Край Галактики. Реверс IV

До истерзанного палубного металла оставалось не более двадцати метров, когда я мысленным приказом немного добавил тяги, заставив корабль ощутимо замедлить своё падение. На отметке в пятнадцать метров я ещё чуть увеличил мощность, а когда альтиметр отсчитал десять, вертикальная скорость снижения упала до предусмотренного протоколами безопасного минимума. Харк за моей спиной хранила непроницаемое молчание, и в этой напряжённой тишине крылось гораздо больше значения, чем в любых пространных комментариях.

На пяти метрах я заставил корабль полностью зависнуть, и, как только он замер, чисто символически снизил тягу, позволяя Тэбити опускаться под тяжестью собственного веса — медленно, контролируемо, без единого судорожного рывка. Три метра. Два.

Массивные гидравлические опоры «Тэбити» встретились с палубой. Сначала глухой удар приняли кормовые стойки, а следом за ними мягко приложились носовые. Четыре чётких, раздельных касания, прошедших одно за другим с разницей в жалкую долю секунды, ознаменовали не грубый удар, а исключительно мягкую, филигранно продуманную посадку. Грузовоз осел на собственной гидравлике, принявшей на себя весь вес, и нейрошунт мгновенно транслировал это механическое напряжение в мой мозг как лёгкое, расходящееся волной давление по всему телу снизу вверх — наш корабль сел.

Я окончательно заглушил маршевые двигатели, и зудящее покалывание в пояснице растворилось без следа.

Харк выдержала паузу ещё в несколько долгих секунд, цепко сканируя взглядом через обзорник нашу позицию, дистанцию до соседних бортов и общую геометрию корабля на стоянке. Убедившись, что всё сделано чисто, она наконец повернулась и встретилась со мной прямым, оценивающим взглядом.

— Хорошо... — обронила она.

— Первый раз завожу звездолёт в закрытый ангар, — зачем-то сообщил я, облизнув губы и сбрасывая остаточное напряжение. — Не считая симуляторов.

— Знаю, — отрезала она, уже отворачиваясь к тактическому экрану, чтобы проверить пакеты данных. — Именно поэтому и говорю.

Больше она не добавила ни слова, но этого было более чем достаточно. Я мысленным усилием разорвал связь и отключился от нейрошунта, пережидая короткую секунду лёгкой дезориентации, пока сознание возвращалось из металла обратно в границы собственного тела.

Ну что ж. Теперь внутрь.

Харк легко поднялась из ложемента, привычным пружинистым движением одёрнула куртку, разглаживая несуществующие складки на плотной ткани пустотной формы.

— Всем оставаться на борту до прихода досмотровой команды, — бросила она, даже не обернувшись ко мне. — Диспетчер сказал, у нас есть двадцать минут. Попытайся использовать их с пользой.

На это пожелание оставлось только кивнуть и отвестить:

— Так точно, капитан.

Как только за ней сомкнулась створка шлюза, мостик погрузился в рабочую тишину, а я остался один на один с пультом, методично переводя системы в режим стоянки. Пальцы поочерёдно гасили навигационные контуры, отправляя маршевые двигатели на глухой ноль, переводя маневровые дюзы в спящий режим и стравливая мощность щитов до минимальных значений. Это была уже знакомая, въевшаяся в моторику рутина, когда руки безошибочно скользят по сенсорам сами, оставляя голову совершенно пустой и свободной для сторонних мыслей. Я вдруг осознал, что впервые провожу полный перевод систем в холодный режим на чужой станции абсолютно самостоятельно. На «Риксе» всё проделала капитан и искинт. Теперь же я все операции произвёл самостоятельно, никто не дышал мне в затылок и не контролировал углы отклонения, и эта крошечная деталь прочно осела в сознании, отделив статус стажёра от статуса полноценного второго пилота.

На главном обзорном экране рубки разворачивался отлаженный индустриальный пейзаж нутра ангара пустотной станции постоянного проживания. Вдоль соседнего борта медленно и тяжело полз погрузчик, сжимая в захватах массивный контейнер, а его водитель безучастно смотрел прямо перед собой с тем мёртвым, остекленевшим выражением лица, какое бывает только у людей, намотавших по этому маршруту не одну тысячу кругов. Чуть дальше двое техников в потёртых рабочих скафандрах с натугой вытягивали толстый кабельный пучок из-под брюха чужого фрахтовщика. На самом дальнем конце ангарного рукава кто-то сваривал разошедшийся борт, отчего по металлическим стенам с равными интервалами били слепящие синеватые вспышки, заставляя длинные изломанные тени судорожно дёргаться в неровном ритме вспышек плазменного резака.

Я смотрел на этот равнодушный индустриальный муравейник и кожей чувствовал, что местная жизнь бесперебойно крутилась здесь до нашего появления и точно так же продолжится, когда мы уйдём. А где-то там, за тяжёлыми бронестворками этого герметичного блока, раскинулся настоящий Калим-Тош, огромный и пока совершенно недосягаемый.

Спустя три минуты тишину мостика нарушил Риваш, точнее, он просто материализовался в дверном проёме, потому что его магнитные ступни работали с пугающей плавностью, почти без характерных металлических щелчков. Снежно-белый мундир вплыл в поле моего периферийного зрения раньше, чем уши уловили хоть какой-то звук шагов. Высокий строгий цилиндр сидел на его голове абсолютно ровно, а два холодных голубых огня оптических сенсоров упёрлись в меня с тем специфическим, лишённым всякого интереса превосходством, с каким обычно рассматривают внезапно подавший голос предмет интерьера.

— Не могу связаться с капитаном. Она на борту? — его голос прозвучал так же ровно, как гудели стабилизаторы напряжения под полом.

— В каюте, скорее всего, — я откинулся на спинку, разворачивая мысленным усилием ложемент к бортврачу.

— Сообщите ей, что медотсек остро нуждается в пополнении расходных материалов, список необходимых позиций я уже скомпилировал. Приоритетными являются коагулянты, анестетики второго уровня и регенеративные пластыри, поскольку после событий на Мирре мои запасы находятся на критическом уровне.

Я смерил его долгим взглядом, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию за этой идеальной стерильностью.

— А сами вы не можете ей об этом сообщить?

Возникла плотная осязаемая пауза, во время которой голубые огни его оптики неуловимо изменили угол наклона, словно перенастраивая фокус. Риваш медленно, с элегантностью сложил руки перед грудью.

— Разумеется, могу. Но я предпочитаю решать подобные вопросы через надлежащие каналы связи, а не нарушать субординацию, бесцеремонно врываясь в личное пространство капитана.

Я выслушивал его гладкие, безупречно выстроенные формулировки и отчётливо понимал, что он абсолютно прав по форме и совершенно неправ по сути, и мы оба прекрасно осознавали эту игру, из-за чего диалог и принимал такую извращённую форму.

— Вы стоите в дверях мостика и просите меня, второго пилота, пойти и передать сообщение, — медленно проговорил я. — Это, по-вашему, и есть надлежащий канал связи?

Риваш не удостоил меня ответом, он просто застыл в ожидании, направив два синих луча ровно в переносицу, прямо между моими глазами. Вцепившись взглядом в его лицо, я вдруг с неприятным холодком осознал, что он вообще не моргает, по крайней мере, его диафрагмы не сокращались в том рваном, естественном ритме, который свойственен живым существам. Его оптика просто сверлила пространство непрерывным ровным потоком света, и в этом непрекращающемся взгляде не было ни единой капли человеческого, хотя весь его внешний облик, осанка и жесты были выстроены словно передо мной органическое существо. Из-за этого стало немного жутковато.

Сдавшись под этим механическим напором, я тяжело поднялся из ложемента и двинулся в недра корабля на поиски Харк. Пока ботинки отсчитывали метры палубного настила, я прокручивал в голове нашу стычку. Технически Риваш ни о чём меня не просил, он просто уведомил о существующей потребности медотсека, а это совершенно иная юридическая плоскость, и этот ублюдок прекрасно знал, что я вижу разницу.

Харк обнаружилась в главном коридоре, она быстрым, тяжёлым шагом двигалась от своей каюты в сторону грузового трюма, явно поглощённая предстоящей суматохой. Я прибавил ходу, нагнал её у переборки и в точности пересказал требования нашего медика.

— Скажи ему, что всё только после разгрузки, — коротко бросила она, даже не подумав замедлить шаг и не повернув головы. — Вот когда получим на руки реальную оплату от Дрэнга, тогда и посмотрим, что он там накидал в своём списке. Пока не до того.

Пришлось разворачиваться и проделать обратный путь на мостик, где Риваш продолжал стоять ровно в той же точке и в той же позе, словно вмонтированный в палубу истукан. Я передал ему слова капитана, наблюдая, как длинные светлые пальцы медика чуть сильнее сомкнулись в замок на уровне груди.

— Оплата от Дрэнга, — эхом отозвался Риваш, и его цилиндр увенчал едва заметный, снисходительный наклон головы. — Предельно понятно. Могу я тогда уточнить? Насколько, по вашему мнению, вероятна ситуация, при которой членам экипажа экстренно потребуется медицинская помощь ещё до момента получения этой пресловутой оплаты?

— Здесь, на станции? — я скептически хмыкнул. — Крайне маловероятно...

— Находясь на борту этого конкретного корабля, я давно перестал классифицировать вероятность любого происшествия как «маловероятную», — парировал он с идеальной интонационной ровностью. — Вы не задумывались, искусственник, почему у вас на бедре кобура с гаусс-револьвером? Кобура с личным оружием у вас уже есть, а ведь комплекта сменного нижнего белья вам ещё не выдали. Кроме того, инцидент на Мирре служит весьма весомым аргументом в пользу моей позиции.

Слова застряли у меня в горле, потому что крыть эту железобетонную логику было совершенно нечем. Дроид изложил факты, и мы оба прекрасно понимали, что статистика травм на нашем корыте играет за него.

— Я передам ваш список капитану, — процедил я.

— Уже передали, — Риваш плавно развернулся к выходу, и его безупречный белый мундир качнулся в тусклом свете коридорных ламп. — Я только что успешно сделал это через вас.

Он на секунду замер на самом пороге, даже не пытаясь обернуться через плечо.

— Спасибо за содействие.

Я смотрел в пустой дверной проём и с кривой усмешкой думал о том, что у нашего медика есть один поистине уникальный дар. Умел он обрывать разговор так, что собеседник до самого конца не мог осознать, то ли он выиграл этот раунд, то ли просто его закончил. Скорее всего, в его процессоре оба эти варианта существовали одновременно.

Не успел воздух на мостике успокоиться, как из смежной мастерской вынырнул Кито, сжимая в своих длинных, узловатых синих пальцах информационный планшет.

— Ар! — хрипло окликнул он меня. — У меня тут собран список по расходникам, и три позиции в нём абсолютно критические, без них плановое обслуживание реактора мне не завершить. Скажи Харк.

Мои руки потянулись и машинально забрали планшет ещё до того, как разум успел возмутиться и переварить абсурдность происходящего.

— Почему вы все идёте с этим ко мне? — вырвалось у меня с нескрываемой досадой.

— Думаю, потому что ты второй пилот, — невозмутимо ответил Кито, постукивая сухим пальцем по краю экрана и даже не пытаясь поднять на меня глаза. — Ты находишься ровно между нами и капитаном. Это твоя функция по штатному расписанию.

— Моя функция — пилотировать...

— И передавать информацию. Потому что мы сели и связи пока нет, — парировал механик, кивком указывая на зажатый в моих руках экран. — Там три позиции. Без них я закрою реактор только условно, с пометкой в логах. Харк это очень не понравится, когда ты сядешь в ложемент снова. Выйдет задержка вылета, мы заплатим лишние кредиты за стоянку. Думаешь, с кого она спросит?

Я молча вопросительно вскинул бровь.

— Желлия спросит сначала с меня...

Я согласно кивнул.

— Думаешь, что я ей отвечу?

Я со вздохом опустил взгляд, пробегаясь глазами по трем строчкам сложной технической номенклатуры: охлаждающий контур, узлы системы подачи, а дальше шли маркировки, которые я уже физически не мог опознать без справочника или установленной нейросети с соответствующими базами.

— Хорошо. Я скажу ей.

— И ещё...

Кито не торопился уходить. Он переступил с ноги на ногу и впервые за разговор вперил в меня тяжёлый, выжидающий взгляд.

— Что ещё?

— Мне нужна медная трубка. Двенадцать миллиметров, метр двадцать. Это для аппарата. Та, что стоит сейчас, пошла трещиной, а пластырь из изолирующей гермоленты — не вечный. Кроме того... Вкус...

Ну конечно Медная трубка для аппарата. Мозговые шестерёнки мгновенно провернулись, автоматически отделив нужды корабельной силовой установки от сугубо личных интересов механика, заставляя задуматься над тем, как близко иногда могут в ведомости встать нужды реактора термоядерного синтеза и самогонного аппарата.

— Это мне тоже в список вписать? — спросил я.

— Это я передал устно. Только тебе, как нашему второму пилоту, Ар, — Кито ловко вытянул планшет обратно из моих пальцев. — Думаю, не обязательно докладывать капитану именно этот пункт. Небольшое офицерское хобби не должно поппадать в капитанскую зону отвественности. Или ты думаешь иначе?

С этим напутствием он с ироничной ухмылочкой развернулся и скрылся за створками гермодвери.

А я остался стоять с кристаллизующимся и очень точным ощущением, что за какие-то жалкие десять минут должность второго пилота деградировала до состояния чего-то среднего между посыльным и корабельной доской объявлений. И словно в подтверждение этой мысли в рубку ввалился Олик — как всегда, демонстрируя свою особенную, раздражающую манеру материализоваться на пути ровно в ту секунду, когда ты уже перенёс вес тела, чтобы пойти по своим делам.

Глава 5

— Мы на станции, типа?

Вопрос был задан с детским непосредственным любопытством, и я поднял на могучую фигуру взгляд. Олик смотрел на меня, а во взгляде читалась суетливая и живая заинтересованность, которую он никогда не успевал спрятать за своей мальчишеской бравадой. Да и не пытался, наверное. Зачем? Иной разумный вид, другая культура.

— Да. На станции.

— И надолго?

— Желлия скажет. Упоминала что-то про восемнадцать суток, но точно не скажу.

Олик шумно втянул носом воздух, его взгляд уже скользил по тусклому металлу переборок, обводил стыки и заклёпки. Голова чонкегишита уже была чуть повёрнута в сторону панорамного обзорного экрана, но ноги всё ещё оставались здесь, словно он не решался сделать первый шаг в нашу новую, пусть временную реальность.

— Слушай, — он опёрся плечом о стену, принимая нарочито расслабленную позу, — у меня тут, типа, есть один момент. Если будет возможность закупиться — ну, личное, не по списку, — это как вообще? Харк нормально к этому отнесётся?

— Смотря что за личное.

— Ну... — Он замялся, что случалось с ним нечасто, и неловко потёр ладонью затылок. — Там один тип делает такие штуки... типа, игральные кубики, специальные. Для одной игры, её сильви придумали, я на Мирре видел. Мне один сильви объяснил правила, там очень интересно, короче, нужно шесть кубиков с нестандартным количеством граней, и я хотел...

— Олик.

— А? — он моргнул, сбившись с мысли.

— Сначала разгрузка. Потом оплата. Потом Харк решает.

— Ну да, — он поспешно кивнул и снова шмыгнул носом. — Я понимаю. Просто в принципе, типа, спрашиваю.

— В принципе — сам спросишь у Харк, когда придёт время.

Он кивнул ещё раз, но с места не сдвинулся, остался стоять рядом. Я видел, что у него на языке вертится ещё что-то, какой-то другой, возможно, более важный для него вопрос, но он пока придерживал его, выжидая. Я тоже молчал, прислонившись к холодной переборке. Олик принялся переминаться с ноги на ногу — он всегда так делал, когда думал, что никто не смотрит.

— Ещё что-то? — спросил я, чтобы подтолкнуть его.

— Нет, — он выдержал паузу. — Просто, типа, интересно, что там на станции. Ты видел её снаружи, когда подходили?

— Видел.

— Ну и как?

Картинка развернулась перед мысленным взором сама, без всякого усилия. Россыпи огней, выстроившаяся в струну очередь кораблей, похожая на светящуюся змею, плотность и хаос выверенного движения.

— Большая. Огней много. На базар похоже.

При слове «базар» Олик мгновенно оживился, словно внутри него щёлкнул переключатель. Он оттолкнулся от переборки, его тело подалось вперёд, вкладываясь в рассказ.

— Вот! Типа, это самое правильное слово. Базар. Я на таких бывал, когда в подсекторе Сибар на ремонте в доках стояли. Есть такой там один. Вообще, короче, зайдёшь — и всё, заблудишься на три дня и даже не заметишь. Там такие, типа, лотки, понимаешь, один над другим, и ты снизу смотришь вверх — а у тебя метров двадцать торговли над головой, и все орут, и всё пахнет, и всё продают одновременно. Причём продают всё подряд — вот здесь оружие, а тут тебе еда, а рядом — живые существа в клетках, я без понятия вообще, кто это был, маленькие такие, пушистые, пищали, и прямо возле них — какая-то схема и разобранный гипердрайв — по частям барыжат значит, а кольца и квантиума-400 уже с него скрутили. Прикинь? И все ходят и толкаются, и галдят, как ни в чём не бывало, — он шмыгнул носом, с азартом качая головой. — На Калим-Тоше, говорят, такой же. Может, даже больше. Там, типа, есть целый ярус только с едой. Я слышал, там такое готовят, чего больше нигде не найти. Местные торговцы, со всей трассы привозят. Замороженное ясно...

Это последнее он произнёс почти вскользь, будто сам не придал этому значения. Зато я придал.

Целый ярус с едой.

Я слушал его уже краем уха, потому что в голове стучала одна-единственная мысль: восемнадцать суток. Это чудовищно много. На Мирре у меня было всего несколько часов, и то я успел попробовать тоор-ан. Что можно успеть найти за восемнадцать суток на станции, где целый ярус посвящён только еде? Я понятия не имел. Но был твёрдо намерен выяснить.

— А ты сам там был? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— На Калим-Тоше? — Олик почесал затылок. — Проходили пару раз. Но мы тогда стояли недолго, типа, сутки всего, и Харк никого не пускала — груз был срочный. Я только снаружи видел. — Он грустно замолчал, копаясь в памяти. — Говорят, там есть место, где делают такое мясо на углях, прямо в ангаре, дым идёт — и это нормально, у них своя вентиляция. Очередь туда стоит всегда. Всегда.

Мясо на углях.

Мой кадык судорожно дёрнулся, но я мысленно закрыл этот образ, убрал его в дальний ящик сознания. Сейчас не время.

Харк вернулась в рубку минут через пятнадцать. Она лишь мельком заглянула на открытый мостик и бросила.

— А чего вы здесь стоите?

— Ждём досмотровую группу, капитан. — бодро отрапортовал я.

— Ар, — она посмотрела прямо на меня, — ты принял список от Риваша?

— Так точно, капитан. Он передал через меня, да.

— И от Кито?

— Так точно.

Она кивнула — это был не вопрос, а сверка данных, она и так всё знала.

— После разгрузки смотрим, что там по деньгам. Дрэнг должен перевести оплату в течение суток после приёмки. Если переведёт — закрываем критические позиции в первую очередь. Реактор, медотсек, оплата экипажу. Остальное — по остаточному принципу.

— Смею заметить, капитан, что Риваш будет недоволен тем в каком порядке вы расставляете приоритеты.

— Риваш всегда недоволен порядком, — Желлия взяла у меня планшет и переложила его себе в карман, только на секунду задержав на нём руку, проверяя рефлекторным движением, что он лёг на место. — Это не новость.

Она развернулась и вышла, а я остался в рубке и через минуту был вознаграждён. К нам лениво двигалась группа, которую я принял за таможенников. И отправился встречать гостей. В тишине шлюза отчётливо раздались шаги с характерными металлическими щелчками пустотных ботинок. Их оказалось трое.

Двое лубасири в стандартных серых комбинезонах с нашивками портового контроля — один держал в руках сканер, второй — планшет. Впереди них шёл чонкигешит. Довольно коренастый, широкомордый, с маленькими внимательными глазами. Он вошёл первым и сразу замер на пороге, оглядывая шлюзовую камеру. Чего в его взгляде не было, так это праздного любопытства, скорее въевшаяся привычка профи. Так осматривают помещение люди, для которых это многолетняя профессиональная рутина.

Харк вышла им навстречу с мостика.

— Капитан Харк? — Чонкигешит не протянул руку, лишь коротко кивнул. — Старший инспектор Тавш. Стандартный досмотр при первом заходе после длительного перерыва. Займёт минут тридцать-сорок. Прошу предоставить доступ к грузовому отсеку, машинному отделению и жилой зоне.

— Сколько нас не было? — спросила Желлия тем же деловым тоном.

— Восемнадцать стандартных месяцев и тридцать два дня по бортовому журналу.

— Тогда понятно. — Харк кивнула в мою сторону.

— Мой второй пилот проведёт вас по звездолёту и покажет всё что нужно.

Я пошёл первым, и Тавш тут же пристроился рядом — вровень, плечо в плечо, а не сзади, как положено ведомому, чем сразу выдал привычку работать с тем, кто ведёт. Двое его лубасири держались в шаге позади: один нёс ручной сканер с широкой антенной, похожей на ухо локатора, у второго в руках светился планшет с открытым манифестом.

Пока мы шли по коридору, Тавш методично, без всякой спешки осматривал всё вокруг. Его взгляд задерживался на каждом объекте на пару мгоновений, прежде чем скользнуть дальше. Смотреть на борту, честно говоря, было решительно не на что. Переборки, гермодвери, тугие кабельные жгуты под подволоком, вентиляционные решётки, сочленения трубопроводов. Он видел то, на что я в спешке и рутине очень быстро перестал обращать внимание, и от его пристального взгляда привычное пространство корабля казалось чужим и полным изъянов.

— Звездолёт в хорошем состоянии для своего класса и возраста, — заметил Тавш, не поворачиваясь; он с лёгким наклоном головы разглядывал поворот кабельного пучка у самого потолка. — Это же серия Т4-М20? Кто у вас инженер?

— Всё верно. Главный инженер у нас Кито.

— Хорошая работа.

— Кито и его дроиды за всем хорошо присматривают, — коротко ответил я, чувствуя прилив гордости за своего инженера.

— Видно, — он указал подбородком на потолочный жгут. — Вон та скоба немного разболталась. Не критично, но лучше подтянуть. Т4-М20 — старая серия. Ваш звездолёт сошёл со стапелей лет под триста назад. Довоенная модель...

Я поднял голову. И правда — хомут крепления чуть сдвинулся, и толстый пучок кабелей провис на лишний сантиметр, нарушая строгую геометрию коридора. Я проходил здесь десятки раз на дню и, разумеется, этого не замечал.

— Я передам Кито. Спасибо, что подметили.

— Вежливый искусственник? Хм... Необычно. Не благодарите. Просто к слову пришлось. Вы же гражданин с ограниченными правами?

— Да, я гоп. Недавно из чана. Для меня всё ещё в новинку.

Чонкегишит хохотнул.

— Из чана... Скажете.

Повисла пауза, а я остро ощутил, что Тавш до жути хочет поболтать. Мне в общем-то болтать не очень-то хотелось. Все мысли были уже на ярусе с настоящей едой, но по здравому размышлению... Собственно, какая разница откуда получать информацию?

— Вы хорошо осведомлены о звездолётах, Тавш, — закинул я удочку. — Что ещё можете рассказать о нашей старушке?

— А вы сами не знаете? Вы же второй пилот...

— Увы, — развёл руками я и смущённо улыбнулся, — второй пилот, всё верно, но вот нейросети у меня нет пока. Ограничен в получении информации. Потому и ценю хорошую беседу с мудрыми собеседниками.

— Хм... Второй пилот без нейросети. Вы меня удивили. С чего бы начать? Ваш звездолёт был построен до войны Чонкегишитского Директората с Империей Лубасири, нашей «Кхел-Гар». Сейчас это корпорация, но все чонкегишиты помнят, что это наш инженерный синдикат.

— Вот как? — подбодрил я неторопливого Тавша.

— Именно, — солидно кивнул проверяющий. — За сухим индексом «Кхел-Гар Т4-М20» скрывается не просто набор инженерных чертежей, а философия выживания, исполненная в металле и стандартизированная до совершенства. За это независимые капитаны до сих пор готовы прощать этим судам их возраст и внешнюю неказистость.

Я сделал стойку. Такие разговоры мне всегда нравились.

— Внимательно слушаю, — кивнул я. — Тема весьма интересная.

Инспектор поднял на меня потеплевший взгляд и продолжил.

— Чтобы понять философию кораблестроения необходимо рассказать немного историю, которая тянется из Тридцатилетней войны, — произнёс он, и в его голосе зазвучали низкие, вибрирующие обертоны. — Тогда наш Директорат ещё не стал Протекторатом, а имперские эскадры уже выжигали населённые пограничные планеты в безвоздушный базальт, считая нас угрозой стабильности. Мы осознали простую и горькую истину, что конфликт выигрывает не числом линкоров, а скоростью, с какой ты способен поднять в воздух то, что вчера лежало грудой обгоревшего металла. Так возник инженерный синдикат «Кхел-Гар». С нашего можно перевести, как «Негнущийся Хребет» или «Стальной Стержень». Инженерный синдикат, чьей единственной доктриной стала фанатичная приверженность ремонтопригодности, унификации и полевой замене узлов. Мы отвергли имперскую любовь к закрытым, проприетарным системам, которые намертво привязывают владельца к единственному поставщику запчастей и авторизованным докам. Вместо этого мы выковали то, что вошло в историю индустрии под знаком открытой модульной архитектуры.