Мышка для дракона

Она не встревожилась. Он часто вставал раньше — то на кафедру, то просто приготовить что-нибудь вкусненькое на завтрак и тем самым удивить ее. Может быть, муж просто пошел погулять с Альбертом, чтобы дать ей выспаться. День рождения вчера всех вымотал, особенно ее.

Амелия встала с кровати, накинула халат и прошла в кухню. На столе стояла чашка с остывшим кофе — он пил, перед тем как уйти. Она улыбнулась, взяла чашку, сделала глоток. Горький. Но приятный.

— Ян? — позвала она.

Тишина.

Она заглянула в детскую. Кроватка Альберта была пуста. Одеяльце аккуратно сложено, плюшевый динозавр сидел в углу, прислоненный к подушке. Все в порядке. Они и вправду ушли гулять.

Амелия позавтракала - тосты с сыром и кофе с молоком. Затем помыла посуду, разобрала оставшиеся с вечера шарики, приняла душ, написала Кате сообщение с благодарностью за подарок.

Прошел час.

Она набрала номер Яна. Гудки. Длинные, равнодушные гудки. «Абонент временно недоступен». Она нахмурилась. Набрала еще раз. То же самое. Может, где-то обронил телефон?

Еще через час Амелия начала волноваться. Она накинула пальто и вышла из дома.

Она обошла все места, куда они обычно ходили гулять. Парк с утками — никого. Детская площадка у старого дуба — пусто. Набережная — только редкие прохожие и чайки над рекой. Она заглянула в кофейню, где они иногда пили какао с круассанами. Потом в книжный магазин, куда Ян любил заходить с Альбертом на руках.

Мужа нигде не было.

Она звонила снова и снова. «Абонент временно недоступен». Телефон почти разрядился. Паника, которую она сдерживала весь день, начала просачиваться сквозь защитные барьеры.

Что случилось? Где они могут быть?

К вечеру Амелия вернулась домой. В пустую квартиру. Включила свет. Прошла в детскую. Кроватка все так же была пуста. Плюшевый динозавр все так же сидел, прислоненный к подушке. И вдруг она заметила то, чего не видела утром.

Конверт.щ

Он лежал на пеленальном столике, аккуратно придавленный баночкой с детским кремом. Белый конверт без подписи.

Амелия замерла. Сердце перестало биться — она была уверена в этом, потому что не слышала его стука. Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина накрыла ее.

Она протянула руку. Взяла конверт. Открыла. Внутри был сложенный лист бумаги — и она сразу же узналаего почерк. Размашистый, с наклоном вправо, тот самый, каким он писал записки на полях ее конспектов.

«Амелия,

Прости меня. Я обещал тебе, что мы всегда будем вместе. Я нарушил обещание.

Альберт Он ведь Он — мой наследник. Дракон. Ему место среди драконов. А ты - человек. Ты не сможешь вырастить его так, как нужно. Поэтому я тайно забрал его в земли, о которых говорил тебе. Ты бы не позволила мне.Там он будет в безопасности. Там из него воспитают того, кем он рожден быть.

Я обещал тебе, что не заберу его. Помню. Но я солгал. Потому что долг перед родом оказался сильнее меня. Сильнее моей любви к тебе. Сильнее всего. ПРОСТИ.

Не ищи нас. Ты не найдешь.

Я люблю тебя. Всегда любил. Всегда буду любить.

Ян».

Она прочитала письмо один раз. Потом второй. Потом третий. Буквы расплывались перед глазами. Смысл ускользал, не укладывался в голове.

Он забрал его.

Нет

Он забрал их сына.

Нет Нет

Он солгал. Снова. Как лгал с самого начала. Как лгал о Марине. Как лгал о том, что не заберет ребенка. «Я не буду делать ничего, чего ты не хочешь». «Обещаю». «Мы всегда будем вместе».

Ложь! Все было ложью!!! Вся их жизнь была выстроена на лжи!

Она стояла посреди детской, глядя на пустую кроватку, и тишина квартиры давила на нее, как бетонная плита. Ее грудь сжималась, горло перехватило, но она не плакала. Слез не было. Только холод. Тот самый холод, который она почувствовала в первую ночь после их близости. Тот самый, который накатывал на нее во время беременности. Теперь он заполнил ее целиком — каждую клеточку, каждую вену, каждую мысль.

Амелия опустилась на пол. Прижала к груди плюшевого динозавра — игрушку, которую подарила Катя и которую Альберт так полюбил. От динозавра еще пахло ее сыном. Молоком, детской присыпкой и чем-то неуловимым, что она не могла назвать иначе как «тепло».

Она сидела так очень долго. За окном стемнело. В квартире было тихо — только тикали часы в гостиной, отсчитывая минуты ее новой жизни. Жизни без сына. Жизни без мужа. Жизни, которую она не выбирала.

Он обещал. Он клялся. Он смотрел ей в глаза и говорил: «Я никуда тебя больше не отпущу». И она верила. Дура. Она всегда ему верила!

А он просто ждал. Ждал, пока ребенок подрастет, пока она расслабится, пока перестанет бояться. А когда дождался — исчез. Вместе с Альбертом. В свои драконьи земли, куда людям нет хода. Где она никогда не найдет их. Где ее сын будет расти без нее, не помня ее лица, не зная ее голоса, не чувствуя ее любви.

Она поднялась с пола. Подошла к окну. За стеклом горели огни города — того самого, где она родилась, выросла, встретила любовь, обрела счастье, родила сына и вмиг потеряла все. Небо было черным и беззвездным.

Амелия прижала ладони к холодному стеклу. И закричала. Без слов, без слез, без надежды. Просто звук — долгий, страшный, протяжный. Звук, который не предназначался никому. Потому что никто не мог ей помочь.

Она больше никогда не увидит своего сына. Никогда

Глава 25. Не дракон

Год прошел как в тумане. Нет, не так — год прошел так, словно его вовсе не было. Амелия потом пыталась восстановить в памяти события, даты, разговоры — и не могла. Все стерлось, смазалось, слилось в одно бесконечное серое пятно. Она помнила только кровать. Помнила подушку, мокрую от слез. Помнила потолок, на который она смотрела часами, не моргая, не двигаясь, почти не дыша. Помнила тишину пустой квартиры — той самой, куда она вернулась после исчезновения Яна, потому что в их общей квартире с видом на реку она не могла находиться. Там все напоминало о нем. О них. О сыне.

Она почти не ела. Похудела так, что одежда висела мешком. Волосы потускнели, под глазами залегли такие тени, что она сама пугалась своего отражения. Иногда, очень редко, она выбиралась в университет — просто чтобы не быть отчисленной. Сидела на задней парте, безучастная, отсутствующая, и преподаватели делали вид, что не замечают ее состояния. Они знали. Все знали. История о том, как красавчик-преподаватель соблазнил студентку, женился на ней, а потом исчез вместе с ребенком, стала на филфаке легендой. Кто-то осуждал, кто-то жалел, кто-то злорадствовал. Но большинство просто молча сочувствовали. Преподаватели вытягивали ее из сессии в сессию — ставили тройки автоматом, закрывали глаза на пропуски, принимали задолженности без лишних вопросов. «У нее горе», — говорили они на кафедре. И это было правдой.

Но горе не вечно. Даже самое черное, самое беспросветное горе однажды начинает отступать. Не потому, что проходит. А потому, что человек не может страдать бесконечно. Наступает момент, когда организм требует жизни — еды, воздуха, движения. И ты встаешь с кровати не потому, что хочешь, а потому, что не можешь больше лежать.

В тот день она впервые за много месяцев вышла на набережную. Просто так. Без цели. Без маршрута. Села на скамейку у парапета и стала смотреть на реку. Вода была серой и спокойной. Чайки кричали над волнами. Ветер трепал ее отросшие волосы — она давно не стриглась и не укладывала их.

Она не заметила, как кто-то подошел. Просто в какой-то момент рядом со скамейкой возник мужской силуэт.

— Простите, здесь свободно?

Голос был приятным — негромким, спокойным, без навязчивости. Она подняла глаза. Мужчина лет тридцати, может, чуть старше. Светлые волосы, серые глаза, располагающее лицо. Никакого сравнения с Яном — и слава богу. Она не вынесла бы сейчас темных глаз и хищной красоты.

— Свободно, — ответила она безразлично.

Он сел. Достал из кармана бумажный пакетик с крошками, стал бросать чайкам. Птицы с криком налетели, и он улыбнулся — просто, открыто, по-детски.

— Люблю их кормить, — сказал он, не глядя на нее. — Глупое занятие, но успокаивает.

— Да, — ответила она.

— Вы часто здесь сидите? Я вас раньше не видел.

— Нет. Я вообще редко выхожу.

Он кивнул, не стал развивать тему. И это было приятно. Никаких расспросов, никакого любопытства, никакой жалости. Просто человек рядом. Просто чайки. Просто ветер.

Они просидели так минут двадцать, почти не разговаривая. Потом он поднялся, отряхнул руки от крошек.

— Меня Игорь зовут, — сказал он. — Я тут недалеко работаю, в издательстве. Если захотите еще как-нибудь покормить чаек — я здесь почти каждый вечер.

— Амелия, — ответила она. И вдруг улыбнулась. Сама не заметила как.

Он ушел. Она осталась. И только когда солнце начало садиться, она поняла, что произошло нечто странное. Весь этот вечер — двадцать минут на скамейке с незнакомцем — она ни разу не вспомнила о Яне, о своей потере. Ни разу не заплакала. Ни разу не провалилась в ту черную дыру, которая засасывала ее весь год. Она просто сидела, смотрела на чаек и слушала чей-то спокойный голос. И впервые за долгое время ей было нормально. Не хорошо. Не счастливо. Но нормально.

Она пришла на набережную на следующий день. Игорь уже был там — с тем же бумажным пакетиком, с той же приятной улыбкой. Они снова сидели и кормили чаек. Потом он предложил пройтись. Она согласилась. Они гуляли по набережной, и он рассказывал о своей работе — о книгах, которые готовит к печати, о смешных авторах, о типографских ошибках, из-за которых рождаются гениальные нелепости. Она слушала и даже пару раз засмеялась.

Это было странно. Смеяться. Она почти забыла, как это делается.

На третий день он пригласил ее на кофе. Она согласилась. На четвертый — в кино. Она снова согласилась. Все происходило стремительно, как в ускоренной съемке, но она не сопротивлялась. Ей нужно было за что-то зацепиться. За кого-то. Чтобы не упасть обратно в пропасть. Игорь был простым, надежным, безопасным. Он не был драконом. Он не был древним. Он не говорил загадками и не обещал вечности. Он просто был рядом.

На пятый день — или, может, на шестой, она сбилась со счета — они оказались в его квартире. Маленькой, холостяцкой, с книжными стопками на полу и гитарой в углу. Он играл ей что-то тихое, бардовское, и она слушала, подобрав под себя ноги на его диване.

А потом все случилось.

Это не было похоже на страсть, которую она испытывала с Яном. Не было того огня, того полета, того ощущения, что мир рушится и возрождается одновременно. Было просто тепло. Человеческое, земное, понятное тепло. Его руки были бережными. Его поцелуи — спокойными. Он спрашивал, удобно ли ей, не больно ли, хочет ли она продолжить. И она хотела. Не потому что любила его. А потому что хотела почувствовать себя живой. Хотела доказать себе, что она еще существует. Что она — не просто тень, оставленная драконом.

Утром она проснулась в незнакомой постели. Солнце заливало комнату. За окном шумел город. Игорь спал рядом, уткнувшись лицом в подушку, и тихо посапывал во сне.

Амелия села на кровати, придерживая одеяло у груди. Посмотрела на него — на его светлые волосы, на мирное лицо, на обычные человеческие руки без следа драконьей силы. И задала вопрос, который вертелся на языке с самого начала.

— Игорь.

— М-м-м? — он приоткрыл один глаз.

— Ты точно не дракон?

Он поморгал. Потом засмеялся — искренне, заливисто, совсем не так, как смеялся Ян. Это был обычный человеческий смех, слегка хриплый спросонья.

— Кто? — переспросил он.

— Дракон, — повторила она серьезно.

— Ну — он сделал вид, что задумался. — Вообще-то по утрам я иногда дышу огнем. Но это только если вчера перебрал с чесноком.

Она улыбнулась. Улыбка вышла слабой, но искренней.

— Просто ответь. Пожалуйста.

Он перестал смеяться и посмотрел на нее внимательно. Сел, откинул одеяло, взял ее за руку.

— Амелия, — сказал он. — Я не знаю, о чем ты спрашиваешь. Но если тебе это важно: я — обычный человек. Самый обычный. У меня нет крыльев. Я не дышу огнем. По китайскому гороскопу я кот. Я просто Игорь. Редактор. Любитель чаек. И, кажется, я в тебя влюбился. Вот и все мои тайны.

Она смотрела на него — на его честные серые глаза, на его простую улыбку, — и что-то внутри нее медленно, робко, неуверенно начало оттаивать.

— Это хорошо, — сказала она тихо. — Это очень хорошо.

Глава 26. Тень прошлого

Двадцать лет спустя

Время — удивительная штука. Оно не лечит, как принято говорить. Оно просто притупляет, затягивает раны тонкой пленкой, под которой все еще пульсирует боль. Достаточно одного неосторожного движения — и пленка рвется, и ты снова оказываешься там, где был когда-то давно.

Амелия сидела за столом в преподавательской и проверяла курсовые. За окном шумел октябрь — тот самый месяц, когда они с Яном когда-то ездили на холмы и он впервые рассказал ей правду о себе. Но для Амелии октябрь уже очень давно был просто октябрем. Рабочим месяцем, учебным семестром, сезоном желтых листьев и первых заморозков.

Амелия изменилась. Ей было сорок три, и она давно перестала быть той худенькой серой мышью с испуганным, наивным взглядом. Нет, она не стала красавицей в классическом смысле — но в ней появилось то, что называют породой. Осанка, спокойная уверенность, мягкая улыбка.

Она преподавала в том самом университете, который когда-то благополучно закончила. Студенты ее любили. Лекции Амелии Викторовны по зарубежной литературе были одними из самых посещаемых на факультете — не потому, что она была строгой, а потому, что она умела интересно рассказывать. В ее исполнении даже «Фауст» звучал как захватывающий детектив.

Она защитила кандидатскую десять лет назад. Потом докторскую. Стала доцентом, заведующей кафедрой. Ее диссертация о мифологических мотивах в немецкой поэзии получила несколько престижных премий. Коллеги уважали ее, студенты обожали. Она была счастлива — насколько вообще может быть счастлив человек, переживший то, что пережила она.

Игорь оказался именно тем мужчиной, который был ей нужен. Не дракон. Не древнее существо с темными тайнами. Просто хороший, надежный, любящий человек. Они поженились через полтора года после знакомства — тихо, без пышных церемоний, просто расписались и поехали на море.

Игорь стал ей не просто мужем, он стал лучшим другом. Он знал о ее прошлом. Она рассказала ему все — рано или поздно пришлось бы. Про дракона, про Альберта, про то утро, когда она проснулась в пустой квартире. Он слушал и не перебивал, а когда она закончила, просто обнял ее и сказал: «Я с тобой. Всегда». И он действительно был с ней. Все эти годы.

У них не было детей. После Альберта ее тело так и не восстановилось до конца, и врачи сказали: вторая беременность маловероятна, а если и случится, то будет опасной. Амелия долго плакала, а потом смирилась. У нее был Игорь. У нее была работа. У нее были книги — сотни книг, которые она продолжала читать с той же страстью, что и в юности. И где-то далеко, в неведомых драконьих землях, рос ее сын. Она думала о нем каждый день.

Сегодня она вела семинар у третьего курса. Тема была сложной — «Символизм в немецком романтизме», — и она готовилась к нему особенно тщательно. Проверив план лекции, она поправила очки, собрала бумаги и вышла из преподавательской.

В аудитории уже сидели студенты. Человек тридцать — в основном девушки, как всегда на филфаке, но было и несколько парней. Она вошла, поздоровалась, разложила конспекты на кафедре. Привычным движением поправила микрофон — в этой аудитории была плохая акустика. Подняла глаза, чтобы окинуть аудиторию взглядом.

И вдруг замерла.

На третьем ряду, у окна, сидел молодой парень. Она не видела его раньше.

Он сидел чуть в стороне, опустив голову, что-то записывая в тетрадь. Но когда он поднял глаза и посмотрел на нее, у Амелии перехватило дыхание. Ей показалось, что пол уходит из-под ног, как тогда, двадцать лет назад. Она вцепилась в край кафедры, чтобы не упасть.

Эти глаза

Темные, глубокие, цвета горького кофе. С вертикальным зрачком — или ей это только почудилось? В обрамлении длинных ресниц. Под тяжелыми веками. В точности как у Яна.

Амелия ясно видела в парне черты Яна. Те же скулы, та же линия подбородка, тот же изгиб губ. Те же темные волосы, чуть вьющиеся на висках. Даже манера наклонять голову, слушая, — та же самая, до дрожи знакомая.

Молодой парень, лет девятнадцати-двадцати. Как две капли воды похожий на человека, которого она любила больше жизни и которого ненавидела всеми фибрами души.

— Амелия Викторовна, с вами все в порядке? — спросила староста с первой парты.

Амелия моргнула. Поняла, что молчит уже неприлично долго. Почувствовала, как кровь отливает от лица. Сделала глубокий вдох. Еще один.

— Да, — сказала она, и голос ее прозвучал хрипло, незнакомо. — Да, все хорошо. Просто немного душно. Откройте, пожалуйста, окно.

Она провела пару на автопилоте. Что-то говорила о Новалисе и Тике, задавала вопросы, слушала ответы — и не слышала ничего. Все ее внимание было приковано к третьему ряду. К парню, который сидел и внимательно ее слушал, время от времени делая пометки в тетради. Он ничем не выделялся среди других студентов. Слушал, кивал, задал один вопрос — что-то о символике ночи у Новалиса. Голос у него был низкий, но не такой низкий, как у Яна. Чуть выше. Юношеский.

Его фамилия, кажется, была Штерн. Она проверила в журнале, пока студенты писали короткую самостоятельную работу. Альберт Штерн. Третий курс. Перевелся из другого университета. У нее внутри все оборвалось.

Альберт.

Она назвала своего сына Альбертом — в честь немецкого поэта. «Если уж у ребенка отец-дракон, то имя у него должно быть поэтическое». Тогда, двадцать лет назад, они с Яном вместе выбирали имя. И выбрали это.

Совпадение? Или нет?

Она не знала, как дожила до конца пары. Когда прозвенел звонок, она собрала бумаги дрожащими руками и почти выбежала из аудитории. В коридоре прислонилась к стене и несколько минут просто стояла, пытаясь восстановить дыхание.

Мысли метались, как испуганные птицы. Этого не может быть. Альберту должно быть двадцать лет — да, примерно. И он был в драконьих землях. Его должны были воспитывать как дракона. Он не должен был оказаться здесь, в этом городе, в этом университете, на ее семинаре. Это невозможно.

Но парень был.

Амелия закрыла глаза. Ей стало плохо — по-настоящему, физически плохо. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало. Она добрела до преподавательской, рухнула в кресло и просидела так до самого вечера, не в силах ни работать, ни думать, ни дышать.

Дома она ничего не сказала Игорю. Просто сослалась на усталость и рано легла спать. Но уснуть не смогла. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, и перед ней стояло лицо парня с третьего ряда. Лицо Яна. Лицо ее сына.

Прошлое вернулось. Прошлое сидело у нее на семинаре и записывало в тетрадь ее слова о немецком романтизме. Прошлое носило имя, которое она когда-то выбрала. Прошлое смотрело на нее темными глазами — и, кажется,пронизывало насквозь

Глава 27. Голос за спиной

Прошла неделя. Потом вторая. Потом месяц.

Амелия жила как в лихорадке. Она просыпалась среди ночи и лежала без сна, глядя в потолок, а перед глазами стояло лицо парня с третьего ряда. Его темные глаза, его манера наклонять голову, его фамилия — Штерн, — выведенная аккуратным почерком в журнале посещаемости. За месяц она выучила о нем все, что можно было узнать, не вызывая подозрений.

Альберт Штерн. Двадцать лет. Перевелся на третий курс филфака из другого университета. Причина перевода — «по семейным обстоятельствам». Учится хорошо, но не блестяще. На парах внимателен, но неразговорчив. Друзей среди однокурсников пока не завел — держится особняком, хотя девушки уже начали обращать на него внимание. Еще бы, с такой-то внешностью.

Все это Амелия выяснила окольными путями: заглянула в личное дело в деканате, расспросила куратора, пару слов перекинулась со старостой. Она знала, что это ненормально. Знала, что ведет себя как сталкер, как безумная, как женщина, которая не может отпустить прошлое. Но ничего не могла с собой поделать.

Она не решалась подойти к нему.

Каждый раз, когда семинар заканчивался и студенты начинали собирать вещи, Амелия чувствовала, как внутри все сжимается. Она смотрела на Альберта — на его темные волосы, на его руки, такие похожие на руки Яна, — и хотела сказать что-то. Хоть что-то. «Задержитесь на минуту». «Можно с вами поговорить?». «Вы знаете, кто я?». Но слова застревали в горле. Она прирастала к кафедре и молча смотрела, как он уходит. Раз за разом. Неделя за неделей.

Она боялась. Боялась его реакции. Боялась, что он не знает, что он не помнит, что для него она — просто преподавательница, странная женщина средних лет, которая слишком пристально на него смотрит. А вдруг он знает? Вдруг Ян рассказал ему о ней? Но тогда почему он молчит? Почему не подходит сам?

Мысли крутились по кругу, и каждая оканчивалась тупиком.

Однажды в конце октября, когда листья уже облетели, а воздух стал по-зимнему прозрачным, Амелия после пар вышла в университетский парк. Она часто сидела здесь на старой скамейке под липой — проверяла тетради, пила кофе из картонного стаканчика, смотрела, как студенты спешат мимо по своим делам. Это место успокаивало ее. Здесь было легче дышать.

Она уже собиралась уходить, когда заметила знакомую фигуру.

Альберт.

Он шел по аллее один — высокий, стройный, в темном пальто, с сумкой через плечо. Ветер трепал его темные волосы, и в этом свете, в этом движении он был невероятно похож на Яна. До боли. До спазма в горле.

Амелия замерла. Сердце забилось часто-часто, как пойманная птица. Она смотрела, как её взрослый сын уходит по аллее, и вдруг поняла: она не может больше ждать. Не может ходить вокруг да около. Месяц прошел — целый месяц! — а она так и не сказала ни слова.

Она встала. Пошла за ним. Сначала медленно, потом быстрее. Он свернул на боковую дорожку, ведущую к старому фонтану. Она ускорила шаг. Расстояние между ними сокращалось. Двадцать метров. Десять. Пять. Она уже видела его профиль, его ресницы, его чуть сутулые плечи — он сутулился совсем как она в юности.

Она открыла рот. Набрала воздух в легкие. Сейчас. Сию секунду.

— Аль

Она не договорила, за ее спиной раздался голос.

— Я так скучал по тебе, любимая.

Амелия застыла. Это было как удар молнии — мгновенный, парализующий, выбивающий почву из-под ног. Она сразу узнала этот голос. Она узнала бы его из тысячи, из миллиона, через любые годы и расстояния. Низкий, с легкой хрипотцой, обволакивающий, как теплый мед. Голос, который когда-то читал ей стихи немецких поэтов. Голос, который так много лгал ей

Она медленно, очень медленно обернулась.

Перед ней стоял Ян.

Двадцать лет. Прошло двадцать лет — а он почти не изменился. Драконы стареют иначе, медленнее, скупее. Те же темные волосы — может быть, чуть тронутые сединой на висках. Те же карие глаза — глубокие, бездонные, с тем самым золотистым отблеском, который она так хорошо помнила. Те же скулы, та же линия челюсти, та же хищная грация в каждом движении. На нем было темное пальто, шарф, кожаные перчатки. Он стоял в двух шагах от нее — живой, настоящий, реальный — и смотрел так, словно не было этих двадцати лет. Словно не было того утра, когда она проснулась в пустой квартире. Словно не было письма, которое она выучила наизусть и до сих пор помнила.

— Здравствуй, Амелия, — сказал он.

Она не могла пошевелиться. Не могла вздохнуть. Не могла отвести от него взгляд. Шок был таким сильным, что тело перестало слушаться. Руки повисли плетьми. Голос пропал. Она просто стояла и смотрела на него, и внутри у нее рушилось все, что она медленно строила двадцать лет. Все ее спокойствие, вся ее размеренная жизнь, весь ее тщательно возведенный мир — все это в один миг превратилось в пыль.

Он сделал шаг к ней. Она отшатнулась — инстинктивно, как от огня.

— Не бойся, — сказал он. — Я не причиню тебе вреда.

Она открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Голос вернулся не сразу — хриплый, сдавленный, чужой.

— Ты, — прошептала она. — Ты здесь. Ты как ты смеешь?

— Я знаю, ты меня ненавидишь, — сказал он тихо. — У тебя есть на это полное право. Но я должен был прийти. Я должен был увидеть тебя.

— Увидеть меня? — ее голос сорвался на крик. — Увидеть меня?! Ты украл моего сына! Ты исчез! Ты оставил меня одну! Двадцать лет, Ян! Двадцать лет я жила с этой болью! А теперь ты приходишь и говоришь «я скучал»?!

Она почти кричала. Пара студентов, проходивших мимо, обернулась. Альберт — Альберт! — уже скрылся за поворотом и не видел этой сцены. Может быть, и к лучшему.