Петрушей всё ещё гостили у родных, и он испытывал странное, почти забытое чувство свободы. Словно он снова был молодым человеком, только вступающим в свет, а не почтенным отцом семейства и чиновником, обременённым долгами и обязанностями.

Взгляд его скользил по лицам, выискивая знакомый силуэт. Он знал, что она должна быть здесь, и от этого знания сердце билось чаще обычного. Минуты тянулись мучительно долго. Князь Голицын, завидев его, приветственно помахал рукой, но Андрей Петрович лишь рассеянно кивнул в ответ, не трогаясь с места.

И вот она вошла.

Елизавета Андреевна появилась в дальнем конце залы, у главного входа, и на мгновение Андрею Петровичу показалось, что всё вокруг замерло, лишилось красок, оставив лишь её одну — в платье цвета морской волны, с причёской, украшенной нитями речного жемчуга. Платье, сшитое по последней французской моде, мягко облегало её стройный стан, открывая белизну плеч и изящную линию шеи. Жемчуг в волосах мерцал в свете свечей, словно капли воды, запутавшиеся в тёмных локонах.

Она выглядела ещё прекраснее, чем в его воспоминаниях.

Андрей Петрович, сам не заметив как, уже двигался ей навстречу. Она заметила его и остановилась, и на её лице расцвела та самая улыбка — тёплая, искренняя, без тени светской наигранности.

— Елизавета Андреевна, — он подошёл и поклонился, прижав руку к сердцу. Голос его прозвучал чуть более хрипло, чем он рассчитывал. — Какое счастье видеть вас вновь в нашем городе.

— Андрей Петрович! — её глаза, ярко-голубые, как два сапфира, вспыхнули радостью. — Я так рада нашей встрече. Признаться, я скучала по нашим беседам.

Она говорила искренне, без жеманства, и от этого её слова отзывались в его душе теплом. Они отошли к высокому окну, выходящему в сторону Летнего сада. За стеклом, в сгущающихся сумерках, ещё можно было различить голые ветви деревьев, на которых уже набухли первые клейкие листочки, готовые вот-вот распуститься.

— Вы всё так же любите наблюдать за людьми? — улыбнулась Елизавета Андреевна, чуть наклонив голову к плечу. В её голосе слышался отголосок того самого разговора, что произошёл между ними много месяцев назад, на их первой встрече.

— Больше, чем когда-либо, — ответил он, не отводя взгляда. — Но теперь мне интереснее наблюдать за одним-единственным человеком.

Она слегка покраснела — он заметил, как нежный румянец тронул её скулы, — но не отвела взгляда. Её сапфировые глаза смотрели на него прямо, открыто, и в их глубине он прочёл нечто такое, от чего у него перехватило дыхание.

— Надеюсь, этот человек не разочарует вас, — тихо произнесла она.

В её словах был и вопрос, и вызов, и обещание одновременно. Андрей Петрович хотел ответить, сказать, что это невозможно, что она никогда не сможет его разочаровать, но в этот момент оркестр грянул первые аккорды полонеза, и зал пришёл в движение.

Он повернулся к ней и склонился в поклоне:

— Елизавета Андреевна, позволите ли пригласить вас на танец?

— С радостью, — она подала ему руку.

И снова, как в первый раз, её пальцы, затянутые в тонкую лайковую перчатку, легли в его ладонь. Сквозь ткань он чувствовал тепло её руки, и это тепло разливалось по всему его телу, прогоняя холод одиночества, сомнений, страха.

Они вышли на паркет. Полонез — танец торжественный, размеренный — позволял им быть рядом, двигаться в такт, обмениваться взглядами и редкими, полными значения словами. Он вёл её в танце, и весь остальной мир — блеск свечей, аромат цветов, гул голосов — отступил, сделался неважным. Была только она, её рука в его руке, её глаза, сияющие ярче любого жемчуга.

И в этот миг Андрей Петрович, всегда поступавший «правильно», всегда выбиравший то, что должно, а не то, что хочется, — впервые в жизни позволил себе просто быть счастливым. Не думая о последствиях. Не взвешивая «правильно» и «неправильно». Просто чувствуя.

Вечер закончился далеко за полночь. Когда он провожал её до кареты и помогал подняться на ступеньку, она на мгновение задержала его руку в своей и тихо, так, чтобы слышал только он, произнесла:

— Я рада, что вы пришли сегодня, Андрей Петрович. Очень рада.

Он стоял и смотрел вслед удаляющейся карете, пока она не скрылась за поворотом. В груди его что-то пело, что-то, чему он не мог подобрать названия, но что было сильнее всех его «правил» и запретов.

И, возвращаясь домой пустыми весенними улицами, он впервые за долгое время улыбался — не светской, заученной улыбкой, а настоящей, идущей откуда-то из самой глубины души.

Глава 4

Опасное притяжение

*Санкт-Петербург, апрель 1774 года*

Весна в тот год и вправду выдалась на удивление тёплой, словно сама природа решила наградить жителей столицы за долготерпение минувшей зимы. Уже к середине марта снег сошёл даже в тенистых дворах-колодцах, а Невский проспект, главная артерия города, подсох настолько, что по нему можно было прогуливаться без опасения испортить башмаки. Воздух, ещё по-весеннему влажный, был напоён запахами оттаявшей земли, конского навоза и едва уловимого дыма печных труб — тем особым, будоражащим букетом, который бывает только в Петербурге ранней весной.

Андрей Петрович неспешно шёл по Невскому, наслаждаясь редкой возможностью побыть наедине с самим собой. Служба в этот день отпустила его рано: заседание в Камер-коллегии отменили из-за недомогания председателя, и он, вместо того чтобы сразу возвращаться домой, решил прогуляться пешком. Дома его никто не ждал — Марья Дмитриевна с Петрушей всё ещё гостили у родни в Москве, и пустой особняк навевал на него странную, смешанную с облегчением тоску.

В руке он держал трость с серебряным набалдашником — подарок отца на двадцатипятилетие. Вещь была добротная, сработанная ещё старым немецким мастером: чёрное эбеновое дерево, отполированное до зеркального блеска, и массивное навершие в виде головы орла — родового герба Воронцовых. Он редко брал её с собой, предпочитая более скромные, но сегодня что-то заставило его достать эту трость из шкафа. Быть может, смутное желание почувствовать в руке нечто основательное, напоминающее о корнях, о том, кем он был и кем должен оставаться.

Мысли его, как всегда в последнее время, текли в двух направлениях, постоянно сталкиваясь и сплетаясь. С одной стороны — Елизавета Андреевна, её сапфировые глаза, её улыбка на балу у Орловой, её тихое «Надеюсь, этот человек не разочарует вас». С другой — осознание, что он, женатый человек, отец семейства, позволяет себе мечтать о другой женщине. И это было неправильно. Так неправильно, что у него сводило челюсти от внутреннего противоречия.

«Я должен прекратить это, — говорил он себе в который раз. — Должен ограничиться дружбой, перепиской, редкими встречами на людях. Это единственный правильный путь».

Но внутри что-то противилось. То самое «что-то», что проснулось в нём после встречи с Елизаветой Андреевной и теперь не желало засыпать обратно.

Погружённый в свои думы, он почти миновал книжную лавку Вейтбрехта на углу Невского и Большой Морской, когда заметил, что перед входом собралась небольшая толпа. Человек десять — в основном простой люд: мастеровые, пара купцов средней руки, отставной солдат с деревянной ногой и молодой капрал в зелёном мундире армейской пехоты, который, взобравшись на деревянный ящик, с важным видом зачитывал вслух свежий номер «Санкт-Петербургских ведомостей».

— а голландский торговый корабль «Принц Виллем» благополучно прибыл в порт и доставил груз пряностей, сукна и колониальных товаров, кои вскорости поступят в продажу! — зычным голосом вещал капрал, и толпа одобрительно гудела. — Также публикуется указ Сената о новом порядке взимания пошлин с иноземных купцов

Андрей Петрович уже хотел пройти мимо — новости о торговле его мало занимали, — но вдруг услышал женский голос. Низкий, бархатистый, с едва заметной насмешливой ноткой, которая сразу выделила его обладательницу из уличного шума:

— Право, господин капрал, неужели новости о кораблях важнее трактата господина Декарта, который пылится на полке у книготорговца и ждёт своего читателя?

Он обернулся.

Перед лавкой стояла женщина лет тридцати — быть может, чуть старше. Высокая, с горделивой осанкой, какую дают либо врождённая уверенность в себе, либо долгие годы жизни при дворе. У неё были пронзительные серые глаза — редкого, почти стального оттенка, — и тёмные волосы, убранные в простую, но элегантную причёску без излишней пудры и цветов. Её тёмно-синее платье, скроенное по последней парижской моде, сидело безупречно, подчёркивая стройную фигуру, а на плечах лежала лёгкая кружевная накидка, слишком тонкая для мартовского ветра. В руках она держала небольшой свёрток — должно быть, только что купленную книгу.

— Мадам, — добродушно, без обиды отозвался капрал, — наука — дело учёных, а нам, простым служивым, подавай новости да сплетни. На то мы и читаем газету.

Женщина рассмеялась — коротко, звонко, совершенно не заботясь о том, как это выглядит со стороны:

— Вот и доказательство моей правоты: вы предпочитаете слухи геометрии. А ведь геометрия, господин капрал, могла бы научить вас лучше рассчитывать траекторию пушечного ядра. Глядишь, и пригодилось бы.

Толпа засмеялась, капрал смущённо почесал затылок, а женщина повернулась, собираясь уходить, и тут её взгляд упал на Андрея Петровича.

Их глаза встретились.

В её взгляде читался вызов — не дерзкий, не неприличный, а скорее игривый, словно она предлагала ему вступить в интеллектуальную дуэль. Она смотрела на него так, будто уже знала о нём нечто важное и теперь ждала, подтвердит ли он её догадку или окажется очередным разочарованием.

Андрей Петрович, сам не понимая, что им движет, сделал шаг вперёд и слегка поклонился:

— Простите, мадам, что вмешиваюсь в ваш разговор, но геометрия, как и любая наука, учит нас видеть истинные пропорции вещей. И в этом смысле она, безусловно, важнее сплетен, хотя, увы, не столь занимательна для толпы.

Женщина повернулась к нему полностью, и на её губах появилась улыбка — медленная, оценивающая, с оттенком удовольствия.

— О, наконец-то достойный оппонент! — произнесла она с явным одобрением. — Вижу, не все петербургские кавалеры предпочитают сплетни философии. Меня зовут Анна Ивановна Волкова.

— Андрей Петрович Воронцов, к вашим услугам. — Он снова поклонился, на этот раз чуть ниже. — Позвольте предложить вам руку — кажется, начинается дождь, а ваша накидка, при всём её изяществе, недостаточно тёплая для мартовского ветра.

Она взглянула на небо, где и вправду собирались свинцовые тучи, затем перевела взгляд на его протянутую руку и, после секундного колебания, приняла её.

— Что ж, Андрей Петрович, вы не только ценитель геометрии, но и джентльмен. Это редкое сочетание в наше время.

Она взяла его под руку, и они медленно пошли вдоль проспекта, в сторону Аничкова моста. Первые капли дождя уже падали на каменные плиты, оставляя на них тёмные круги, и воздух стал ещё более влажным и прохладным. Но Андрей Петрович не замечал непогоды — он был поглощён разговором с этой удивительной женщиной, которая, казалось, видела его насквозь.

Они говорили обо всём и ни о чём. О Декарте и Ньютоне, о новом переводе «Энциклопедии» Дидро, о том, что петербургское общество слишком закоснело в предрассудках. Анна Ивановна высказывалась смело, остро, порой гранича с непозволительной для дамы вольностью, но делала это с таким изяществом и умом, что любое её слово звучало не дерзостью, а откровением.

— Знаете, Андрей Петрович, — сказала она, когда они остановились под козырьком какого-то дома, пережидая усилившийся дождь, — я давно пришла к выводу, что люди делятся на два сорта. Одни всю жизнь играют роли, боясь снять маску даже наедине с собой. А другие — живут. Просто живут, не оглядываясь на то, что скажут. Я предпочитаю вторых.

— А если жизнь без маски разрушит то, что дорого? — спросил он, сам удивляясь собственной смелости.

Анна Ивановна посмотрела на него долгим, проницательным взглядом:

— То, что можно разрушить правдой, Андрей Петрович, — это карточный домик, а не настоящий дом. Но большинство людей предпочитают жить в карточных домиках. Это безопаснее.

Её слова попали в самую точку. В ту самую трещину в фундаменте, о которой он так много думал в последнее время. Он ничего не ответил, лишь сжал набалдашник трости так, что побелели костяшки пальцев.

Дождь кончился так же внезапно, как начался. Они вышли из-под козырька, и Анна Ивановна, взглянув на небо, улыбнулась:

— Что ж, Андрей Петрович, благодарю за приятную прогулку и за защиту от непогоды. Мне пора.

— Позвольте хотя бы проводить вас до кареты или до дома, — предложил он.

— Не стоит, — она покачала головой. — Я живу неподалёку, на Литейной, и предпочитаю ходить пешком. Но — она на мгновение замялась, — если вы когда-нибудь захотите продолжить нашу беседу, я часто бываю в этой книжной лавке по средам и пятницам, около полудня. Там, знаете ли, неплохой выбор философских трактатов.

Она улыбнулась — на этот раз не насмешливо, а тепло, почти дружески, — и, легко кивнув на прощание, зашагала по Невскому, оставляя за собой лишь звук удаляющихся шагов и лёгкий аромат духов — что-то с нотками лаванды и мускуса.

Андрей Петрович стоял и смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в серой пелене мартовского вечера. Что-то внутри него дрогнуло. Что-то, чего не было даже при встрече с Елизаветой Андреевной. Это было не зарождающееся чувство — не та тёплая, светлая радость, которую он испытывал при виде сапфировых глаз Елизаветы Андреевны. Это было иное. Опасное притяжение — как у магнита и стали. Тёмное, властное, лишённое иллюзий. Она не обещала ему счастья, не манила надеждой на иную, лучшую жизнь. Она просто была — настоящая, живая, без маски. И именно это пугало и влекло одновременно.

Он развернулся и медленно побрёл домой, постукивая тростью по мокрым плитам. В голове звучали её слова: «То, что можно разрушить правдой, — это карточный домик, а не настоящий дом».

Он не знал ещё, что эта случайная встреча под дождём станет первым шагом к падению —