Край Галактики. Реверс IV

Я кивнул, чувствуя, как в памяти всплывают сухие схемы из виртуальных модулей, которые я заучивал наизусть, но которые теперь, словно по волшебству, обретали живую, историческую плоть.

— То есть вы изначально проектировали судно для выживания в условиях, когда доступ к специализированной инфраструктуре был невозможен? — уточнил я, намеренно формулируя вопрос так, чтобы подтолкнуть инспектора к раскрытию технической сути, но оставить за ним право выбора деталей. — Насколько я могу судить, это означало сознательный отказ от унификации под имперские стандарты в пользу универсальности?

— Именно так, — хмыкнул Тавш, постукивая костяшками широких пальцев по холодной переборке. — Физическая стандартизация. Все критические узлы — реакторный отсек, блоки жизнеобеспечения, навигационные ядра, силовые щиты — крепятся к силовому набору корабля через унифицированные стыковочные фланцы. Полная механическая, электрическая и тепловая совместимость. Снимите лубасирийский каскадный ионный двигатель Мануфактур Дома Иадо и установите на его место чонкегишитский плазменный ускоритель. Или кустарный факельный агрегат, собранный на фронтире из списанных деталей и переваренный в доке астероидного кармана. Главное — соблюсти габариты и точки крепления. Машина примет его, если вы правильно протянёте магистрали и настроите контуры.

Я почувствовал, как внутри шевельнулась холодная, практическая радость. Это означало автономию. Означало, что наш капитан, могла заменить сгоревший модуль, не дожидаясь, пока имперский док соизволит принять заявку, проверить лицензии и выставить счёт, превышающий стоимость всего груза. Это означало свободу манёвра, где каждый день — это лотерея, а ставка в ней — не кредиты, а жизнь экипажа.

— А программная часть? — спросил я, уже предвосхищая ответ, но желая услышать подтверждение из уст носителя традиции, дабы отделить маркетинговые легенды от инженерной реальности. — Империя ведь славится своими аппаратными блокировками, шифрованными протоколами и нейро-драйверами, требующими официальной лицензии. Если физическая архитектура открыта, как вы обойти цифровые замки?

Тавш усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло уважение, граничащее с тихим вызовом.

— Программная прозрачность и отсутствие замков, второй пилот. Мы предоставляли базовый код управления системами в открытом доступе. В рамках имперских требований безопасности, разумеется, но с возможностью переписывания алгоритмов распределения энергии, адаптации сенсоров под нестандартные условия или полного отключения автоматических ограничителей, когда ситуация требовала невозможного. Капитан здесь не арендатор функций, а соавтор поведения машины. И третье — модульная избыточность. Ни одна система не является единственным узлом отказа. При потере основного контура управления дублирующий модуль подключается вручную через резервные шины. В условиях когда док может находиться в дести парсеках, а запчасти — за световые годы, корабль должен уметь «лечить» себя сам.

Я внутренне замер, переваривая услышнное. Перед моим мысленным взором с новой ясностью всплыла схема «Бродяги Тэбити». Я вспомнил те странные, кустарно приваренные рёбра жёсткости у некоторых переборок, нестандартные выводы системы жидкостного охлаждения, которые я заметил в трюме, усиленные анкерные крепления под потолком, непредусмотренные заводской компоновкой. Раньше я списывал это на следы аварий и последующих кустарных ремонтов. Теперь система сложилась воедино, как пазл, в котором наконец нашли место все фрагменты. Это была не халатность, а сознательная, выверенная модернизация, проведённая с глубоким пониманием философии «Кхел-Гар». Кто-то, явно не жалея средств и времени, брал эту довоенную рабочую лошадку и превращал её в скальпель. Менял силовую установку, наращивал контуры питания, усиливал генераторы щита, чтобы посудина держала удар дольше, чем указано в паспорте.

— Получается, — медленно произнёс я, связывая нити воедино и проверяя собственную гипотезу, — что Т4-М20 выжила не по милости победителей, а по собственной необходимости. Империя, осознав, что её собственные суда требуют дорогостоящей инфраструктуры и специализированных техников, была вынуждена признать ценность вашей платформы. За этим стоит нечто большее, чем просто логистика или тактика. Это философия выживания на периферии. Гибкость против жёсткости. Возможность починить здесь и сейчас ценнее гарантии от производителя, находящегося за три парсека.

Глава 6

Тавш кивнул, и в его маленьких, внимательных глазах вспыхнула искра признания.

— Знаете, вы ухватили суть быстрее, чем многие лубасирийские выпускники столичных академий, — ответил он, понижая голос. — Да, Империя строит свои корабли как замкнутые экосистемы: всё подчинено, всё зашифровано, всё обслуживается через официальные каналы. Это порождает порядок, предсказуемость и абсолютную зависимость. Мы же, проиграв войну силой оружия, выиграли её логикой выживания. Т4-М20 летает до сих пор не вопреки имперской системе, а благодаря её слепым пятнам, которые открытая архитектура и пытливый ум превращают в возможности. Когда старый инспектор родом из Протектората, то есть я, узнаёт серию Т4-М20, он видит не трёхсотлетний металл, а наследие культуры, которая научилась существовать в имперском пространстве, не растворяясь в нём. Он видит корабль, который позволяет своему владельцу плевать на чужую систему.

Я почувствовал, как внутри укрепляется уверенность. Знание этой истории было не просто эрудицией или приятной беседой. Теперь я понимал, почему Желлия Харк выбрала именно этот звездолёт. Точно не из скупости или случайности, а потому что знала, что этот звёздолёт позволяет своему экипажу действовать автономно, принимать решения на месте и не оглядываться на бюрократические регламенты. Если что-то пойдёт не так, она не будет ждать авторизованного техника с лицензией. Она возьмёт гаечный ключ, открутит стандартный фланец и заменит узел на то, что есть под рукой. И корабль это примет без блокировок и отказов в запуске.

— Спасибо, инспектор Тавш, — сказал я, и на этот раз в моём голосе не было ни тени фальши. — Эта беседа для меня дороже стандартного допуска. Теперь я понимаю, почему Кито так часто заглядывает в машинное отделение с нестандартными инструментами. Он не ремонтирует, а адаптирует.

— Берегите эту старушку, второй пилот, — ответил Тавш, уже поворачиваясь к своим ассистентам, которые шли за нами не влипая в разговор. — В эпоху, когда все гонятся за закрытыми системами и цифровыми ошейниками, открытая архитектура — это последний бастион свободы в пустоте. Передайте вашему инженеру, что скоба — это не критично, но пусть подтянет.

Я кивнул, и наша группа двинулась дальше. В голове вихрем кружились мысли. Выходит машинка наша помнила и войну, и поражение, но отказалась умирать. И теперь, благодаря знаниям, которые я только что почерпнул, понял, как с ней разговаривать. Как чинить её, когда официальная инструкция бессильна.

Я закрыл глаза на секунду, представляя схемы трюма, узлы крепления, резервные шины, открытые протоколы управления. Когда я открыл их, в голове уже не осталось сомнений. Мы не просто болтаемся на трёхсотлетнем корыте от системы к системе, а владеем территорией, которую Империя не может контролировать. И этого пока достаточно, чтобы сделать следующий шаг вперёд, а шаг этот лежал в трюм, пока что.

Грузовой отсек встретил нас строгими рядами контейнеров. Триста шестьдесят штук, уложенных в восемь рядов по пять ярусов — плотно, с выверенными до миллиметра зазорами, стянутые по периметру каждого яруса крепёжными лентами. Я знал, что Кито и Олик укладывали их лично, никому не доверяя грузовые работы, когда речь шла о балансировке корабля.

Лубасири со сканером вошёл первым, вскинул антенну и начал медленный проход вдоль первого ряда, держа прибор на расстоянии полуметра от контейнеров. Сканер тихо и монотонно пел, и высота его тона едва заметно менялась, когда антенна проходила над стыками между ящиками.

— Маркировка стандартная? — спросил второй лубасири, не отрывая взгляда от планшета, его палец замер на строке.

— Всё стандартно. Маркировка «Рикса». Контейнеры не вскрывались, цифровые печати в норме, — я ткнул пальцем в нужную графу манифеста, который он мне даже не показал. — Белковый концентрат, класс хранения второй. Триста шестьдесят единиц, опечатано на Мирре перед отправкой.

— Температурный режим соблюдался?

— Постоянный. Грузовой отсек на автоматике.

Он принялся листать манифест, сверяя коды с чем-то в своей системе. Больше трёх сотен позиций, каждая с уникальным идентификатором. Процесс затягивался. Я стоял рядом и молча наблюдал, как его пальцы скользят по экрану, а в голове нарастало глухое раздражение от этой методичной, чиновничьей власти над моим пространством и временем.

Тавш тем временем неспешно ходил между рядами. Без сканера, без планшета — просто смотрел, заложив руки за спину и чуть наклонив голову. Он двигался медленно, задерживаясь у каждого ряда на несколько секунд, выхватывал взглядом маркировку на отдельных контейнерах — не подряд, а по какому-то одному ему понятному принципу. Я следил за ним краем глаза, тщетно пытаясь разгадать его логику. Это не было ни проверкой по порядку, ни случайным выбором — он что-то искал, и искал целенаправленно.

Он остановился у контейнера в середине третьего ряда, чуть наклонился, чтобы прочитать маркировку, и выпрямился. Затем прошёл в дальний угол отсека, где из-за кривизны корпуса укладка шла под небольшим углом.

— Этот ряд крепился отдельно? — Тавш опустился на корточки и провёл пальцем вдоль натянутой стяжки, проверяя её натяжение, после чего поднялся.

— Угловой. Там нестандартный зазор. Олик, наш канонир, крепил вручную.

— Вижу. Стяжки держат?

— Держали, когда мы выходили из атмосферы Мирры, — я позволил себе небольшую паузу. — Там было немного интереснее, чем планировалось. Пришлось бросить сорок контейнеров, экстренно стартовать и использовать гравитационный манёвр.

Тавш на секунду перевёл взгляд на меня — словно регистрируя факт. Затем, ничего не сказав, вернулся к своим ассистентам.

— Вскрываем два, — он указал на контейнеры, даже не глядя на них: один в середине первого ряда, другой — тот самый, в дальнем углу. Совершенно разные позиции в манифесте, разные условия укладки. У него точно был какой-то свой метод.

Защёлки сухо щёлкнули, крышки пошли вверх. Внутри, в вакуумной упаковке, плотно лежали серо-белые брикеты без малейшего запаха. Лубасири со сканером провёл антенной над верхним слоем, затем опустил её глубже в массу брикетов, ожидая показаний.

— Белковый концентрат, биомасса морского происхождения. Соответствует заявленному классу, — доложил он, поднимая взгляд. — Второй?

Второй контейнер вскрыли у дальней стены. Та же картина: брикеты, вакуум, сканер, короткая пауза.

— Соответствует, — лубасири с планшетом сделал отметку и смахнул файл с экрана. — Триста шестьдесят единиц, манифест сходится.

Тавш молча кивнул. Подошёл к первому вскрытому контейнеру, провёл ладонью по его крышке — не в поисках чего-то, а просто машинальным, завершающим жестом. Потом повернулся ко мне.

— Проведите нас в машинное...

По дороге он молчал. Я тоже. Коридор, поворот, гермолюк в машинное отделение. Я приложил ладонь к панели, и замок с тихим щелчком отпустил створку. Лубасири с планшетом на входе едва заметно поморщился, но тут же взял себя в руки.

Кито стоял у основного пульта спиной к нам. Он не обернулся на наши шаги, лишь бросил в сторону мерцающих экранов:

— Реактор в холодном режиме. Все показатели в норме. Последний регламент три недели назад, журнал открыт на экране пульта.

Тавш подошёл к пульту сам. Открыл на последней записи и начал быстро листать назад, просматривая всё по диагонали. Он не читал каждое слово — он явно что-то искал.

— Регламент закрыт с пометкой о плановой замене охладителя, — Тавш не отрывал взгляда от страницы, перелистнул её ещё раз. — Замена была произведена?

— Произведена, — Кито наконец обернулся и, не глядя, вынул из кармана личный планшет. — Расходник списан согласно накладной семнадцать дробь четыре.

— Покажите накладную.

Он нашёл нужный файл и молча протянул ему планшет.

Тавш закончил сверку и неторопливо закрыл планшет, в то время как один из лубасири, вооружившись сканером, уже заканчивал методичный обход вдоль реакторного контура, двигаясь секция за секцией. Пока прибор время от времени подавал тихие, монотонные сигналы, фиксируя рабочие показатели, Кито молча наблюдал за процессом, глубоко засунув руки в карманы и чуть прищурившись — с тем самым выражением лица, с которым обычно смотрят на незваного гостя, решившего без спроса пересчитать кастрюли на чужой кухне. Наконец лубасири опустил сканер, подтверждая отсутствие аномалий, и Тавш перевёл взгляд на инженера.

— Гипердрайв?

— В режиме ожидания, контуры полностью закрыты, — он забрал планшет и уверенно добавил: — Корабль будет готов к прыжку ровно через восемь часов после того, как поступит соответствующая команда.

Тавш вернул бортовой журнал учёта технического состояния (который мы между собой называли нежным словом ЖУТС) на главный пульт машинного и кивнул, показывая, что эта часть проверки завершена. Жилая зона оставалась последним пунктом в нашем маршруте коридор, каюты, мастерская и камбуз. Тавш шёл всё тем же размеренным шагом, не проявляя ни лишней торопливости, ни особого интереса, пока мы не поравнялись с медотсеком. Там он задержался на мгновение, вглядываясь в ровный зелёный свет индикатора над дверью.

— Меддроид на борту имеется?

— Да, — ответил я, стараясь придать голосу максимум спокойствия.

— Лицензия актуальна?

— Обновляли в прошлом квартале, всё в полном порядке.

Тавш молча двинулся дальше, но у входа в мастерскую его шаг заметно замедлился — дверь была приоткрыта, и изнутри потянуло чем-то таким, что сканер в руках лубасири, судя по тревожному изменению тона, зафиксировал мгновенно. Тавш толкнул тяжёлую створку, и мы вошли внутрь.

Перегонный аппарат, до этого стыдливо прикрытый ветошью, теперь стоял в самом центре мастерской во всём своём кустарном величии. Олик, застигнутый врасплох, замер у верстака с тяжёлым гаечным ключом в руке, делая вид, будто увлечённо подтягивает крепёж, и при виде инспектора даже не изменился в лице, сохранив абсолютное спокойствие.

— Что это здесь у вас? — негромко спросил Тавш.

Олик медленно положил инструмент на верстак и подошёл к аппарату. Он взялся за края полотна обеими руками и снял его так бережно и аккуратно, словно стягивал покров с бесценного произведения искусства, выставляя конструкцию на всеобщее обозрение. Основой аппарата служил корпус списанного дрона, к которому тянулись три банки разного объёма, соединённые между собой сложной системой трубок, а роль холодильного контура исполнял самодельный радиатор, извлечённый из запасов Кито. В одном месте я заметил медную трубку, густо обмотанную пустотным пластырем — верный признак того, что система в какой-то момент дала течь.

Тавш некоторое время смотрел на это инженерное чудо в полном молчании, после чего поднял взгляд на Олика.

— Это что такое, я спрашиваю?

— Перегонный аппарат, типа, — ровным голосом ответил канонир.

— И для чего же он предназначен?

— Для прямой перегонки.

Молодой лубасири со сканером наперевес уже сделал шаг вперёд, намереваясь, видимо, зафиксировать нарушение, но Тавш резким жестом руки остановил его. Он сам подошёл к крайней банке, приоткрыл крышку и, чуть наклонившись, осторожно вдохнул пары, после чего выпрямился.

— Алкоголь?

— Дистиллят, — Олик выдержал профессиональную паузу, прежде чем уточнить: — Грибной. На основе мутировавших штаммов из вентиляционного контура. Класс безопасности четвёртый, показатели токсикологии в пределах нормы, проверено лично.

— Лично вами, значит.

— Лично мной, типа. — набычился Олик.

— Вы же понимаете, что любое производство продукции на борту звездолёта требует наличия соответствующей лицензии?

— У меня здесь не алкоголь, а именно дистиллят, — Олик продолжал смотреть не на Тавша, а на банку, словно та была главным аргументом в их споре. — Это, если позволите, несколько иная вещь.

Тавш открыл планшет и начал что-то быстро вводить, а я стоял рядом и ждал, пока в голове лихорадочно прокручивались возможные варианты развития событий: изъятие, неподъёмный штраф или просто расстрел на месте. Если прибор конфискуют, Олик будет пребывать в дурном расположении духа как минимум месяц, что не сулило экипажу ничего хорошего.

— Можно попробовать? — Тавш внезапно оторвался от экрана, и это был первый раз за всё время осмотра мастерской, когда он посмотрел на нас с явным интересом.

Олик, словно ожидая этого вопроса, уже потянулся за кружкой. Стоявший за спиной инспектора. Один из сопровождавших лубасири неодобрительно качнулся назад, едва слышно пробормотав, что мы всё-таки находимся при исполнении, на что Олик, уже держа кружку над банкой, вежливо, но твёрдо возразил:

— Это чисто в целях экспертизы состава и, типа, верификации заявленных характеристик.

Он наполнил кружку и протянул её Тавшу. Тот взял её, понюхал с самым серьёзным видом — так нюхают напитки, о которых действительно хотят составить взвешенное мнение — и сделал осторожный глоток. Секунду он молчал, прислушиваясь к ощущениям. Выпил ещё, на этот раз приложившись по-серьёзному.

— Горчит...

— Послевкусие мутировавших грибов, — невозмутимо пояснил канонир. — Обычно уходит, типа, где-то на второй минуте.

Тавш допил, крякнул, и поставил кружку обратно на верстак и сделал окончательную запись в своём планшете.

— Производство для личного употребления экипажем в объёме до двадцати литров — оформляю минимальный штраф по действующему тарифу. Это вашему экипажу встанет в двадцать пять дукатов, — он убрал планшет во внутренний карман, не глядя на нас. — Изъятию не подлежит. Рецепт задокументирован?

— Наш инженер, типа, в голове его держит, — виновато развёл ручищами канонир.

— Очень жаль, — бросил Тавш, уже разворачиваясь к выходу.

Мне пришлось идти следом, поскольку процедура проводов посторонних на борту до шлюзового перехода строго регламентирована протоколом. Мы шли в тишине, нарушаемой только ритмичным шагом инспектора и его подчинённых, и этот путь через коридоры до внешней переборки казался бесконечно долгим. Когда мы наконец достигли цели, Тавш обернулся и протянул мне планшет, требуя формальность.

— Подпись о проведении досмотра.

Я приложил палец к сенсору, дождался тихого писка подтверждения и вернул устройство. Тавш постоял ещё секунду, глядя на створки шлюза, а не на меня, и его голос прозвучал уже совсем официально.

— Копию документа получите в течение суток на основной корабельный адрес, штраф необходимо оплатить в течение суток. — Он уже начал выходить, но на самом пороге вдруг добавил: — И про скобу не забудьте.

— Не забуду.

— И ещё одно, — он снова замер. — Отличная работа по укладке грузового отсека. Особенно тот угловой ряд. Далеко не каждый сейчас так заморачивается с балансировкой.

Я не нашёл, что ответить, и Тавш, коротко кивнув, вышел наружу. Тяжёлый шлюзовой створ с шипением закрылся, отрезая нас от внешнего мира, и я услышал, как шаги с подковками гулко простучали по металлу с той стороны и постепенно затихли.

Выждав минуту у закрытой переборки, я вернулся в мастерскую, где Олик и Кито как раз поднимали кружки. Инженер осторожно понюхал содержимое и с явным удовлетворением констатировал:

— Двадцать пять...

Я продолжал стоять в дверях, анализируя произошедшее. Минимальный штраф — это была настоящая удача, всё могло закончиться гораздо хуже, будь Тавш чуть менее опытным или чуть более принципиальным. Кито, судя по его спокойному виду, думал о том же самом, но без лишней тревоги.

— Он ведь имел полное право всё изъять.

— Имел, — ухмыльнулся Кито. — Но не стал.

— Потому что это я, типа, решил дать ему попробовать нашенского грибного напитка, — самодовольно заметил Олик.

— Нет, думаю, потому что дистиллят действительно хорош, а это, знаешь ли, совсем разные вещи, — иронично хмыкнул инженер.

Мы опрокинули в себя тоже по кружке и Кито снова накрыл свой аппарат — всё так же аккуратно, обеими руками, как и в начале досмотра. Потом взял ключ и принялся затягивать какое-то крепление, хотя в этом явно не было технической необходимости. Просто руки сами искали привычное занятие, чтобы сбросить остатки напряжения. А я всё думал о Тавше, который по регламенту мог разнести нас в пух и прах. Лицензии-то у нас действительно нет, производство незаконное, нарушение на нарушении. Но он выписал копеечный штраф и ушёл. Наверное, дело было не только в грибном самогоне — просто он, повидавший на своём веку сотни судов, сразу понял, что перед ним нормальный корабль с нормальным, живым экипажем. А таких инспекторы стараются не трогать без самой крайней нужды.

Глава 7

Я шагнул из шлюза «Тэбити», и меня тотчас же обдало густым, многослойным шумом ангарной суеты, отчего сразу ощутил, что корабль, оставшийся у меня за спиной, был единственным местом на всей этой громадной станции, где мир ещё подчинялся понятному мне ритму. Здесь же всё было чужое. Слишком большое и резкое в своей деловитости, поглощённое собой и равнодушное к тому обстоятельству, что я впервые ступил на Калим-Тош не в качестве балласта или пассажира, а как полноправный член команды, у которого уже имеется свой определённый кусок работы, а значит, и право находиться в экипаже.

Воздух в ангаре оказался заметно суше и плотнее, нежели на борту, и даже как будто жёстче на вдохе.

Погрузчик уже стаскивали с «Тэбити» контейнеры по два за один заход. Я присмотрелся к машинам. Низкие, широкие с тупыми мордами и мерцающими по всему обводу корпуса сигнальными полосами подползали к борту с ленивой на вид, но безукоризненной точностью, подхватывали груз своими механическими захватами и неторопливо отползали прочь, уступая место следующему. Между ними, точно белёсые насекомые возле туши большого зверя, сновали станционные дроиды-серванты, которые сноровисто подтягивали крепления, отмечали номера контейнеров и тут же скидывали данные своим бригадирам. Чонкигешиты из доковой бригады не разговаривали между собой, просто быстро и проворно работали.

В этом, собственно, и заключался весь Калим-Тош: снаружи он казался воплощением бардака, несмолкаемого гула и форменной бесовщины, но изнутри — чёрта с два. Здесь всё было нарезано по секундам, и любой, кто выпадал из этого выверенного ритма рисковал быть сметённым в сторону, как досадная помеха.

Я без всяких напоминаний подхватил свой участок работы, ибо стоять и глазеть по сторонам — значит добровольно записываться в разряд одетых в лыжи придурков. Проверил крепления, натяжение страховых лент, целостность маркировки и состояние стыков, где при грубом обращении могло потянуть защитную плёнку или дать слабину пломба. Работа была понятная, привычная, а потому именно она лучше всего удерживала разум от соблазна тупо пялиться на масштабы здешнего организованного и жёстко зарегламентированного дурдома.

Слева от меня с грохотом двигался роликовый конвейер, принимавший мелкие контейнеры с другого судна; справа так пронзительно визжал резак, что сводило зубы. Где-то высоко, под самым сводом ангара, куда лишний раз и смотреть не хотелось из-за того, что начинала кружиться голова, медленно ползали крановые гравитационные тележки, и каждая из них волокла на невидимой сцепке нечто настолько тяжёлое, что один-единственный срыв превратил бы одного, изображавшего бурную жизнедеятельность, гопа в кровавую лужу. И станцию это обстоятельство, похоже, ничуть не заботило — она пожирала груз, людей и время в своём обычном, заведённом ритме, и до меня очень быстро дошла простая истина, что любоваться мной в ответ никто здесь не собирался.

Именно поэтому первое появление заказчика я банально пропустил, погрязнув в суете.

Мати Дрэнг оказался ровно таким, каким и должен быть чонкегишит, годами зарабатывающий на транспортных маршрутах и умеющий делать деньги из чужих крови и пота. Он был коренаст, плотно сбит и одет дорого, но без дешёвого кричащего хвастовства — всё на нём сидело правильно, подчёркивая сухую деловую собранность. И не был он ни рабочей скотиной, ни кабинетной рожей. На языке вертелось только сравнение с оператором собственной, давно отлаженной схемы, который теперь лишь следит за тем, чтобы никто не совал к крутящимся зубьям шестерёнок свои потные ладошки.

Походка этого нового действующего лица была тяжела и основательна, ни малейшей суеты или желания задеть кого-либо плечом, чтобы утвердить своё превосходство не выдавала. Пространство и без того само трансформировалось, расступаясь перед плотной фигурой в длиннополом формальном деловом костюме, как это всегда бывает возле тех, кто давно привык, что всё важное и нужное им и так подадут к сроку.