Полная версия
Верещагин стоял у камина и разговаривал с высоким худым стариком в тёмно-бордовом халате, который сидел в кресле так прямо, будто кресло было не предметом отдыха, а судейским местом. Лицо старика, узкое, с сухими щеками, тяжёлыми веками и жёсткой линией рта, сохраняло следы той особой профессиональной власти, которую не уничтожают ни возраст, ни слабость тела. Даже его руки, костлявые, с синими венами, лежали на подлокотниках не беспомощно, а властно, словно он всё ещё мог одним движением остановить чужое объяснение.
Это, без сомнения, был Валериан Семёнович Сухово-Кобылин.
У окна, чуть в стороне от остальных, сидела Элеонора Платоновна Вяземская. Теперь её волосы были убраны, халат сменился на длинное тёмно-зелёное платье, на плечах лежала тонкая шаль, и во всём её облике снова появилась благородная, почти сценическая собранность. Если не знать, как час назад она стояла босиком в коридоре и спрашивала, пришла ли «она», можно было бы принять её за старую артистку, немного утомлённую вниманием к собственной легенде, но Софья уже видела другое лицо под этим лицом и потому не могла воспринимать её только как бывшую балерину.
Рядом с книжным шкафом, под лампой, сидел Аркадий Наумович Березин-Шестаков, невысокий, с большой головой, высоким лбом и взглядом человека, который всю жизнь доверял числам больше, чем людям, но под конец был вынужден признать, что люди портят любую формулу. Он держал на коленях блокнот в клетку и карандаш, изредка что-то записывал, потом зачёркивал, потом возвращался к прежней строке, будто даже светская встреча в гостиной требовала вычисления.
Раиса Глебовна Чегодаева заняла место на диване ближе всех к камину. Она была крупная, тяжёлая, в жемчужных серьгах, с идеально уложенными седыми волосами и тем высокомерным выражением лица, которое у старых людей иногда выглядит уже не гордостью, а последним способом удержать распадающуюся границу между собой и чужой жалостью. Её кресло-каталка стояло рядом, но сама она сидела на диване, видимо, с чьей-то помощью, демонстративно прямо, как женщина, которая даже немощь готова превратить в протокол.
Анфиса Лукинична стояла у двери, не принимая участия в разговоре, но её присутствие было таким заметным, что Софья сразу поняла: в этой гостиной настоящую власть распределяют не только должности и деньги. Директор мог говорить, врачи назначать, родственники оплачивать, но именно Анфиса, возможно, знала, кому ночью снились старые лестницы, кто прятал таблетки под языком, кто плакал после звонка дочери, кто просил открыть окно не от духоты, а потому что в комнате снова пахло тем, чего не должно быть.
— Софья Андреевна, — Верещагин повернулся к ней с той лёгкой улыбкой, которую умел включать без видимого усилия. — Прошу, проходите. Я как раз хотел представить Вас нашим жильцам.
Взгляды обратились к ней не одновременно. Сначала Раиса Глебовна оценила платье, лицо, возраст, манеру держаться, причём сделала это открыто, не считая нужным скрывать привычку ранжировать людей. Затем Аркадий Наумович поднял глаза от блокнота и посмотрел на Софью так, будто пытался определить, к какой категории явлений её отнести: внешняя переменная, ошибка наблюдения, дополнительное условие задачи. Элеонора Платоновна отвернулась к окну, но Софья заметила, как дрогнули её пальцы на шали. Валериан Семёнович не смотрел на неё дольше всех; он позволил директору закончить вступление и лишь после этого медленно поднял глаза, будто Софья должна была заслужить право быть замеченной.
— Коллеги, — сказал Верещагин, и это слово прозвучало странно по отношению к людям, давно не имевшим общей деятельности, кроме проживания в одном доме и приближения к одному финалу, — с сегодняшнего дня с нами некоторое время будет работать Софья Андреевна Горчакова, клинический психолог, специалист по возрастным кризисам, травматической памяти и адаптации к изменениям жизненного этапа. Она проведёт несколько бесед, индивидуальных и групповых, чтобы помочь нам лучше понять эмоциональное состояние тех, кто в последнее время испытывает тревогу.
— Как деликатно, — произнесла Раиса Глебовна, растягивая слова с лёгкой усмешкой. — Раньше это называлось проще: приехал человек выяснить, почему старики пугают персонал.
— Раиса Глебовна, — мягко сказал Верещагин.
— Я не сказала ничего неприличного, Константин Львович. В моём возрасте вообще удобно говорить правду, потому что все списывают её на характер.
— Правда и характер редко бывают синонимами, — сухо заметил Сухово-Кобылин.
Раиса Глебовна повернула к нему голову, и на её лице появилась улыбка, которая явно пережила не один семейный обед, не одно заседание, не один приём, где люди ранили друг друга под видом светского остроумия.
— Валериан Семёнович, вы, как всегда, говорите так, будто всё ещё ведёте процесс.
— А вы, Раиса Глебовна, как всегда, отвечаете так, будто процесс уже проиграли, но протокол ещё можно подделать.
Верещагин не вмешался сразу. Возможно, такие перепалки здесь были частью вечернего ритуала, безопасной формой агрессии, которая позволяла старым людям сохранять ощущение характера. Софья тоже не стала смягчать атмосферу. Ей было важно увидеть их в естественном взаимодействии, без специально подготовленной вежливости.
— Я приехала не оценивать вас как группу и не подтверждать чьи-то опасения, — сказала она спокойно. — Мне важно понять, что именно происходит в доме и как это отражается на каждом из вас.
— В доме происходит старость, — сказал Сухово-Кобылин. Голос у него был низкий, хрипловатый, но в нём сохранялась привычка к залу, к слушателям, к тому, что слова имеют вес. — Старость, Софья Андреевна, отражается на людях примерно одинаково: сначала у них отнимают власть, потом привычки, потом тело, потом память. Всё остальное — художественные украшения для тех, кто ещё не понял сути.
— А если память возвращается? — спросила Софья.
На этот раз пауза возникла не только у него. Аркадий Наумович перестал писать. Раиса Глебовна отвела глаза к камину. Элеонора Платоновна медленно повернула голову, но посмотрела не на Софью, а на зеркало за её спиной.
Сухово-Кобылин усмехнулся.
— Память ничего не возвращает. Она вымогает.
— Что именно?
— Признание, которого не заслуживает.
— Почему не заслуживает?
— Потому что всё, что не было сказано вовремя, к старости становится либо ложью, либо пошлостью.
— Это удобная позиция для человека, который всю жизнь работал с чужими признаниями.
Старик впервые посмотрел на неё с настоящим интересом. Не доброжелательным, но живым.
— Вам говорили, что вы дерзки?
— Мне чаще говорили, что я задаю неприятные вопросы.
— Это одно и то же, если собеседник умнее вас.
— А если нет?
— Тогда он отвечает.
Раиса Глебовна тихо рассмеялась, Аркадий Наумович неожиданно записал что-то в блокнот, а Верещагин, казалось, остался доволен тем, что разговор приобрёл почти светский характер. Только Анфиса Лукинична у двери стояла неподвижно и смотрела не на тех, кто говорил, а на пустое кресло у дальней стены, стоявшее чуть в стороне, будто для человека, который ещё не пришёл.
Софья заметила это кресло. Оно было старое, с высокой спинкой, обитое выцветшей голубой тканью, и на сиденье лежал сложенный детский плед, слишком маленький для взрослого, слишком явно не принадлежащий общему интерьеру. Возможно, его оставил кто-то из персонала, возможно, это была вещь одного из постояльцев с нарушенной памятью, но в тщательно выстроенной гостиной этот плед выглядел как ошибка, на которую никто не хотел обращать внимания.
— А где Николай Александрович? — спросила Софья, не глядя на Верещагина.
Директор ответил почти сразу.
— Он ужинает в своей комнате.
— Всегда?
— Часто. Общие мероприятия его утомляют.
— Неужели вы уже добрались до Николая? — произнесла Раиса Глебовна. — Поздравляю, Софья Андреевна, вы оказались здесь меньше часа, а уже нашли главную местную икону молчания.
— Раиса Глебовна, — в голосе Верещагина впервые прозвучало предупреждение.
— Ну что вы, Константин Львович, я же не сказала ничего тайного. У нас тут, как известно, тайн нет, только медицинская конфиденциальность, семейная деликатность и историческая ценность объекта.
Аркадий Наумович поднял карандаш.
— Строго говоря, это три разные категории сокрытия информации.
— Аркадий Наумович, — устало сказала Раиса Глебовна, — вас когда-нибудь били за занудство?
— В детстве, вероятно, — ответил он после небольшой паузы. — Но я этого не помню.
Элеонора Платоновна вдруг вздрогнула, словно слово «детство» коснулось её не слуха, а кожи. Софья заметила это и пересела чуть ближе к ней, но не слишком близко, чтобы не напугать.
— Элеонора Платоновна, мы уже виделись сегодня.
Балерина посмотрела на неё с выражением почти вежливой растерянности.
— Простите, дорогая, я иногда путаю последовательность встреч. В старости жизнь становится похожа на репетицию, где все сцены перемешали, а суфлёр умер до третьего акта.
— Вы сказали мне одну фразу в коридоре.
— Я много чего говорю в коридорах. Это безопаснее, чем говорить в комнатах.
— Почему?
Она улыбнулась, и улыбка на её старом лице вдруг стала юной, кокетливой, почти неуместной.
— В комнатах стены слушают серьёзнее.
Верещагин подошёл к столу с графином воды и бокалами, словно случайно переместившись ближе к ним. Софья отметила это, но продолжила мягко:
— Вам показалось, что Вы меня знаете.
— Не показалось, — сказала Элеонора Платоновна тихо.
В гостиной снова стало тише. Даже Раиса Глебовна перестала улыбаться.
— Тогда откуда? — спросила Софья.
Балерина долго рассматривала её лицо. В этом взгляде не было ни прямого страха, ни простого узнавания; скорее мучительное усилие достать нужное слово из глубины, где оно было перевёрнуто, присыпано временем и чужими объяснениями. Её пальцы медленно гладили край шали, повторяя одно и то же движение.
— У вас глаза не ваши, — сказала она наконец. — То есть ваши, конечно. Простите. Я говорю как старая сумасшедшая, а мне всегда хотелось стареть красиво. Но глаза иногда переходят по наследству не от родителей, а от тех, о ком в семье запрещали спрашивать.
— Элечка, — Анфиса Лукинична произнесла это имя негромко, но в нём было предупреждение.
Элеонора Платоновна повернула голову к ней.
— Я уже не девочка, Анфиса. Меня нельзя поставить в угол.
— Я и не ставлю.
— Нет, ставите. Всех нас ставите. Только углы теперь мягкие, с кнопкой вызова и таблеткой на ночь.
Раиса Глебовна издала короткий смешок, но в нём не было веселья.
— Боже, как красиво. Элеонора, вам надо было не танцевать, а писать мемуары.
— Я пыталась. Но каждый раз, когда доходила до детства, страницы оставались пустыми.
Аркадий Наумович поднял взгляд.
— Пустота тоже является данными, если она повторяется системно.
— Ваши данные, Аркадий Наумович, однажды нас всех похоронят в таблице, — сказала Раиса Глебовна.
— Похоронят нас врачи, Раиса Глебовна. В таблице я лишь пытаюсь понять порядок.
— Порядок чего? — спросила Софья.
Математик замялся. Карандаш в его пальцах дрогнул, потом он закрыл блокнот ладонью, как школьник, которого поймали на списывании.
— Ничего существенного.
— Смертей? — уточнила она.
Верещагин поставил бокал на стол чуть громче, чем требовалось.
— Софья Андреевна, возможно, мы обсудим это завтра в рабочем порядке.
— Нет, — неожиданно сказал Аркадий Наумович. — Пусть спросит сейчас. Если человек приехал из-за смертей, странно делать вид, что её интересует меню.
Это был первый голос в комнате, прозвучавший не как светская реплика, а как настоящая усталость от общего спектакля. Математик открыл блокнот, перелистнул несколько страниц и посмотрел на свои записи с выражением почти болезненного стыда, будто расчёты, которые он вёл, были одновременно необходимыми и непристойными.
— Я не суеверен, — сказал он. — Суеверие есть ленивый способ придать хаосу смысл. Но хаос, если его долго наблюдать, иногда оказывается плохо замаскированной структурой. За последние три месяца умерли Вера Никитична Оболенская, Пётр Ильич Барятинский, Аглая Романовна Кнорринг и Михаил Осипович Танеев. Возраст, диагнозы, всё убедительно. Но порядок смертей совпадает с порядком комнат, в которых они жили в первые недели после поступления, до переселения. Не нынешних комнат, а первоначальных.
— И что это значит? — спросила Софья.
— Пока ничего. Но если наложить этот порядок на старый план этажа, получается странная последовательность.
— Какая?
Он открыл рот, но Анфиса Лукинична вдруг сделала шаг от двери.
— Аркадий Наумович.
В её голосе не было грубости, но математик замолчал мгновенно, как будто этот тон был старше его упрямства. Софья посмотрела на Анфису, потом на Верещагина, и поняла: старый план этажа — ещё одна закрытая дверь.
— Мы ужинаем, — сказал директор, возвращая себе управление комнатой. — Не думаю, что обсуждение смертей полезно для аппетита.
— В нашем возрасте, Константин Львович, аппетит зависит не от темы, а от зубов, — заметил Сухово-Кобылин. — Но я согласен: госпожа Горчакова задаёт вопросы слишком рано. Пусть сначала поймёт, куда приехала.
— А куда я приехала? — спросила Софья.
Старик посмотрел на неё долго, с неприятной, почти судебной внимательностью.
— В место, где люди платят за спокойную смерть, а получают беспокойное прошлое.
После этих слов в гостиную вошли две сиделки с подносами, и разговор на время распался на бытовые движения: кому подать бульон, кому заменить приборы, кому помочь пересесть ближе к столу, кому напомнить о таблетке до еды. Эта будничность после только что прозвучавших фраз была почти невыносимой. Софья наблюдала, как Раиса Глебовна раздражённо отстраняет руку сиделки, хотя сама не может уверенно подняться; как Аркадий Наумович прячет блокнот под салфетку, будто его могут отобрать; как Элеонора Платоновна долго смотрит в ложку, где её лицо отражается маленьким и искажённым; как Сухово-Кобылин, не глядя, принимает стакан воды с достоинством человека, которому подают не лекарство, а присягу.
Ужин был лёгким, дорогим и почти безвкусным: овощной крем-суп, рыба, тушёные овощи, компот из сухофруктов. Пансионат действительно заботился о теле своих жильцов с безупречной дисциплиной, и в этом была особая жестокость контраста: тела здесь берегли, кормили, укрывали пледами, измеряли давление, подбирали диеты, а память, если она вдруг начинала подниматься из глубины, встречали тишиной, лекарствами и фразами о возрастной тревожности.
Софья ела мало, больше слушала. Постояльцы говорили о пустяках: погоде, новом пианисте, плохом сне, внуках, которые обещали приехать и не приехали, о том, что в библиотеке снова пропал второй том какого-то собрания сочинений. Но в этих разговорах, как в воде под тонким льдом, всё время двигалось другое. Раиса Глебовна ненавидела упоминания о родственниках, но спрашивала, кто сегодня звонил другим. Элеонора Платоновна спокойно говорила о парижских гастролях, но путала год и имя партнёра, зато при слове «приют» однажды так резко выронила ложку, что сиделка бросилась к ней раньше, чем звук успел затихнуть. Аркадий Наумович всё время считал: таблетки на подносе, шаги сиделок, паузы между ударами часов. Сухово-Кобылин молчал, но его молчание не было отсутствием участия; скорее он позволял другим говорить, чтобы потом вынести внутренний приговор.
Когда ужин подходил к концу, Верещагина ненадолго вызвали из гостиной. Он извинился, вышел, и с его уходом воздух изменился почти сразу. Не стал легче, нет, но стал менее гладким, как поверхность воды после того, как с неё сняли стеклянную крышку.
Раиса Глебовна первой нарушила молчание.
— Софья Андреевна, скажите честно, вы верите в наследственную вину?
— Это не клинический термин.
— Не уходите в профессию. Я спрашиваю не врача и не психолога. Женщину.
— Я думаю, вина не наследуется как цвет глаз. Но молчание, страх и способы оправдывать себя действительно могут передаваться через поколения.
— Красиво, — сказала она. — Почти утешительно. Значит, если мой муж был мерзавцем, дети унаследовали не вину, а только привычку молчать за обедом.
— Вы хотите говорить о муже?
— Боже упаси. Он и живым занимал слишком много места.
Сухово-Кобылин посмотрел на неё с холодным интересом.
— Вы стали смелой, Раиса Глебовна. Или неосторожной.
— А вы всё ещё путаете осторожность с добродетелью.
— Осторожность спасает людей.
— Иногда она только помогает им прилично предавать.
Софья заметила, что Анфиса Лукинична у двери закрыла глаза, будто услышала больно знакомую интонацию. Элеонора Платоновна вдруг тихо сказала, не обращаясь ни к кому конкретно:
— Нас тоже учили быть осторожными. Не бегать по лестнице, не говорить с чужими, не открывать, если зовут не по имени. Особенно не открывать, если зовут по старому имени.
Аркадий Наумович побледнел.
— По какому старому?
Балерина посмотрела на него с неожиданной нежностью.
— Ах, Аркаша. Вы же тоже знаете. Просто вам повезло забыть аккуратнее.
Он хотел ответить, но карандаш выпал у него из пальцев и покатился по полу к пустому креслу с голубым пледом. Никто не наклонился сразу. Все смотрели, как маленький жёлтый карандаш остановился у ножки кресла, будто у какой-то невидимой границы. Софья сама не понимала, почему этот пустяк вызвал в комнате такое напряжение. Потом Элеонора Платоновна прошептала:
— Это её место.
— Чьё? — спросила Софья.
Сухово-Кобылин резко повернулся к балерине.
— Молчите, Элеонора Платоновна.
— Вы мне не прокурор.
— К счастью для вас.
— Нет, Валериан Семёнович. К несчастью для всех нас вы когда-то были именно им.
Старик побелел не старческой бледностью, а той мгновенной, опасной бледностью человека, в которого попали слишком точно. Раиса Глебовна откинулась на спинку дивана, прикрыв рот пальцами, но её глаза блестели не ужасом, а острым ожиданием, словно она давно хотела, чтобы кто-нибудь наконец произнёс это вместо неё.
И в этот момент из зимнего сада донёсся звук.
Не стук и не скрип. Скорее лёгкое шуршание листвы, хотя все кадочные растения за стеклянными дверями стояли неподвижно, а за ними начиналась ночь. Затем послышалось что-то ещё, очень тихое, почти невозможное для взрослого слуха: будто маленькая ладонь провела по стеклу с той стороны, оставив на нём след.
Сиделка у двери ахнула первой. Анфиса Лукинична быстро перекрестилась, почти незаметно, движением, которое тут же спрятала в складках передника. Сухово-Кобылин, напротив, резко выпрямился, словно хотел приказать собственному телу не реагировать. Аркадий Наумович зашептал числа, совсем тихо, под нос, возможно просто считая удары сердца. Раиса Глебовна отвернулась к камину. Только Элеонора Платоновна смотрела прямо на стеклянные двери зимнего сада и улыбалась такой грустной, усталой улыбкой, будто после долгого отсутствия услышала знакомые шаги.
Софья поднялась. Никто не остановил её. Она подошла к стеклянным дверям медленно, чувствуя за спиной неподвижные взгляды, и увидела на тёмном стекле отражение гостиной: люстру, пожилые лица, белые стены, свои собственные плечи. За отражением находились растения, кадки, влажные листья, чёрные окна. Ничего больше.
Потом она заметила след на стекле.
Он был низко, примерно на высоте детской руки. Пять тонких полос на слегка запотевшей поверхности, проведённых изнутри зимнего сада или снаружи гостиной — Софья не могла понять сразу. След уже начал исчезать, растворяясь в тепле комнаты, но на несколько секунд он оставался достаточно ясным, чтобы не быть игрой света.
— У вас в зимний сад есть отдельный вход? — спросила Софья.
Анфиса Лукинична подошла к ней, но не близко.
— Есть. Со стороны парка. Но зимой его закрывают.
— Ключ?
— У Константина Львовича. И у меня.
— Кто-то мог зайти?
— Мог, — сказала она после паузы. — Если очень хотел.
— А если не хотел?
Старшая сестра посмотрела на след, который уже почти исчез.
— Тогда его могли позвать.
Софья обернулась к постояльцам. В этот момент Верещагин вернулся в гостиную, и она увидела, как его взгляд мгновенно прошёл по комнате, по лицам, по стеклянным дверям, по ней, по Анфисе Лукиничне, по пустому креслу с голубым пледом. Он понял, что что-то произошло, раньше, чем кто-либо успел ему объяснить, и это понимание было таким быстрым, что Софья окончательно убедилась: в «Белой сирени» странности не случались впервые. Они только становились труднее скрываемыми.
— Что произошло? — спросил он.
— Кто-то был в зимнем саду, — сказала Софья.
— Это невозможно.
— След на стекле был возможен.
Верещагин подошёл, посмотрел на дверь, но к этому времени отпечаток почти исчез. Осталась только влажная мутность, которую действительно можно было принять за дыхание комнаты.
— Конденсат, — сказал он. — В старых домах часто возникают температурные перепады.
Раиса Глебовна тихо рассмеялась.
— Прекрасно, Константин Львович. У нас уже и конденсат пишет детскими пальцами.
— Никто ничего не писал, — резко сказал он.
— Пока нет, — произнесла Элеонора Платоновна.
Все посмотрели на неё. Она сидела, сложив руки на коленях, и лицо её снова стало спокойным, почти ясным.
— Сначала они просто проверяют, помнишь ли ты дверь, — сказала она. — Потом начинают называть имена.
Аркадий Наумович закрыл блокнот так осторожно, будто боялся потревожить что-то между страницами.
— Какие имена? — спросила Софья.
Элеонора Платоновна посмотрела на неё и ответила не сразу. В её глазах была усталость человека, которому надоело бояться, но который ещё не научился говорить без страха.
— Настоящие.
В этот момент часы в гостиной пробили половину восьмого, хотя, как успела заметить Софья перед ужином, они должны были отставать на десять минут. Звук был глубокий, медный, расходящийся по стенам, и от него дрогнули стёкла зимнего сада. Когда последний удар затих, где-то далеко, возможно, в коридоре второго этажа, возможно, в западном крыле, а возможно, внутри самой стены, раздался слабый детский голос, певучий и тонкий, как строка из старой считалки.
Софья не разобрала слов. Никто, кажется, не разобрал. Но все в белой гостиной услышали достаточно, чтобы перестать притворяться, будто вечер проходит обычно.
Верещагин первым пришёл в себя.
— На сегодня достаточно, — сказал он. — Всем нужно отдохнуть.
Постояльцев начали разводить по комнатам. Раису Глебовну пересадили в кресло-каталку, и она позволила это с тем видом, с каким императрицы, вероятно, позволяли нести шлейф. Аркадий Наумович долго искал карандаш, пока Софья не подняла его у пустого кресла и не протянула ему; он взял карандаш с такой осторожностью, словно вещь успела побывать не на полу, а в чужой памяти. Сухово-Кобылин прошёл мимо Софьи медленно, опираясь на трость, и задержался рядом всего на мгновение.
— Не позволяйте им сделать из вас слушательницу сказок, — сказал он негромко.
— А кем нужно быть?
— Свидетелем. Но свидетелей, Софья Андреевна, здесь не любят больше, чем призраков.
Он ушёл, не дожидаясь ответа. Элеонору Платоновну увела Анфиса Лукинична; перед выходом балерина оглянулась на пустое кресло и тихо, почти нежно сказала:
— Варенька опять не дождалась ужина.
Когда гостиная опустела, в ней остались только Софья и Верещагин. Сиделки убирали посуду в соседней комнате, за стеклом зимнего сада темнели неподвижные листья, на столе остывал чай, и весь недавний разговор уже мог бы показаться неловкой сценой, вызванной старческой тревогой, если бы не то, как директор стоял у камина, чуть опустив голову, и смотрел не на Софью, а на пустое кресло.
— Вы знали, что там будет плед? — спросила она.
— Это гостиная, Софья Андреевна. Здесь всегда есть пледы.
— Детские?
Он поднял взгляд.
— Иногда наши постояльцы привозят с собой странные вещи. Куклы, игрушки, детскую одежду, старые письма. Старость часто возвращает человека к началу.
— Чьё это кресло?
— Ничьё.
— Именно поэтому на него все смотрят?
Верещагин провёл рукой по лицу, и на мгновение его безупречная сдержанность дала трещину. Он выглядел уставшим. Не раздражённым, не испуганным, а именно уставшим так, как устают люди, годами закрывающие одну и ту же дверь, за которой кто-то каждый вечер снова начинает дышать.
— Завтра утром я покажу Вам медицинские документы, — сказал он. — Начните с них. Не с пледов, не с детских голосов и не с ассоциаций Элеоноры Платоновны.
— Вы правда думаете, что документы объяснят происходящее?
— Я думаю, что документы хотя бы не меняют показания в зависимости от освещения.
— Иногда именно документы лгут дольше всех.
