Сигнал из ниоткуда

Строганов посмотрел на него долгим взглядом.

– Андрей Львович, вы хороший охранник. Я вас ценю. Но запомните: если мы будем всего бояться, мы никогда не вырастем из пеленок. Да, риск есть. Но риск не сделать – еще больше.

Он встал.

– Совещание окончено. Ветров, Волгина – через неделю жду первый эскиз. Остальные – обеспечить полное содействие. Кто будет тормозить – выгоню лично. Всё.

Все задвигались, зашумели, начали расходиться.

Громов подошел к Строганову.

– Владимир Аркадьевич, спасибо. Я знал, что вы примете правильное решение.

– Правильное? – переспросил Строганов. – Я не знаю, правильное ли оно будет. Я знаю только одно: когда мне было тридцать, я мечтал о таком шансе. Когда было пятьдесят – я за него бы уцепился. А сейчас мне семьдесят, и если я его упущу – я себе этого не прощу. Идите, Виктор Павлович. Работайте.

Алтай, «Горизонт-З», 15:30

Елена отключила связь и откинулась в кресле.

Руки дрожали уже не слегка – сильно.

– Елена Сергеевна! – Марат влетел в кабинет без стука, что было на него совершенно не похоже. – Я слышал! Это правда? Мы запускаем?

– Запускаем, – сказала Елена. – Если Ветров успеет сделать зонд.

– Успеет, – уверенно сказал Марат. – Он же Ветров. Он легенда.

– Легенды, Марат, тоже иногда ошибаются. – Елена встала. – Идем работать. У нас 97 дней.

Она вышла в общий зал, где уже собрались Корзун, Марат и еще несколько сотрудников.

– Народ, – сказала Елена. – Вы всё слышали. Москва дала добро. Теперь всё зависит от нас. От нашей точности, от нашей въедливости, от нашей способности не спать неделями. Мы должны дать конструкторам такие данные, чтобы они сделали зонд, который долетит. Любой ценой. Вопросы?

– Есть, – сказал Корзун. – Лена, а если мы ошиблись? Если сигнал пропадет, когда зонд полетит?

– Значит, будем искать дальше, – ответила Елена. – Но сначала мы должны попробовать.

Она посмотрела на часы.

16:00.

Через 96 дней и 8 часов объект уйдет за Солнце.

Время пошло.

Глава 4. Команда Ветрова

Москва, Конструкторское бюро «ЗАСЛОН», 08:15

Игорь Борисович Ветров вошел в КБ с одним-единственным желанием: выпить кофе и пять минут посидеть в тишине, чтобы собраться с мыслями.

Не получилось.

Еще в коридоре его перехватила секретарша, тётя Зина, работавшая здесь со времен основания предприятия.

– Игорь Борисович! – затараторила она. – Там Костя Шилов уже полчаса вас ждет, говорит, срочно, Надежда Петровна звонила из цеха, у них там что-то с композитами, Анна Берёзкина приехала в семь утра и заперлась в лаборатории, а еще этот, как его, Петров, который траектории считает, он вообще не уходил, говорят, третьи сутки здесь ночует…

– Тётя Зина, – остановил её Ветров. – Кофе. Сначала кофе. Потом всё остальное.

– Но Игорь Борисович…

– Кофе, – повторил он тоном, не терпящим возражений.

Тётя Зина вздохнула и ушла варить кофе.

Ветров закрыл дверь кабинета, сел в кресло и закрыл глаза.

Три месяца.

Девяносто дней.

Он никогда не делал ничего подобного. Никто не делал. В мировой истории космонавтики не было случая, чтобы зонд собрали за три месяца. Обычный цикл – два года, и это в авральном режиме.

А у них – девяносто дней.

И ни дня на ошибку.

В дверь постучали.

– Да.

Вошел Константин Шилов, сорок лет, главный моторист проекта.

Костя был человеком-легендой в своем узком кругу. Про него рассказывали истории: как он в девяностые собирал двигатели из подручных материалов, как ночевал в цехе, когда не было денег на гостиницу, как однажды поссорился с главным конструктором и ушел работать таксистом, но через месяц вернулся, потому что без двигателей жить не мог.

Сейчас он выглядел так, будто только что вышел из боя – мятая рубашка, небритая щетина, красные глаза, но взгляд бешеный, горящий.

– Игорь Борисович, – сказал он без предисловий. – Я тут прикинул. Ионный двигатель мы за три месяца не сделаем.

– Я знаю.

– Знаете, а всё равно надеялся, что скажете «сделаем». – Костя сел на стул, не дожидаясь приглашения. – У меня есть вариант.

– Слушаю.

– Гибрид. Берём стандартный химический двигатель от разгонного блока «Фрегат», ставим его в пару с маломощным ионным корректором. Химия даёт рывок, инженер-исследователь – точное маневрирование. Схема не новая, но надёжная.

– Вес?

– Много, – честно ответил Костя. – Но если мы сэкономим на научной аппаратуре…

– Не сэкономим, – отрезал Ветров. – Научная аппаратура – это смысл миссии. Если мы прилетим к объекту с пустыми руками, нас никто не поймёт. Строганов лично прибьёт.

Костя вздохнул.

– Тогда будем думать, как облегчить корпус. Я уже говорил с Надеждой Петровной. Она говорит, композиты могут дать выигрыш в весе до тридцати процентов.

– Тридцать процентов – это хорошо. Но композиты – это риск.

– Всё сейчас – риск, – философски заметил Костя. – Ладно, я пошел. У меня там стенд запускается через час, мне надо быть рядом.

– Иди.

Костя встал, но в дверях задержался.

– Игорь Борисович, – сказал он, не оборачиваясь. – Мы же понимаем, что это безумие?

– Понимаем.

– И всё равно будем делать?

– Будем.

Костя усмехнулся.

– Хорошо. Я просто проверял.

Он ушел.

Ветров отпил кофе, который принесла тётя Зина, и посмотрел в окно.

За окном было серое московское утро, моросил дождь, и где-то там, на Алтае, Елена Волгина считала дни до того момента, когда объект уйдет за Солнце.

Следующим в кабинет вошел Петров.

Полное имя – Александр Петрович Петров, двадцать шесть лет, молодой гений, которого Ветров переманил из Бауманки два года назад. Петров занимался баллистикой и траекториями, и делал это так, что даже маститые академики иногда заглядывали к нему через плечо.

– Игорь Борисович, можно?

– Заходи, Саша.

Петров вошел, сел на краешек стула. У него была привычка никогда не садиться полностью – всегда на краешек, будто готовый вскочить и побежать считать дальше.

– Я тут кое-что нашел, – сказал он. – Если мы используем гравитационный манёвр у Юпитера, можем срезать траекторию и сэкономить топливо. Примерно двадцать процентов.

Ветров оживился.

– Покажи.

Петров разложил на столе распечатки – графики, траектории, расчеты. Ветров смотрел, и с каждой секундой лицо его становилось всё более заинтересованным.

– Это гениально, Саша, – сказал Игорь Борисович, наконец. – Ты понимаешь, что это дает нам дополнительные дни?

– Понимаю. Я уже посчитал – плюс одиннадцать дней к окну запуска. То есть, если мы сделаем зонд за девяносто дней, у нас будет запас по времени.

– Одиннадцать дней… – повторил Ветров. – Это много. Это очень много.

– Игорь Борисович, а можно вопрос?

– Задавай.

– Это правда, что сигнал – от пришельцев?

Ветров посмотрел на молодого инженера долгим взглядом.

– Саша, я не знаю. Никто не знает. Может быть, пришельцы. Может быть, игра природы. Может быть, ошибка. Но если это пришельцы – ты своими расчетами помогаешь человечеству сделать первый шаг к контакту. Как тебе такая мысль?

Петров улыбнулся – впервые за последние дни.

– Мне нравится.

– Тогда иди и работай.

Петров ушел, а Ветров еще долго смотрел на его расчеты.

Одиннадцать дней.

Одиннадцать дней жизни.

Лаборатория квантовой связи, 10:30

Анна Берёзкина не выходила из лаборатории уже трое суток.

Она вообще плохо помнила, когда спала последний раз. Кажется, позавчера, часа три, прямо на стуле, положив голову на стол. Проснулась от того, что затекла шея, и сразу продолжила настраивать аппаратуру.

Анне было тридцать два года.

Она пришла в «ЗАСЛОН» после физтеха, прошла путь от младшего научного до главного специалиста по космической связи. Маленькая, энергичная, с вечно взлохмаченными волосами, она напоминала воробья – но воробья очень умного и очень настырного.

Сейчас она сидела перед осциллографом и смотрела на кривую, которая никак не хотела становиться правильной.

– Ну, давай, – шептала она. – Ну, пожалуйста.

Дверь открылась, вошел Ветров.

– Аня, ты как?

– Жива, – не оборачиваясь, ответила она. – Игорь Борисович, смотрите.

Она ткнула пальцем в экран.

– Это прототип квантового канала. Я привезла его из Питера позавчера. Теоретически он должен работать, но на практике – сплошные помехи. Я уже всю голову сломала.

Ветров подошел ближе, посмотрел на осциллограмму.

– А если поднять частоту дискретизации?

– Пробовала. Не помогает.

– А если сменить протокол синхронизации?

Анна обернулась, посмотрела на него усталыми, но горящими глазами.

– Вы думаете, я не пробовала? Я перебрала уже двадцать три варианта. Двадцать три, Игорь Борисович!

– И что в итоге?

– В итоге я поняла: проблема не в протоколе. Проблема в самом чипе. У него аппаратный сбой на определенных частотах.

– Чип чей?

– Наш. «ЗАСЛОНовский». – Анна вздохнула. – Импортный чип, кстати, в этом диапазоне работает идеально. Но нам же, нужен, свой…

Ветров помолчал.

– А если взять импортный? Временно, для этого проекта?

– Нельзя. Директива. Все системы зонда должны быть на отечественной элементной базе.

– Директива директивой, – сказал Ветров, – а зонд должен лететь. Я позвоню Строганову, попрошу исключение.

– А если не даст?

– Даст. – Ветров улыбнулся. – Он же инженер, поймёт.

Анна посмотрела на него с надеждой.

– Правда?

– Правда. А ты пока продолжай ковырять наш чип. Может, найдёшь решение. Если нет – будем просить импортный. Но я бы хотел, чтобы наш полетел.

– Я тоже, – тихо сказала Анна. – Очень хочу.

Она отвернулась к осциллографу, и Ветров понял: разговор окончен. Анна снова ушла в свою работу, в свой мир частот, сигналов и квантовых состояний.

Он тихо вышел.

Цех композитных материалов, 12:15

Надежда Петровна Сомова работала в «ЗАСЛОНе» сорок лет.

Она пришла сюда девчонкой после техникума, в далеком 1986-м, и прошла все ступени – от лаборантки до главного технолога. Про неё говорили, что она чувствует материал кожей. Что может определить качество композита на ощупь, без всяких приборов.

Сейчас она стояла перед огромным автоклавом, где при высокой температуре и давлении спекались слои углеродного волокна, и хмурилась.

– Надежда Петровна, – окликнул её Ветров, подходя. – Что случилось?

– Расслоение, – коротко ответила она. – Второй образец пошёл трещинами.

Она показала на экран, где отображались данные ультразвукового контроля.

– Вот здесь, видите? Внутренний дефект. При нагрузке развалится.

– Причина?

– Не знаю. Может, режим спекания сбился, может, сырье паршивое, может, просто не наш день. – Она сняла очки, потерла переносицу. – Игорь Борисович, я вам сразу скажу: композиты за три месяца – это русская рулетка. Мы не успеем провести полный цикл испытаний. Будем делать вслепую.

– А если делать с запасом прочности?

– Утяжелит конструкцию.

– Насколько?

– Процентов на двадцать.

Ветров задумался.

– Делайте с запасом. Лучше тяжелый зонд, чем никакой.

– А двигатели потянут?

– Костя обещал потянуть. Если не потянут – будем резать науку.

Надежда Петровна покачала головой.

– Игорь Борисович, я сорок лет в профессии, но такого аврала не припомню. Чтобы за три месяца – и зонд, и запуск, и чтобы к черту на кулички…

– Надежда Петровна, – перебил Ветров. – А вы помните, как в девяностые было? Когда зарплату не платили, а мы всё равно работали?

– Помню.

– Так вот, сейчас у нас есть зарплата, есть оборудование, есть задача, от которой дух захватывает. Мы делаем историю. Понимаете? Историю.

Надежда Петровна посмотрела на него долгим взглядом.

– Понимаю, – сказала она, наконец. – Ладно, идите. Я тут сама разберусь.

Ветров ушел, а она еще долго стояла перед автоклавом, глядя, как внутри него рождается будущее.

Кабинет Ветрова, 20:30

Вечером Ветров сидел один и подводил итоги дня.

Костя придумал гибридную схему – пойдёт.

Петров нашёл гравитационный манёвр – одиннадцать дней запаса.

Анна бьётся с чипом – пока непонятно.

Надежда Петровна получила расслоение – риск есть.

Ветров открыл ежедневник и написал:

День 1 из 90. Задачи:

– Двигатели: OK (гибрид)

– Траектория: OK (+11 дней)

– Связь: проблема с чипом

– Корпус: риск расслоения

Он посмотрел на этот список и подумал: «Господи, как же мало у нас времени».

В дверь постучали.

– Да.

Вошел Костя. Он был уже не таким безумным, как утром – видимо, выпил кофе и немного пришел в себя.

– Игорь Борисович, я вот что подумал. А вы жене своей звонили сегодня?

Ветров замер.

– Нет, – сказал он после паузы. – Некогда было.

– Позвоните, – посоветовал Костя. – А то потом поздно будет.

– Кость, ты чего?

– Да так. – Костя сел на стул. – Я сегодня жене позвонил. Сказал, что люблю. Что если что – простите меня все. Она заплакала. А я понял, что три месяца не звонил. Три месяца, Игорь Борисович. Дочь не слышал. Жену забыл.

– У тебя же записка была, что ты умер, – вспомнил Ветров.

– Была. Глупая шутка. А она, оказывается, всерьез переживала. – Костя вздохнул. – Ладно, я пойду. Вы позвоните, ладно?

Он ушел.

Ветров сидел и смотрел на телефон.

Потом набрал номер.

– Алло, – раздался сонный голос жены.

– Лена, это я. Прости, что поздно.

– Игорь? Ты чего?

– Ничего. Просто… просто хотел услышать твой голос.

Пауза.

– У тебя всё в порядке?

– Да. Всё хорошо. Я тут… мы тут зонд запускаем. Через три месяца. Если получится – в историю войдем.

– Ты всегда входишь в историю, – грустно усмехнулась жена. – Только дома тебя никогда нет.

– Я знаю. Прости.

– Ты простишь, когда приедешь. Если приедешь.

– Приеду, – пообещал Ветров. – Обязательно приеду.

– Ладно. Спокойной ночи, Игорь.

– Спокойной ночи.

Он положил трубку и долго смотрел в окно на ночную Москву.

Где-то там, на Алтае, Елена Волгина тоже смотрела в окно и думала о дочери.

Где-то в цехе Надежда Петровна колдовала над композитами.

Где-то в лаборатории Анна билась с квантовым чипом.

Где-то Костя ехал домой, чтобы обнять жену, которую не видел три месяца.

А где-то в космосе, в миллионах километров от Земли, висел объект, который молчал миллиарды лет и вдруг заговорил.

И все эти люди – каждый на своем месте – делали одно дело.

Чтобы услышать.

Чтобы ответить.

Чтобы успеть.

Глава 5. Первая кровь

До запуска осталось 23 дня

Москва, Конструкторское бюро «ЗАСЛОН», 09:45

Ветров понял, что что-то случилось, еще до того, как вошел в здание.

У проходной стояла машина скорой помощи. Мигалка не работала, но дверь была открыта, и два санитара курили у входа, явно кого-то ожидая.

– Что случилось? – спросил Ветров у охранника, хватая пропуск.

– Не знаю, Игорь Борисович. Вроде кого-то выносят.

Ветров побежал к лифту.

На третьем этаже, в коридоре перед лабораторией Анны Берёзкиной, толпились люди. Кто-то стоял, кто-то сидел на корточках, привалившись к стене. Лица у всех были бледные.

– Что? – выдохнул Ветров, расталкивая толпу. – Что случилось?!

Его встретил Костя Шилов. Лицо у машиниста было серое, глаза бешеные.

– Петров, – сказал он хрипло. – Инфаркт.

Ветрову показалось, что пол уходит из-под ног.

– Как инфаркт? Ему двадцать шесть лет!

– А ты посмотри, сколько он не спал. – Костя схватил Ветрова за плечо, не давая войти в лабораторию. – Там врачи, не ходи. Он уже в отключке был, когда нашли. Утром пришли, а он на полу лежит, возле стола. Судороги, пена…

– Жив?

– Жив. Но плох.

Ветров прислонился к стене.

Двадцать третий день.

Двадцать три дня они работали в режиме «без тормозов». Петров считал траектории – те самые, которые дали им одиннадцать дополнительных дней. Он не выходил из лаборатории четверо суток. Спал урывками, по часу, прямо на стуле. Ел всухомятку, пил литрами кофе.

И вот результат.

Из лаборатории вышли врачи. Петрова везли на каталке – бледного, с кислородной маской на лице, с капельницей.

– Вы родственник? – спросил врач у Ветрова.

– Начальник.

– Молодой совсем. Переутомление, стресс, недосып. Сердце не выдержало. Спасибо, что успели – еще пять минут, и всё.

– Он будет жить?

– Будет. Но работать больше не сможет. Вообще. Никогда. Инвалидность.

Каталку повезли к лифту.

Ветров стоял и смотрел вслед.

Костя подошел сзади, положил руку на плечо.

– Игорь Борисович, надо работать. У нас сроки.

Ветров обернулся. Глаза у него были такие, что Костя отшатнулся.

– Ты понимаешь, что мы с ним сделали? – спросил Ветров тихо. – Мы его убили. Не физически, но убили. Он теперь инвалид в двадцать шесть лет.

– Мы не убивали. Он сам хотел.

– Он хотел сделать дело. А мы – начальники – должны были следить, чтобы люди не сгорали. Не досмотрели.

Ветров оттолкнулся от стены и пошел в свой кабинет.

В коридоре было тихо. Все смотрели ему вслед.

Кабинет Ветрова, 10:30

Ветров сидел за столом и смотрел в одну точку.

Перед ним лежали расчеты Петрова – те самые, которые дали им одиннадцать дней. Последняя работа молодого гения.

В дверь постучали.

– Не входить, – сказал Ветров.

Дверь открылась. Вошла Надежда Петровна.

– Игорь Борисович, я вам не начальник, но выслушайте.

– Я сказал – не входить.

– А я сказала – выслушайте. – Она села напротив, не спрашивая разрешения. – Вы сейчас сидите и вините себя. Это правильно. Начальник должен винить себя, когда подчиненные гибнут. Но если вы сейчас раскиснете – его смерть или инвалидность, неважно будет зря. Он считал, чтобы зонд полетел. Чтобы мы успели. Если мы не успеем из-за того, что вы будете себя жалеть – он зря убивал свое сердце.

Ветров поднял голову.

– Вы жесткая, Надежда Петровна.

– Я старая, Игорь Борисович. Я видела, как люди умирали на работе. И видела, как их смерть становилась бессмысленной, потому что дело бросали. Не бросайте дело.

Она встала.

– Траектории Петрова посчитаны. Одиннадцать дней у нас есть. Теперь надо делать зонд. Идемте, там Костя без вас не решает.

Ветров смотрел на нее долгим взглядом.

– Идемте, – повторила она.

Он встал.

– Надежда Петровна, а вы когда последний раз спали?

– А я вообще не сплю, – усмехнулась она. – Я железная.

Лаборатория Анны Берёзкиной, 11:15

Когда Ветров вошел в лабораторию, Анна сидела перед осциллографом и плакала.

Не громко, не навзрыд – тихо, слезы просто текли по щекам, а она даже не вытирала, потому что руки были заняты – она держала паяльник и что-то подпаивала к микросхеме.

– Аня, – тихо сказал Ветров.

Она вздрогнула, обернулась.

– Игорь Борисович… я слышала про Петрова. Это я виновата.

– Ты? Ты-то тут при чем?

– Я просила его проверить один расчет. Для моего квантового канала. Если бы я не просила, он бы не сидел ночью.

– Аня, остановись. Ты не виновата. Мы все виноваты. Система виновата. Сроки. Но сейчас не время.

Она кивнула, вытерла слезы тыльной стороной ладони, обожженной канифолью.

– Я почти закончила, – сказала она. – Чип работает. Я нашла решение. Импортный не понадобится.

– Покажи.

Анна повернулась к осциллографу. На экране была ровная, красивая синусоида – без помех, без искажений.

– Вот, – сказала она. – Я три ночи искала. Оказалось, дело в согласовании характеристик частей цепи. Мелочь, которая была в документации, но никто не читал. Я прочитала.

Ветров смотрел на экран, и впервые за утро в груди что-то отпустило.

– Ты гений, Аня.

– Я просто упрямая, – поправила она. – Игорь Борисович, а Петров… он поправится?

– Врачи сказали – инвалидность.

Анна замолчала.

– Я ему позвоню, – сказала она тихо. – В больницу. Скажу спасибо. За тот расчет.

– Позвони. Он будет рад.

Цех композитных материалов, 14:30

Надежда Петровна стояла перед автоклавом и смотрела на показатели.

Рядом стоял молодой техник, Коля, который пришел на практику месяц назад.

– Надежда Петровна, – сказал он робко, правда, что у нас человек умер?

– Не умер. Инфаркт.

– А его уволят?

– Коля, иди, работай. Не задавай глупых вопросов.

Коля ушел, а Надежда Петровна еще долго стояла, глядя на цифры.

Расслоения больше не было.

Первый образец прошел контроль. Второй – тоже. Третий – брак, но это статистика.

Она вздохнула и пошла к пульту управления.

Работа не ждала.

Вечер, кабинет Ветрова, 22:00

Ветров сидел один и писал отчет для Строганова.

День 23. Происшествия: инфаркт у сотрудника Петрова А.П., 26 лет. Состояние тяжелое, прогноз – инвалидность. Причина – переутомление, недосып, стресс.

Технические результаты:

– Квантовый канал: работает (Берёзкина А.С.)

– Композитный корпус: первый образец прошел контроль (Сомова Н.П.)

– Двигатели: гибридная схема утверждена (Шилов К.Д.)

– Траектории: расчеты завершены, запас 11 дней (Петров А.П.)

Он посмотрел на последнюю строчку и дописал:

Петров А.П. успел завершить расчеты за 4 часа до инфаркта. Данные сохранены, работа будет использована.

Потом подумал и стер.

Нельзя писать такое в официальный отчет. Слишком цинично.

Но в душе он знал: это правда. Петров успел. Его работа останется.

В дверь постучали.

– Войдите.

Вошел Костя. Вид у него был уже не такой безумный, как утром, но глаза все еще горели.

– Игорь Борисович, я из больницы. Петрова прооперировали, всё нормально. Жить будет, но с сердцем теперь проблемы навсегда.

– Я знаю.

– Он просил передать, чтобы мы не останавливались. Чтобы зонд полетел. Он сказал: «Я не зря считал».

Ветров молчал.

– Костя, – сказал он, наконец. – Ты спать сегодня будешь?

– Буду. Я обещал жене.

– Иди. Завтра трудный день.

Костя ушел, а Ветров еще долго сидел в темноте, глядя на огни ночной Москвы.

Где-то на Алтае Елена Волгина не спала – смотрела данные.

Где-то в больнице лежал Петров, двадцать шесть лет, инвалид.

Где-то в лаборатории Анна допаивала последние контакты.

А где-то в космосе, в миллионах километров, висел объект, который даже не знал, какой ценой люди платят за попытку до него добраться.

Ветров закрыл глаза.

Завтра будет новый день.

Двадцать четвертый.

Глава 6. Ночной звонок

Алтай, Научно-исследовательский комплекс «Горизонт-З», 02:37

Ночная смена – особенное время.

Днём в «Горизонте» шумно: ходят люди, гудят системы вентиляции, звенят телефоны, кто-то спорит в коридорах, кто-то громко обсуждает результаты. Днём здесь жизнь.

Ночью – тишина.

Остаётся только гул приборов, мерцание экранов и редкие шаги дежурного персонала и, огромное звёздное небо, за толстыми стёклами, которого почти не видно из-за внутреннего освещения, но которое чувствуется – там, снаружи, за стенами, за соснами, за атмосферой.

Елена любила ночные смены.

Она не дежурила по ночам уже года три – с тех пор, как стала начальником. Но иногда, когда не спалось, когда мысли не давали покоя, она приходила сюда, в зал квантового зондирования, садилась в кресло оператора и просто слушала.

Слушала тишину.

Слушала приборы.

Слушала космос.

Сегодня был как раз такой день.

После сообщения о Петрове (Марат узнал через свои каналы и сразу рассказал) Елена не могла уснуть. Она лежала в своей маленькой комнатке при комплексе, смотрела в потолок и думала о том, что где-то там, в Москве, молодой парень, гениальный баллистик, сжёг своё сердце ради их общего дела.

Ради сигнала.

Ради объекта, который висел в пустоте и даже не знал, что из-за него люди гибнут.

В два часа ночи она встала, оделась и пошла в зал.

– Елена Сергеевна? – удивился дежурный оператор, молодой парень из новеньких. – Вы чего не спите?

– Работаю, – коротко ответила она. – Иди, отдыхай, я посижу.

Парень ушёл, радостный, что можно поспать лишний час.

Елена села в кресло, надела наушники, включила мониторы.