Бюро последних желаний

- Помнит, - подтвердил Фрол Кузьмич с удовольствием человека, которому задали именно тот вопрос, которого он ждал. -Пыль, она ведь что? Она — это частички всего, что было. Дома, людей, событий. А здесь, на Изнанке, она ещё и помнит, от чего появилась и, если чихнёте в архиве, то на секунду увидите чью-нибудь чужую память. Она мелькнёт, как фотокарточка. Ничего страшного, просто необычно по первому разу.

- На Изнанке? - повторил я, держась за это слово, как за поручень в лифте - то есть из последних сил и с отчётливым пониманием, что поручень ничего не гарантирует. - Это... метафора?

Фрол Кузьмич остановился, повернулся ко мне и посмотрел с тем ласковым терпением, с каким смотрит школьный учитель на ребёнка, спросившего, зачем учить таблицу умножения.

- Марк Андреич, голубчик мой, - сказал он мягко, - вы только что проехали в лифте в направлении, которому в вашей геометрии нет названия, находитесь в здании, которое снаружи имеет три этажа, а изнутри не поддающееся подсчёту количество, и разговариваете с человеком, который помер в одна тысяча восемьсот восемьдесят первом году от Рождества Христова, в аккурат после Масленицы, от удара копытом в грудь - лошадь оказалась дюже нервная, а я неосторожный. Так вот, скажите мне, батенька: это похоже на метафору?

Повисла пауза, из разряда тех, что в хороших романах описывают как «красноречивую».

- Вы мертвы, - сказал я. Не спросил, а скорее констатировал факт, потому что вопросительные интонации предполагают готовность усомниться в ответе, а я, глядя на этого человека с несинхронной тенью и глазами, в которых что-то мерцало: не свет, а скорее отсутствие того, что обычно делает взгляд живым, - я понимал, что сомневаться не в чем.

- Мёртв, - подтвердил Фрол Кузьмич с такой лёгкостью, с какой другой подтвердил бы, что он из Рязани. - Сто сорок три года, батенька. И ничего, привык. Первые лет двадцать, конечно, непривычно -тело-то есть, а вот пульса нету, и еда не нужна, но скучаешь по ней, как по старому другу, который переехал. Знаешь, что он где-то есть, а позвать на чай не можешь. Потом притёрся. Чай, кстати, пью просто для удовольствия. Рекомендую буфет на третьем этаже, там чай такой, что даже мёртвые плачут от наслаждения.

Он снова зашагал по коридору, и я зашагал за ним, потому что, а что мне ещё оставалось делать? Стоять на месте и ждать, пока здравый смысл вернётся из отпуска и объяснит мне, как человек, померший при Александре Втором, может ходить, говорить, пить чай и использовать слово «батенька» с такой искренней теплотой?

- Это вот, - Фрол Кузьмич широким жестом обвёл длинный зал, открывшийся за поворотом, - Приёмная. Сюда приходят новые дела - ну, Желания, по-нашему. Видите стойку? За ней обычно сидит Глафира Степановна, но сейчас она в архиве, что-то сортирует, ну или архив сортирует её, с архивом никогда не знаешь наверняка.

Зал был огромным - в нём поместился бы средних размеров вокзал, и ещё осталось бы место для буфета и небольшого фонтана. Последний, как оказалось, присутствовал в дальнем углу и тихо журчал, создавая атмосферу неотвратимости жизни и смерти. Потолок здесь был высокий, сводчатый, расписанный чем-то, что при ближайшем рассмотрении оказалось не фреской, а движущейся картой: по потолку медленно плыли облака, проступали и таяли контуры городов, мигали крошечные огоньки, и время от времени одна из точек вспыхивала ярче других на секунду, не больше, а затем гасла.

- Это смерти, - тихо сказал Фрол Кузьмич, перехватив мой взгляд, и голос его впервые за всё время нашего знакомства прозвучал без всякого веселья. - Каждый огонёк — это кто-то, кого больше нет.

Я смотрел на потолок. Огоньки вспыхивали и гасли повсеместно, с небольшими интервалами, и мне вдруг стало отчётливо ясно: мир теряет людей постоянно, ежесекундно, и то, что мы этого не замечаем, не означает, что этого не происходит. Каждый погасший на моих глазах огонек – это чья-то личная драма, невосполнимая потеря или долгожданное облегчение страданий. От осознания этого на несколько мгновений я выпал из реальности, хотя, казалось бы, куда уж больше можно из нее выпасть.

- Не все вспышки порождают Желания, - продолжал Фрол Кузьмич уже обычным тоном, - далеко не все. Для настоящего Желания с большой буквы, Марк Андреич, обратите внимание, нужны три совпадения: искренность, незавершённость и резонанс. Искренность значит, что человек хочет этого по-настоящему, не из тщеславия или обиды, а беззаветно от всего сердца. Незавершённость значит, что он не успел, очевидно. И резонанс — это когда Желание касается не только его самого, но и кого-то другого, живого. Когда все три совпадают получается Желание. Оно материализуется тут, на Изнанке, в физическую форму, и наша задача его исполнить.

- Исполнить, - повторил я, и мой голос звучал уже не сипло, а скорее задумчиво, потому что мозг, устав паниковать, наконец перешёл в режим обработки информации - он всегда так делал, когда реальность становилась слишком невозможной, чтобы её отрицать: просто начинал записывать, классифицировать и раскладывать по полочкам, как добросовестный архивариус.

- Не щелчком пальцев, - уточнил Фрол Кузьмич, вскинув толстый указательный палец, - это, батенька, вам не сказка, а мы не уличные фокусники. Тут вам реальность, пусть и несколько расширенная. Мы исполняем Желания через цепочки совпадений в мире живых. Подтолкнуть событие тут, шепнуть идею там, сделать так, чтобы нужный человек оказался в нужном месте в нужное время, ювелирная работа, Марк Андреич, тонкая, деликатная, требующая, я бы сказал, понимания человеческой натуры и хорошей обуви, потому что набегаться приходится изрядно.

Мы прошли через зал, мимо стойки, за которой действительно никого не было, но на которой стояла чашка чая, от которого ещё шёл пар, хотя, учитывая здешние обстоятельства, чашка вполне могла парить сама по себе, и вышли в следующий коридор, который ответвлялся от зала под углом, невозможным с точки зрения планировки, но вполне логичным с точки зрения здания, решившего, что планировка — это рекомендация, а не закон.

- Здесь кабинеты полевых агентов, - Фрол Кузьмич указал на ряд дверей, каждая из которых была украшена табличкой с именем и датами, и я отметил, что «даты» подразумевали не стаж работы, а, по всей видимости, годы жизни. Хотя слово «жизни» в данном контексте звучало несколько иронично. - Вот мой кабинет, третий слева, заходите, когда хотите, у меня всегда есть чай и сушки. Их я по привычке, сам не ем, а гостям предлагаю, потому что гостеприимство, Марк Андреич, оно ведь не столько в еде, сколько в жесте. Вот тут - комната Глафиры Степановны, она у нас за приём отвечает, помёрла в сорок седьмом, боевая женщина, при жизни зенитчицей была, и нрав соответственный. А вот это...

Он кивнул на дверь в конце коридора, и многозначительно замолчал.

Дверь была другая. Не то чтобы больше или массивнее остальных, нет, она была примерно того же размера и из того же тёмного дерева. Но другие двери выглядели обжитыми: потёртые ручки, царапинки, след от наклейки у кого-то, детский рисунок кнопками на стене у кого-то ещё, - а эта дверь выглядела так, будто она директор школы на линейке: неодобрительно взирает на нерадивых школяров, что невольно заставляет вытянуть спину и разгладить невидимые складочки на воротнике.

Табличка на двери гласила:

«В. Д. ДОННИКОВА

Заведующая отделом ПЖ-7

1678 - 1724»

- Вера Дмитриевна, - сказал Фрол Кузьмич полушёпотом, со смесью уважения, опаски и восхищения, - начальница наша. Триста лет на посту. При жизни балы дворянка, характер кремень, ум как бритва. Помёрла от воспаления лёгких, осталась на Изнанке по собственному желанию, и с тех пор управляет Бюро так, что и живые, и мёртвые ходят по струнке. Я вам, Марк Андреич, вот что скажу: не шутите при ней о смерти - она не обидится, но посмотрит так, что вы пожалеете о том, что родились. А родились вы, батенька, поверьте старику, не зря, просто ещё не догадались, зачем. Ну, это ничего. Тут многие не сразу догадываются.

Он постучал в дверь: три коротких, чётких удара, с уверенностью человека, который стучит в эту дверь ежедневно на протяжении ста с лишним лет и до сих пор каждый раз долго собирается с духом.

- Войдите, - раздался голос из-за двери.

Голос был женский, ровный, и в нём не было ничего примечательного: ни угрозы, ни властности, ни холода, как это обычно описывается в книгах для придания веса персонажу.

Фрол Кузьмич открыл дверь, пропустил меня вперёд и сделал полшага назад, в коридор.

- Удачи, голубчик, - шепнул он мне в спину, и дверь за мной закрылась с мягким щелчком.

Кабинет Веры Дмитриевны Донниковой оказался... обычным.

После всего увиденного - мраморных коридоров, карты смертей на потолке, мертвецов с несинхронными тенями и лифтов, ездящих вбок, - я ожидал чего угодно: трона из костей, алтаря с чёрными свечами, хрустального шара, коллекции черепов на полке, - словом, всей той атрибутики, которой нормальный человек ожидал бы от кабинета начальницы конторы на границе жизни и смерти.

Вместо этого передо мной был среднестатистический офисный кабинет. Большой деревянный письменный стол, заваленный бумагами. Книжные шкафы вдоль стен - забитые до отказа, и книги на полках стоят не по алфавиту и не по размеру, а по какому-то внутреннему порядку, понятному только хозяйке. Окно - тут я замер, потому что за окном был пейзаж, но не московский: что-то зелёное, холмистое, с рекой вдали и облаками, движущимися слишком медленно для настоящих, - как заставка на компьютере, только живая, дышащая, пахнущая влажной землёй и травой через приоткрытую створку.

На стене за столом висел портрет - не портрет маслом и не фотография, а искусный эскиз карандашом: молодая женщина, удивительно похожая на хозяйку кабинета, но моложе и с другими глазами – искрящимися легкостью и беззаботностью. Сестра, - подумал я.

Вере Дмитриевне Донниковой на вид было лет сорок пять, и выглядела она именно так, как должна выглядеть женщина, управляющая бюрократическим учреждением на границе бытия на протяжении последних трёх столетий: немного устало и с тем особым выражением лица, которое говорит «я видела всё». Невысокая, с прямой спиной и разворотом плеч, который выдавал либо дворянское воспитание, либо балетное прошлое. Волосы - тёмные, с проседью, убранные в строгую причёску. Лицо - из тех лиц, которые не назовёшь красивыми в привычном смысле, но которые запоминаешь сразу и навсегда: резкие скулы, тонкие губы, глаза - тёмные, внимательные, с пронзительным взглядом, от которого не скрыть ничего. Образ бюрократа с трехсотлетним стажем дополнял безупречно сидящий брючный костюм серого цвета и нитка жемчуга на шее.

Она не выглядела мёртвой. Единственное, что выдавало её, были руки, лежавшие на столе поверх раскрытой папки: спокойные, неподвижные, с длинными пальцами и аккуратными ногтями, но в какой-то момент, когда она, видимо, задумалась, кончики пальцев стали чуть прозрачными, на секунду, не больше, и через них проступил рисунок столешницы.

- Садитесь, Полозов, - сказала она, кивнув на стул перед столом, и посмотрела на меня. Фрол Кузьмич не преувеличивал: взгляд Веры Дмитриевны действительно вызывал острое желание пересмотреть все свои жизненные решения, начиная с выбора рубашки и заканчивая выбором профессии.

Я сел. Стул был удобным, но это мне не помогло.

- Резюме ваше я прочитала, - сказала она, не глядя на бумаги, а глядя на меня, что было значительно хуже, потому что бумаги не краснеют и не потеют. - Юридический факультет, красный диплом, пять лет в конторе, ноль судебных дел, ноль самостоятельных проектов, ноль инициатив, три месяца безработицы. Это всё, или есть что-то, что вы не указали?

Вопрос прозвучал без издёвки, простая констатация фактов моей жалкой биографии.

- Я хорошо расставляю запятые, - сказал я, потому что в моменты крайнего стресса мой рот имеет привычку выдавать фразы, которые мозг никогда бы не одобрил.

Вера Дмитриевна посмотрела на меня долгим, немигающим взглядом.

Я почувствовал, как капля пота медленно ползёт по спине, преодолевая позвонок за позвонком.

- Запятые - это важно, - сказала она наконец, и я не понял, шутит она или нет. - В наших документах каждая запятая имеет значение. Поставите не в том месте - и вместо «исполнить желание, передав привет внуку» получится «исполнить желание передав привет, внуку», и внук этот привет получит в такой форме, что потом Бюро будет разбираться с последствиями до конца квартала.

- У вас есть кварталы? - спросил я, потому что рот по-прежнему работал автономно.

- У нас есть всё, что есть у обычного учреждения, - ответила Вера Дмитриевна, и мне показалось - но я не был уверен, - что уголок её губ чуть дрогнул в намеке на усмешку. - Кварталы, отчёты, бюджет, совещания, канцелярские принадлежности и начальство, которое всем недовольно. Разница лишь в том, что сотрудники не увольняются - потому что увольняться им, строго говоря, некуда.

Она откинулась на спинку кресла и снова окинула меня сканирующим взглядом.

- Вы знаете, чем мы занимаемся, Полозов?

- Фрол Кузьмич... рассказал. В общих чертах.

- Фрол Кузьмич рассказывает всё в общих чертах, потому что в частных чертах он увлекается и начинает врать. Он добрый и талантливый полевой агент, но его байки нужно делить на четыре и вычитать три. Итак, в двух словах: мы - отдел ПЖ-7, структурное подразделение организации, полное название которой занимает семнадцать страниц мелким шрифтом и которое никто не читал целиком, включая руководство. Мы обрабатываем последние желания умирающих - конкретнее, те желания, которые отвечают трём критериям и материализуются на Изнанке. Наша задача - исполнять их в мире живых, аккуратно, точечно, через цепочки естественных совпадений, не нарушая ткани реальности.

Она говорила это так, как говорят вещи, повторённые тысячу раз, - чётко, по пунктам, без запинки, - и при этом каждое слово звучало не заученно, а прожито, от самого сердца. Если таковое есть у человека, умершего триста лет назад.

- Нам нужен живой сотрудник, - продолжала она. - Мёртвые могут выходить на поверхность, но это требует усилий, времени и заполнения формы 12-бис, которая длиннее иного романа. Живой может перемещаться между Изнанкой и реальным миром свободно. Кроме того, живой - это свежий взгляд. Мы, - она сделала небольшую паузу, аккуратно подбирая слова, - мы иногда забываем, как это - быть живыми. Нам нужен кто-то, кто помнит.

- И этот кто-то - я? - спросил я.

- Вы откликнулись, - сказала Вера Дмитриевна.

- Я откликнулся в три часа ночи, поедая маринованные огурцы.

- Именно. Человек, который в три часа ночи, на дне отчаяния, находит странное объявление и вместо того, чтобы пройти мимо, нажимает «Отправить», - это человек, который ещё не сдался. Человек, который сдался, давно бы лёг спать. Или нашёл бы себе нормальную вакансию.

Я молчал, потому что возразить на это было нечего. Она была права и это было очевидно нам обоим.

- Полозов, - сказала она, и голос её стал чуть мягче, - я не буду вам врать: работа трудная. Не физически - хотя и физически порой тоже, Фрол Кузьмич однажды расскажет вам историю про гусей. Трудная - морально. Вы будете работать с последними мыслями людей. С тем, что они не успели. С тем, о чём жалели. Каждое Желание - это чья-то боль и чья-то надежда. И вы будете исполнять эти надежды, зная, что тот, кто надеялся, уже не увидит результата. Это ломает. Не сразу, но со временем ломает.

Она замолчала и посмотрела на портрет на стене - на ту молодую женщину с мягкими глазами, - и взгляд её на мгновение стал другим, не стальным, а человеческим, и в этом человеческом взгляде было столько всего, что я отвёл глаза, потому что это было чужое, а подглядывать - нечестно.

- Вы способны хранить тайну? - спросила она, снова глядя на меня.

- Зависит от тайны.

- Мир устроен не так, как вы думали. За тем, что вы видите, есть ещё что-то. Мы - часть этого. Если вы примете работу - вы не сможете рассказать о ней никому. Ни друзьям, ни родственникам, ни девушке, ни случайному собутыльнику. Никому. Политика конфиденциальности Бюро - единственный документ, который я когда-либо видела короче одной страницы: «Не рассказывайте. Последствия - необратимые». Без пояснений, без уточнений. Необратимые - и точка.

- Звучит угрожающе.

- Это вовсе не угроза, обычная честность. Ведь угроза может быть пустой, а честность - нет.

Я сидел в кресле, в кабинете мёртвой женщины, в здании, которое не существует, за гранью реальности, которую я считал единственной, - и думал. Я думал о трёх месяцах на диване. О потолке, который укоризненно взирал на меня все это время. О Щукине и его запятых. О резюме, которое никто не читал. Об отце, который умер два года назад от рака, и последние его слова были обращены ко мне, а я их не расслышал, потому что плакал, и к тому моменту, как взял себя в руки, его уже не было, и я так никогда и не узнал, что он хотел сказать.

Я подумал: а вдруг его Желание прошло через это Бюро? Вдруг где-то в здешних архивах, в пыли, лежит папка с его именем? Вдруг кто-то - Фрол Кузьмич, или Глафира Степановна, или кто-то ещё, кого я ещё не знаю, - исполнил его последнее желание, а я даже не заметил, потому что был слишком занят своим отчаянием?

Эта мысль - а может быть, не мысль, а надежда - эта мысль перевесила всё: и страх, и здравый смысл, и голос разума, который к этому моменту охрип от криков и сел в углу сознания, обхватив голову руками.

- Я согласен, - сказал я.

Вера Дмитриевна одобрительно кивнула. Но весь её вид говорил о том, что она знала, что так все и будет. Знала с того самого момента, когда кто-то - и мне очень хотелось выяснить, кто именно, - написал объявление, нашёл его среди вакансий менеджеров по продаже воздуха и подсунул мне в три часа ночи.

- Добро пожаловать в Бюро ПЖ-7, Полозов, - сказала она. - Завтра к девяти. Опоздания не обсуждаются. Дресс-код - отсутствует, но рубашку смените: подпалины от утюга на левом манжете видны мне даже отсюда.

Я посмотрел на свой левый манжет. Подпалина была на месте - тёмное пятно, похожее на маленькую карту неизвестного континента.

- И, Полозов, - добавила она, когда я уже встал и дошёл до двери, - купите нормальную еду. Огурцы - не ужин.

Я обернулся, и - мне не показалось, я уверен, - я увидел, как уголок её губ дрогнул. Еще не улыбка, но набросок, сделанный тонкой линией и тут же стёртый, но оставивший след.

Дверь закрылась за мной, и в коридоре, привалившись к стене с чашкой чая, стоял Фрол Кузьмич, и глаза его смотрели на меня с такой откровенной радостью, какую я не видел, пожалуй, со времён детства, когда бабушка встречала меня на пороге и весь мир на мгновение становился простым, тёплым и уютным.

- Ну что, голубчик? - спросил он, хотя уже знал ответ, - я видел это по его усам, которые топорщились с победоносным задором. - Приняли?

- Приняли, - сказал я.

- Вот и славно, вот и чудненько. Чаю?

- Не откажусь.

- Это правильно, Марк Андреич. С чаю тут всё начинается. И работа, и дружба, и приключения, и неприятности, - но о неприятностях после, а сейчас - чай. С бергамотом. Пойдёмте в буфет на третьем, я вас познакомлю с чаем, который помнит вкус воды из любой реки мира. Вы, батенька, только не нервничайте - он иногда плачет, но это от радости, потому что его давно никто не заваривал.

Я шёл за ним по коридору - мимо дверей с датами жизни, мимо огней в бронзовых бра, мимо теней, которые двигались по собственному расписанию, - и думал о том, что утром я лежал на диване и считал себя самым бесполезным человеком в мире, а теперь иду пить чай с покойником в буфете здания, которое не существует, устроившись на работу в контору, исполняющую последние желания мёртвых.

И знаете что? Впервые за долгое время мне не хотелось обратно на диван.

Глава 2 В которой герой выходит на работу, знакомится с коллегами и узнаёт, что бюрократия бессмертна

Домой я добрался к четырём часа дня, проведя в метро бесконечное количество минут, глядя на собственное отражение в окне и пытаясь понять, изменилось ли в нём что-нибудь после того, как его обладатель устроился на работу к мертвецам. Отражение, впрочем, выглядело как обычно - уставшим, небритым и слегка озадаченным, что в целом являлось базовым выражением лица любого среднестатистического менеджера среднего звена.

Квартира встретила меня с привычным радушием нежилого помещения: тишина, пыль на полках, диван с вмятиной моей формы, ноутбук на полу и банка из-под огурцов, которую я так и не выбросил. Рядом с банкой обнаружился листок бумаги, которого утром определённо не было.

Листок был плотный, кремовый, приятный на ощупь и пах тем самым запахом канцелярской пыли и жимолости, который я уже начинал ассоциировать с Изнанкой. Почерк на нём был ровный, мелкий, с характерными завитушками на заглавных буквах.

«Полозов, завтра к 9:00. Лифт вас запомнил. Форму 1-А (заявление о приёме на работу) заполните на месте. При себе иметь: паспорт, ручку (чернильную или шариковую, гелевые - не принимаются, они размазываются на документах Изнанки), готовность к неожиданностям.

В. Д. Донникова.

P.S. В холодильнике - кефир и хлеб. Не благодарите. Вычту из первой зарплаты.»

Я открыл холодильник. В холодильнике стояли кефир и хлеб. Свежие. Холодильник, который ещё утром содержал только лёд на стенках и забытый пакетик кетчупа неопределённого возраста, теперь выглядел почти по-человечески.

Вопрос о том, как записка и продукты оказались в моей запертой квартире, я задавать не стал отчасти потому, что ответ наверняка включал бы слова «Изнанка», «другое измерение» и «дверные замки не являются препятствием», а отчасти потому, что мне очень хотелось есть, и кефир с хлебом в данный момент представляли собой более насущную реальность, чем любые метафизические вопросы.

Я поел, лёг на диван и уставился в потолок.

Потолок, как обычно за ним водится, молчал. Я лежал и думал. Мысли приходили не по порядку, а россыпью, как карты из колоды, которую уронили на пол: мёртвые, которые работают; Желания, которые материализуются; лифт, который ездит вбок; Фрол Кузьмич; Вера Дмитриевна и её взгляд, от которого хотелось одновременно вытянуться по стойке смирно и расплакаться; карта на потолке приёмного зала, где каждый огонёк - это чья-то смерть...

И отец. Мысль об отце всплыла, как всегда, без приглашения и без предупреждения, и устроилась в центре сознания с привычной тяжестью. Два года. Два года, а я до сих пор не знаю, что он хотел сказать в самом конце, потому что ревел как мальчишка, и слова утонули в моём рёве, и к тому моменту, когда медсестра мягко тронула меня за плечо, говорить было уже некому.

Могло ли его Желание - если оно было, если оно прошло все три фильтра - оказаться где-то в архивах Бюро? Мог ли кто-то его исполнить, а я об этом даже не узнал?

С этой мыслью я уснул, и мне ничего не снилось, что само по себе было подарком - после предыдущей ночи и прошедшего дня мозг, очевидно, решил взять паузу и не генерировать ничего, потому что моя новая реальность и так стала необычнее любого сна.