Бюро последних желаний

Джей Райтер

Бюро последних желаний

Глава 1. Бойтесь желаний своих

Есть в безработице одна, несомненно, хорошая сторона: ты наконец-то высыпаешься. Первые дня три ты самозабвенно отдаешься в объятия Морфея. Потом ты вспоминаешь, что сто лет не гулял днем в парке и не ел свой обед не спеша, не давясь холодным бутербродом из соседнего супермаркета, а растягивая удовольствие от пищи. Да даже просто ощущая вкус этой самой пищи!

Как и в любых отношениях, флер конфетно-букетной поры постепенно сходит на нет, острота ощущений притупляется и наступают скучные, серые будни. Так случилось и у меня с моей беззаботной жизнью. Спустя две или три недели после своего фееричного увольнения, я стал просыпаться с одной и той же мыслью, холодной и ясной, как январское небо над Москвой: «Я совершенно, абсолютно, фундаментально бесполезен». И никакие десять часов здорового сна этого ощущения не компенсировали, как не компенсирует мягкая подушка отсутствие жизненного смысла. Хотя, страдать от отсутствия оного на ней, безусловно, приятнее.

Итак, давайте знакомиться – меня зовут Марк. Марк Андреевич Полозов, двадцати девяти лет от роду, юридическое образование, красный диплом, который пригодился ровно 0 раз, если не считать того случая, когда я подложил его под ножку шатающегося стола. Пять лет трудового стажа в конторе «Щукин, Щукин и сыновья», где я освоил высокое искусство перекладывания бумаг, составления договоров, которые никто не читал, и каллиграфического выведения запятых в четырнадцатом пункте типового соглашения. За пять лет я не провёл ни одного дела в суде, не встретился ни с одним живым клиентом и не совершил ни единого поступка, который заслуживал бы хоть мимолётного упоминания в мемуарах.

Уволился я три месяца назад, и повод для увольнения был до неприличия банальным: Щукин в очередной раз подписал своим именем проект, над которым я корпел последние три месяца, две недели, и одно воскресенье, пожертвованное с тем особым ожесточением, с каким жертвуют выходными люди, убедившие себя, что это уж точно в последний раз. Заявление об увольнении я написал на обороте благодарственного письма от клиента – мелочная, в сущности, месть, но удивительно приятная, как последний кусок торта, съеденный в одиночестве и без свидетелей.

С тех пор минуло девяносто два дня, за которые я успел отправить сто сорок три отклика со своим резюме, получить семь ответов (из них пять – автоматические отказы, один – приглашение на вебинар по продаже пылесосов и один – письмо на китайском, которое переводчик услужливо перевёл как «ваша карма требует внимания»), и окончательно убедиться в том, что рынок труда относится ко мне примерно так же, как я отношусь к утренней зарядке – то есть теоретически признаёт моё существование, но на практике предпочитает делать вид, что меня нет.

В тот вечер, с которого, собственно, и начинается эта история, а если быть точным, в ту ночь, потому что стрелки часов давно перевалили за полночь и бодро маршировали к трём, я лежал на диване и разглядывал потолок. Потолок, надо сказать, был моим единственным постоянным собеседником за последние полтора месяца, если не считать кассирши в «Пятёрочке», которая каждый четверг провожала взглядом мою корзину из хлеба, макарон и маринованных огурцов с таким выражением лица, будто лично присутствовала при медленном угасании человеческого достоинства. Что, в общем-то, было не далеко от истины.

Потолок молчал. Три месяца он безмолвно взирал на меня сверху вниз – буквально – и за это время каким-то образом умудрился внушить мне, что всё идёт по плану: диван мягкий, плед тёплый, огурцы маринованные, жизнь проходит мимо, и не стоит вставать у нее на пути. В целом, я был с ним согласен. В том отчаянном смысле, в каком соглашается с судьбой человек, у которого закончились аргументы, деньги и маринованные огурцы. Вот от огурцов я такого, конечно, не ожидал.

Лежа на диване в позе небрежно брошенной тряпичной куклы, с ноутбуком на животе, я в сотый раз обновлял страницу с вакансиями. За долгие месяцы поисков и маячившего на горизонте отчаяния, ничего существенного от сайта с вакансиями я уже не ждал. Для меня это стало чем-то сродни медитации, с каждым таким кликом во мне рождалась надежда на светлое будущее. И умирала сразу же после загрузки результатов.

Вакансии в три часа ночи – это отдельный жанр литературы, заслуживающий, пожалуй, специальной полки в книжном магазине где-нибудь между разделами «Абсурдизм» и «Хоррор». В дневное время сайты вакансий ещё худо-бедно сохраняют видимость приличия и предлагают позиции менеджеров, аналитиков и специалистов по чему-нибудь осмысленному, но с наступлением темноты здравый смысл уходит на покой, и на его место заступает нечто иное – с горящими глазами, сомнительной грамматикой и твёрдой уверенностью в том, что слово «мотивированный» пишется с тремя «н».

«Менеджер по продаже воздуха (опыт не требуется)», - прочитал я, и даже не удивился, а лишь меланхолично отметил, что опыт, должно быть, не требуется по той простой причине, что воздух до последнего времени продавался исключительно сам, без участия посредников. «Требуется человек для работы человеком», — это объявление я видел уже трижды за неделю, и каждый раз оно вызывало у меня лёгкий экзистенциальный кризис, потому что я не был до конца уверен, что соответствую требованиям. «Ассистент алхимика, знание латыни приветствуется, работа с огнём» — это, вероятно, была вакансия в барбершоп, хотя какая-то часть моего сознания, та самая, которая в детстве читала слишком много фантастики и до сих пор не вполне оправилась, на мгновение встрепенулась с надеждой.

А потом я увидел то самое объявление.

Оно ничем не выделялось на фоне прочего полуночного бреда – чёрные буквы на белом фоне, стандартный шрифт, ни картинок, ни восклицательных знаков, ни одного упоминания «дружелюбный» в тексте, что уже само по себе было подозрительно.

«Бюро ПЖ-7. Требуется делопроизводитель с юридическим образованием. Опыт работы с мёртвыми не обязателен, но приветствуется. Гибкий график. Полный соцпакет (посмертно). Кривоколенный переулок, д. 7, стр. 2.»

Я перечитал объявление трижды, потому что с первого раза мозг его вежливо проигнорировал, со второго – отсканировал и отложил в папку «подумать об этом завтра», а с третьего наконец-то обработал и промямлил «Эээээмммм, вроде я подхожу»

«Опыт работы с мёртвыми не обязателен, но приветствуется.» Кто пишет такое в вакансии делопроизводителя? Похоронное бюро с чувством юмора? Кафедра патологической анатомии, решившая идти в ногу со временем? Компания, которая настолько устала от текучки кадров, что готова принять в штат кого угодно, включая, судя по формулировке, покойников?

Разумный человек закрыл бы вкладку, выключил ноутбук, лёг спать и наутро забыл бы об этом. Но разумные люди, как правило, не лежат на диване в три часа ночи, поедая маринованные огурцы прямо из банки и ведя мысленные дискуссии с потолком. Разумные люди к двадцати девяти годам уже построили карьеру, завели семью и выплачивают ипотеку, а не ипотечную тоску, которая отличается от настоящей ипотеки тем, что даже банк от неё отказался.

И я нажал «Отправить резюме».

Не потому, что поверил в серьёзность объявления — я бы скорее поверил в то, что кассирша из «Пятёрочки» тайно мне сочувствует. И не потому, что мне нечего было терять – хотя отчасти и поэтому – но я уже привык к этому состоянию, к третьему месяцу оно перестало ощущаться как трагедия и перешло в разряд привычного фона, вроде шума холодильника или экзистенциального отчаяния. Я нажал «Отправить» потому, что только глубоко в ночи тебе хватит смелости, безумия и отваги допустить мысль: «А что, если?».

«А что, если» — это, пожалуй, самая опасная фраза в любом языке мира, потому что именно она заставляет людей совершать поступки, от которых потом бывает либо очень хорошо, либо очень плохо, а чаще всего – и то, и другое одновременно, с перевесом в сторону «плохо», но с таким привкусом «хорошо», что человек ни о чём не жалеет. Войны начинались с «а что, если», и великие открытия начинались с «а что, если», и я был совершенно уверен, что где-то в мире прямо сейчас кто-то произносит «а что, если» перед тем, как сделать что-нибудь грандиозно глупое, и эта мысль странным образом утешала, потому что хотя бы в глупости я был не одинок.

Ответ пришёл через четырнадцать секунд.

Я знал, что через четырнадцать, потому что после нажатия кнопки «Отправить» машинально взглянул на часы - 3:07:42 - а когда звякнуло уведомление, часы показывали 3:07:56. Четырнадцать секунд. Я затратил больше времени на то, чтобы переместить взгляд с экрана на часы и обратно, чем кто-то на том конце – на то, чтобы прочитать моё резюме, оценить мою кандидатуру, принять решение и составить ответ.

Существовало два объяснения. Первое – автоматический ответ, робот, скрипт, бездушная программа, которая рассылает стандартные письма с тем же равнодушием, с каким торговый автомат выдаёт шоколадные батончики. Второе объяснение было значительно менее рациональным и потому значительно более интригующим, а именно: кто-то по ту сторону экрана в три часа ночи сидел и ждал моё резюме. Именно моё. Что было, разумеется, абсурдно – но абсурд в три часа ночи воспринимается как глас небес в беспросветном отчаянии и безнадеги, которая захватила уже меня с головой.

Я открыл письмо.

«Уважаемый Марк Андреевич! Благодарим за отклик на нашу вакансию. Ваше резюме рассмотрено и предварительно одобрено. Собеседование назначено на завтра (если быть точным — уже на сегодня, учитывая время вашего бодрствования), 10:00. Адрес: Москва, Кривоколенный переулок, д. 7, стр. 2. Вход через арку, лифт направо, кнопку «Приём» нажимать уверенно. Колебания механизм не считывает. Не забудьте паспорт. С уважением и в ожидании продуктивного сотрудничества, канцелярия Бюро ПЖ-7.

P.S. Огурцы не считаются ужином, Марк Андреевич. Даже маринованные.»

Рука, которая держала вилку с наколотым огурцом на полпути ко рту, замерла. Огурец повис в воздухе с тем меланхоличным достоинством, с каким висят предметы, внезапно ставшие уликами.

Я посмотрел на банку в своей руке. Потом на экран ноутбука. Потом на банку снова, словно именно она могла объяснить мне, каким образом автор письма узнал о моём рационе, моих огурцах и моём имени-отчестве?! Ну ладно, полное имя было указано в резюме. Но вот огурцы, огурцы-то я точно в резюме не упоминал! Хотяяя, учитывая его общий уровень, они бы, пожалуй, органично вписались бы в раздел «дополнительные навыки».

- Ладно, - сказал я вслух, потому что, когда живёшь один и разговариваешь сам с собой, важно делать это с интонацией человека, который принимает осознанное решение, а не медленно сходит с ума, хотя разница между этими двумя состояниями к третьему месяцу безработицы становилась всё более гомеопатической (или клинической).

- Ладно. Завтра, точнее сегодня, в десять.

Засыпая, я перебирал варианты. Секта – это было бы классикой жанра, но секты обычно не шутят про соцпакет, у них свой лунапарк: с медитациями и коллективным просветлением. Финансовая пирамида – возможно, хотя пирамиды, как правило, обещают золотые горы, а не работу делопроизводителем, потому что делопроизводство настолько уныло, что даже мошенники не додумались бы использовать его как приманку. Розыгрыш – но кому придёт в голову разыгрывать безработного юриста, спящего на диване в обнимку с банкой огурцов: моя жизнь и так выглядела как чья-то не слишком удачная шутка. Оставался последний вариант, самый невероятный и самый пугающий: объявление было настоящим, и кто-то действительно приглашал меня на работу, связанную с мёртвыми, посмертным соцпакетом и лифтами, у которых есть кнопка «Приём».

На этой мысли я провалился в сон. И мне снился лифт, который ехал не вверх и не вниз, а куда-то вбок, в направлении, для которого в человеческом языке ещё не придумали слова, но которое отчётливо пахло канцелярской пылью, крепким чаем и чем-то сладковатым, вроде жимолости, хотя какая может быть жимолость в лифте – но во снах, как и в объявлениях о работе, размещённых в три часа ночи, вопрос «какая может быть» не имеет юридической силы.

—

Кривоколенный переулок я нашёл не сразу, хотя теоретически должен был знать его расположение, потому что ходил мимо него, по приблизительным подсчётам, раз четыреста за свою жизнь, и каждый из этих четырёхсот раз как-то умудрялся не заметить маленькую арку между домом номер пять и домом номер девять.

Дом номер семь, строение два, существовал в том особом архитектурном безвременье, которое свойственно московским зданиям, построенным неизвестно когда и непонятно кем: не совсем ампир, немного модерн – совершенно что-то невообразимое, но при этом каким-то образом весьма гармоничное, как будто здание никак не могло определиться с эпохой и в конце концов махнуло фасадом на условности. Серо-жёлтые стены, три этажа, узкие окна с тяжёлыми рамами, чугунный козырёк над входом – и абсолютное отсутствие какой-либо вывески, таблички, указателя или иного знака, указывающего на то, что в этом здании кто-то находится, работает или хотя бы просто существует.

Арку я прошёл дважды, прежде чем понял, что она-то мне и нужна. Это было странное ощущение – как будто взгляд соскальзывал с неё, как вода с вощёной бумаги, и каждый раз, когда я пытался посмотреть прямо на проход между домами, внимание мягко, но настойчиво перенаправлялось на что-нибудь другое: на трещину в асфальте, на голубя, сидящего на карнизе с выражением глубокой философской задумчивости, на собственные ботинки, которые, впрочем, за три месяца безработицы и правда стали объектом, достойным созерцания. Преимущественно, с экзистенциальным уклоном.

На третий раз я остановился, закрыл глаза и шагнул, ориентируясь не на зрение, а на упрямство, которое, надо отдать ему должное, за двадцать девять лет моей жизни оказалось единственным качеством, ни разу меня не подводившим, правда, никуда так и не приведшим, но тут уж, как говорится, чем богаты.

Арка оказалась узкой, прохладной и до того гулкой, что мои шаги отражались от её стен с таким звуком, будто кто-то шёл за мной по пятам. Впрочем, оборачиваться и проверять я не стал, так как был достаточно начитан, чтобы знать, что в арках, ведущих в неизвестность, оборачиваться на пугающие звуки шагов категорически не рекомендуется, а если и рекомендуется, то только тем персонажам, которые в первой же главе становятся жертвами и служат остальным предупреждением.

За аркой обнаружился дворик. Маленький, квадратный, вымощенный старым булыжником и настолько уютный, что захотелось немедленно укутаться в плед, выпить чаю и пожаловаться на погоду. С трёх сторон он был окружен стенами зданий, четвёртой стороной служила сама арка, через которую я только что вошёл, и во дворике царила та особенная тишина, которая бывает не столько в безлюдных местах, сколько в местах, откуда только ушла большая, дружная семья – по своим делам, кто куда – но вечером все снова соберутся за обеденным столом и будут делиться, как прошел их день и что нового он им принес.

Дверь в строение два располагалась прямо напротив арки, и единственное, что отличало её от обычной подъездной двери – это то, что она была приоткрыта. Не нараспашку, а ровно настолько, чтобы показать полоску тёплого жёлтого света и дать понять, что заходить можно, но решение остаётся за тобой, и, если ты решишь развернуться и уйти, никто не осудит, но и второго шанса, пожалуй, не предложит.

Ну, терять-то мне уже, пожалуй, что, нечего. Я вошёл.

Внутри оказался подъезд. Самый обычный московский подъезд: лестница, почтовые ящики на стене, запах – типичный букет из пыли, кошек и чьей-то вчерашней стряпни, - и лампочка, мигающая с ленивой периодичностью, как будто она тоже не до конца проснулась и раздумывала, стоит ли вообще светить сегодня или все же взять отгул. Единственное, что выбивалось из общей картины, это лифт.

Лифт стоял справа, как и было указано в письме. Он выглядел... нет, «выглядел» - не то слово. Он производил впечатление. Это был не просто лифт, а нечто среднее между буфетом Воланда и музейным экспонатом: кабина из тёмного дерева с резными панелями, латунными ручками и маленьким круглым окошком в двери, за которым угадывалось что-то тёплое и золотистое, вроде камина или заката, хотя ни того, ни другого в лифтовой шахте быть, разумеется, не могло. Но лифт, очевидно, придерживался на этот счёт собственного мнения.

Самым же примечательным были кнопки. Вместо привычной панели с цифрами на внутренней стенке кабины располагались небольшие латунные таблички, каждая — с выгравированным словом. Я прочитал их сверху вниз:

«ПРИЁМ»

«АРХИВ»

«КАНЦЕЛЯРИЯ»

«БУФЕТ»

«НЕ НАЖИМАТЬ!»

«ТОЖЕ НЕ НАЖИМАТЬ!!»

«ВЫ ТОЧНО УВЕРЕНЫ?!»

«ВЫХОД»

Некоторое время я стоял перед этой панелью и пытался убедить себя в том, что всё это чей-то розыгрыш, декорация, арт-пространство, перформанс, иммерсивный театр, квест-рум или любое другое явление современной культуры, призванное объяснить существование вещей, которые не поддаются рациональному объяснению. Получалось откровенно плохо.

«Кнопку «Приём» нажимать уверенно, - вспомнил я строчку из письма. - Колебания механизм не считывает.»

Я протянул руку и нажал.

Уверенно. Во всяком случае, рука почти не дрожала, а если и дрожала, то самую малость, и не от страха, а от того, что я не завтракал, потому что забыл купить хлеб, потому что забыл купить что-нибудь кроме огурцов, потому что... впрочем, эту цепочку причинно-следственных связей мы уже проходили.

Кнопка мягко ушла внутрь. Двери сомкнулись, как смыкаются створки раковины, плавно и бесшумно, и мне на мгновение показалось, что где-то глубоко в стенах лифта что-то вздохнуло с облегчением, как вздыхает человек, которого наконец-то навестили после долгого одиночества. Лампочка под потолком кабины мигнула - раз, два, три, - и загорелась ровным тёплым светом, от которого резные панели ожили, заиграли тенями и полутенями. А потом лифт поехал. Но не вверх и не вниз, как можно было бы логично ожидать от такого механизма.

Он поехал вбок.

Я был готов ко многому. К падению, тряске, к тому, что двери откроются и за ними обнаружится камера с табличкой «Вы в передаче «Розыгрыш века», улыбнитесь!». Но я не был готов к тому, что лифт двинется в направлении, которого не существует в евклидовой геометрии и которое мой вестибулярный аппарат, воспитанный на трёх привычных измерениях, воспринял как личное оскорбление. Желудок, и без того расстроенный отсутствием завтрака, совершил сложный манёвр, который в авиации, вероятно, называется «бочкой», а в быту «начало паники», и я ухватился за латунный поручень с такой неистовой силой, что скорее всего нанес ему несколько тяжких телесных.

Наконец, спустя целую вечность, как мне показалось, лифт остановился с мелодичным звоном и двери открылись.

Передо мной предстал на первый взгляд обычной коридор - две стены, пол, потолок, всё на месте. Но на этом его сходство с любым коридором, виденным мной за двадцать девять лет жизни, заканчивалось. Стены были выложены тёмным камнем, то ли мрамором, то ли чем-то, что притворялось мрамором с такой убедительностью, что и сам мрамор, пожалуй, не нашёл бы отличий. По их поверхности через равные промежутки тянулись бронзовые бра с язычками живого огня - именно живого, а не электрического, и я хочу подчеркнуть это различие, потому что я видел достаточно электрических имитаций каминного пламени, чтобы отличить их от настоящего огня. Этот огонь был настолько настоящим, что один из язычков, кажется, повернулся в мою сторону, когда я проходил мимо.

Потолок терялся в полумраке где-то высоко над головой, значительно выше, чем позволяла архитектура трёхэтажного здания, из которого я только что приехал. Что наводило на ряд вопросов, самым невинным из которых был «где я?», а самым тревожным - «вернусь ли я?». Пол под ногами был выложен плиткой, образующей сложный узор: то ли геометрический орнамент, то ли карту сокровищ; и при каждом шаге мне казалось, что узор чуть-чуть сдвигается, подстраиваясь под мою походку, как хороший ортопедический матрас подстраивается под каждый изгиб вашего тела.

Вдоль стен стояли стулья - деревянные, с высокими спинками и подлокотниками, покрытые потёртым бордовым бархатом. Стулья для ожидания. Я узнал эту породу мебели безошибочно, потому что пять лет просидел на подобных стульях в приёмных, коридорах и залах ожидания различных учреждений, и могу с уверенностью утверждать, что стулья для ожидания — это особый вид мебели, спроектированный так, чтобы сидящий на них человек чувствовал себя одновременно виноватым, незначительным и немного дезориентированным. Хотя конкретно эти стулья были скорее уютными, чем угнетающими, как будто кто-то взял стандартный казенный стул для ожидания и потратил триста лет на то, чтобы сделать его хоть немного приветливым. Результат был спорным, но усилия заслуживали уважения.

Я стоял посреди этого коридора, который не мог существовать и тем не менее существовал, стоял в своей единственной приличной рубашке, наспех отглаженной утюгом, оставлявшим на ткани характерные подпалины, потому что утюг, как и я, уже давно утратил веру в светлое будущее. Стоял с папкой, в которой лежали документы (паспорт, диплом, резюме на трёх страницах с указанием навыков, половина которых была преувеличена, а вторая половина выдумана), и пытался придумать какое-нибудь разумное объяснение происходящему, хотя к этому моменту запас разумных объяснений иссяк окончательно, и на его месте образовалась пустота, которую мозг, как и природа, не терпящий пустоты, торопливо заполнял единственным доступным содержимым - паникой.

Именно в этот момент из-за поворота коридора появился человек.

Или, точнее, из-за поворота коридора появилось нечто, имевшее форму человека: грузный мужчина лет пятидесяти, невысокого роста, но широкий, как шкаф, который решил отрастить усы и добавить тем самым своему облику жизнерадостность. Усы были густые, рыжеватые, пышные, слегка закрученные вверх на кончиках, из породы тех усов, которые в девятнадцатом веке считались признаком солидности, а в двадцать первом — признаком барбера-хипстера или исторического реконструктора. Одет мужчина был в жилетку поверх рубашки с закатанными рукавами, старомодные шерстяные брюки и натертые до зеркального блеска лаковые туфли.

- А вот и вы, голубчик! – провозгласил он голосом, который, казалось, заполнил весь коридор, - Марк Андреич, ежели не ошибаюсь? Не ошибаюсь, вижу по глазам. Глаза у вас, батенька, совершенно характерные - как у кота, которого впервые вынесли во двор: и любопытно, и страшно хочется обратно домой.

Он подошёл ко мне вплотную, и я обнаружил два обстоятельства. Первое - от него пахло чаем, крепким, с бергамотом, и чуть-чуть типографской краской, и где-то совсем на периферии сочными, антоновскими яблоками. Второе обстоятельство было несколько тревожнее: его тень на стене двигалась не совсем синхронно с ним. Когда он протянул руку для рукопожатия, тень протянула руку на полсекунды позже, как будто размышляла, стоит ли.

- Фрол Кузьмич, - представился он, энергично пожав мне руку ладонью, которая была тёплой, сухой и неожиданно крепкой для человека его возраста и комплекции. - Полевой агент, стажну, это неважно. Стаж у нас тут понятие растяжимое, как и время, да и пространство, если честно, тоже, но об этом после. Вера Дмитриевна ожидают-с, но она сейчас на совещании, а совещания у неё, батенька, это отдельное мероприятие, после которого даже мёртвые бледнеют, - он хохотнул. - Так что у нас есть минуток двадцать, и я вам покажу, что тут к чему, покуда вы не передумали.

Я открыл рот, чтобы сказать что-нибудь осмысленное, например, «где я?», или «что происходит?», или «кто вы?», или хотя бы «здравствуйте». Но Фрол Кузьмич, очевидно, не привык тратить время на разрешение экзистенциальных кризисов посторонних людей, и уже двигался по коридору, жестом приглашая меня за собой с тем непринуждённым радушием, с каким хозяин большого дома ведёт гостя показывать усадьбу.

- Вы, Марк Андреич, небось думаете, что попали в какую-нибудь эдакую передрягу, - говорил он, не оборачиваясь, и голос его отражался от каменных стен, создавая впечатление, что он говорит одновременно отовсюду. — Это нормально-с. Все так думают по первости. Предыдущий наш живой сотрудник, Кирилл Сергеич, - имя это он произнёс чуть иначе, с едва уловимой горечью в голосе, как произносят имена людей, о которых думают чаще, чем хотели бы, - тот вообще в обморок упал прямо тут, у архива, головой об шкаф стукнулся, а из шкафа на него высыпались дела за тысяча восемьсот четырнадцатый год, и он потом ещё неделю чихал от пыли, а пыль тут, доложу я вам, особенная - она помнит.

- Помнит? - переспросил я, и это было первое слово, которое я произнёс в этом невозможном месте, и оно прозвучало тонко и сипло, как звук, который издаёт чайник, прежде чем закипеть.