Ложь во время войны. Первый полный перевод на русский язык

Следует признать, что многие люди были сознательными и добровольными жертвами обмана. Но гораздо больше было бессознательных и искренних в своем патриотическом рвении. Теперь, обнаружив, что на них практиковалась искусно и тщательно инсценированная клевета, они испытывают негодование, которое не только помогло им самим открыть глаза, но также может побудить их заставить своих детей держать глаза открытыми, когда в следующий раз зазвучит боевая труба.

Давайте попробуем провести очень неполную и приблизительную аналогию между поведением наций и поведением отдельных личностей.

Представьте себе два больших загородных дома, в которых живут большие семьи с друзьями и родственниками. Когда члены семьи одного дома остаются в другом, дворецкому приказано открывать все письма, получаемые и отправляемые, и сообщать хозяину их содержание, подсматривать в замочную скважину и подслушивать телефон. Когда между ними разыгрывается большой матч, скажем, по крикету, волнующий весь район, отсутствующим сообщают ложные сведения об игре, чтобы заставить их поверить что их команда побеждает; при этом другую сторону обвиняют в мошенничестве и нечестной игре, распространяя скандальные слухи о главе семьи и ужасных событиях, происходящих в его доме.

Все это, конечно, очень мягко, и никаких особенных последствий не было бы, если люди повели бы себя так низко, подло, и по-хамски, кроме того что их немедленно изгнали бы из приличного общества.

Но между нациями, где последствия критичны, где судьба стран и провинций висит на волоске, затрагиваются жизни и состояния миллионов, и сама цивилизация находится под угрозой, самые честные люди искренне верят, что нет никакой глубины двуличия до которой они не могут вполне законно снизойти. Они должны это сделать. Дело не может продолжаться без помощи лжи.

Это не призыв к тому, что ложь не должна использоваться в военное время, а демонстрация того, как ложь должна использоваться в военное время. Если бы правда была сказана с самого начала, то не было бы ни причин, ни желания воевать.

Всякий, говорящий истину: "Прав ты или не прав, выиграешь ты или проиграешь, война ни при каких обстоятельствах не поможет ни тебе, ни твоей стране", очень скоро окажется в тюрьме. В военное время не лгать — это преступная небрежность, сомневаться - административно наказуемый проступок, а говорить правду - преступление.

В будущих войнах нам предстоит рассчитывать на новый и гораздо более эффективный инструмент пропаганды - государственный контроль над транслированием информации. В то время как в прошлом мы использовали слово "трансляция" символически, подразумевая усилия прессы и отдельных репортеров, в будущем мы должны использовать это слово буквально, поскольку теперь клевета может распространяться повсеместно, научно и решительно.

Многие приведенные образцы, являются международными, но некоторые - исключительно британские, так как их легче найти и исследовать; в конце концов, нас больше заботят методы наших собственных правительства и прессы, и наша собственная национальная честь, чем двуличие других правительств.

Ложь, используемая в других странах, также расследуется в тех случаях, когда удалось собрать достаточно данных. Без специального расследования на местах невозможно полностью установить пути конкретной лжи.

Когда жители одной страны поймут что жителей другой страны во время войны одурачивают так же, как и их самих, они будут скорее сочувствовать им как жертвам, чем осуждать их как преступников; потому что они поймут, что их преступление состояло только в подчинении диктату властей и принятии того, что их правительство и пресса представляли им как истину.

Охватываемый период составляет примерно четыре года войны. Интенсивность лжи снизилась после 1918 года, хотя свежие посевы появились в связи с другими нашими международными отношениями. Зло, нанесенное ложным лозунгом "Заставь Германию заплатить", продолжалось и после 1918 года и привело, особенно во Франции, к завышенным ожиданиям и последующему возмущению, когда обнаружилось, что люди, выдвигавшие этот лозунг, все время осознавали его фантастическую невозможность . Многие клеветнические истории былых войн сохранялись в течение многих лет, а некоторые сохранились и по сей день.

В разоблачениях, содержащихся на этих страницах, нет ничего сенсационного. Все упомянутые случаи хорошо известны тем, кто был у власти, менее известны тем, кто пострадал в первую очередь, и неизвестны, к сожалению, миллионам павших. И хотя освещена лишь малая часть огромного поля клеветы, этого может быть достаточно, чтобы показать, как безжалостно и систематически эксплуатировалась ничего не подозревающая невинность масс во всех странах.

Есть те, кто возражает против войны из-за ее аморальности, есть те кто боится возросшей жестокости и варварства вооружений; растет число тех, кто протестует против этого изначально безуспешного метода урегулирования международных споров из-за его глупости и бесполезности. Но нет ни одной живой души ни в одной стране, которая не была бы глубоко возмущена разжиганием её страстей, остервенением её негодования, эксплуатацией её патриотизма; когда её высшие идеалы оскверняются сокрытием, уловками, мошенничеством, ложью, хитростью и преднамеренной клеветой со стороны тех, кому её учили доверять и к кого она обязана уважать.

Никто из героев, готовых к страданиям и жертвам; никто из простолюдинов, готовых к служению и повиновению, не будет склонен слушать зов своей страны, как только он обнаружит оскверненные источники, откуда исходит этот зов, и узнает чудовищный перст клеветы, манящий его на поле боя.

I. Обязательство перед Францией

Наше быстрое вступление в европейскую войну в 1914 году было вызвано нашим обязательством Франции. Это обязательство не было известно людям; оно не было известно Парламенту; оно не было известно даже всем членам Кабинета. Более того, его существование отрицалось.

Насколько обязывающим было это моральное соглашение, скоро выяснилось. Тот факт, что этот договор не был подписан, не имеет совершенно ничего общего с обязательствами, достигнутыми в результате многолетних военных и военно-морских переговоров.

Мало того, что это называлось "долгом чести" (лорд Лэнсдаун), "соглашением" (Ллойд Джордж), "почетным ожиданием" (сэр Айра Кроу), "теснейшими переговорами и соглашениями между двумя правительствами" (г-н Остин Чемберлен), но сам лорд Грей признал, что, если бы мы не встали на сторону Франции (не говоря уже о нарушении бельгийского нейтралитета), он бы ушел в отставку.

То, что лорд Грей был вынужден делать вид, что мы “не связаны”, вызвало изумление у его самых горячих поклонников, секретность соглашения была предметом резкой критики со стороны государственных деятелей всех партий.

Во всей довоенной дипломатии не выделяется более существенного события, а простое перечисление отрицаний, уклонений и уловок трагически иллюстрирует низкий стандарт национальной чести в отношении войны, и это признают государственные деятели, чья персональная честь безупречна.

Следует помнить, что переговоры, предполагающие тесные консультации между военными и военно-морскими штабами, начались до 1906 года. Первое явное отрицание было сделано в 1911 году. Нижеследующие выдержки могут быть даны с небольшими дополнительными комментариями.

“Г-н Джоуэтт спросил Министра иностранных дел, давались ли Франции в течение срока его полномочий какие-либо обязательства, обещания или договоренности о том, что в определенных случаях британские войска будут отправлены для поддержки операций французской армии.”

Г-н МакКиннон Вуд (заместитель министра иностранных дел): “Ответ отрицательный”. (Палата общин, 8 марта 1911 года).

Сэр Э. Грей: “Прежде всего позвольте мне попытаться развеять некоторые подозрения в отношении секретности — подозрения, которыми, как мне кажется, некоторые люди мучают себя и, безусловно, беспокоят других.

Мы представили Палате секретные статьи соглашения с Францией 1904 года. Других секретных обязательств нет. Предыдущее правительство заключило это соглашение в 1904 году. Они держали эти статьи в секрете, и я думаю, всем будет очевидна причина, по которой они это делали. Публикация этих статей вызвала бы возмущение.

По моему мнению, они имели полное право держать эти статьи в секрете, потому что они не были статьями, налагающими на Палату серьезные обязательства. Я видел комментарий, сделанный на днях, после опубликования этих статей, что если правительство будет держать в секрете малое, a fortiori <Латынь - тем более>, они будут держать в секрете и большое. Это абсолютно неверно.

Могут быть причины, по которым правительству следует проводить тайные мероприятия такого рода, если они не являются делами первостепенной важности, и если они второстепенны по отношению к вопросам большой важности.

Но именно по этой причине британскому правительству не следует брать на себя тайные обязательства, обязывающие парламент выполнять военные обязательства. Было бы глупо это делать.

Ни одно британское правительство не может начать войну без поддержки общественного мнения, и те обязательства, которые действительно обязывают парламент к чему-либо подобному, содержатся в договорах или соглашениях, представленных на рассмотрение Палаты. Что касается нас, мы не заключили ни единой секретной статьи с тех пор, как вступили в должность.” (Палата общин, 17 ноября 1911 года)

Все это — тщательное и преднамеренное уклонение от сути дела.

В августе 1914 года для каждого в Великобритании не было ничего очевиднее, чем то, что наша договоренность с Францией была "тайным соглашением, обязывающим парламент к войне".

Г-н Уинстон Черчилль в меморандуме сэру Э. Грею и премьер-министру от 23 августа 1912 года писал: "Каждый, кто знает факты, должен чувствовать, что мы имеем обязательства союза без его преимуществ и, прежде всего, без его точного определения" (The World Crisis, vol.1, p.115).

В 1912 году министр иностранных дел России М. Сазонов докладывал царю:

“Англия обещала поддержать Францию на суше, направив к бельгийской границе экспедиционный корпус в 100,000 человек для отражения ожидаемого французским Генеральным штабом вторжения германской армии во Францию через Бельгию”.

Лорд Хью Сесил: ...Существует очень общее мнение, что эта страна13 связана обязательством, не договорным обязательством, а обязательством, возникающим из-за заверения, данного министерством в ходе дипломатических переговоров, направить очень большие силы для действий в Европе.

Г-н Асквит: “Я должен сказать, что это неправда”. (Палата общин, 10 марта 1913).

Сэр Уильям Байлз спросил премьер-министра, “скажет ли он, несет ли эта страна какое-либо обязательство перед Францией, и если да, то должны ли мы направить в определенных обстоятельствах вооруженные силы для действий в Европе; и если да, то каковы ограничения наших соглашений, будь то гарантия или договор с французским народом”.

Г-н Кинг спросил премьер-министра

(1) не сдерживается ли в настоящее время внешняя политика этой страны какими-либо договорами, соглашениями или обязательствами, в соответствии с которыми британские вооруженные силы в определенных случаях будут высаживаться на континент и участвовать там в военных действиях; и

(2) предлагала ли эта страна в 1905, 1908 или 1911 году Франции помощь британской армии для высадки на континенте для поддержки Франции в случае европейских военных действий”.

Г-н Асквит: Как уже неоднократно заявлялось, эта страна не несет никаких обязательств, кроме публичных и известных парламенту, которые вынуждают ее принимать участие в какой-либо войне. Другими словами, если между европейскими державами возникнет война, не будет неопубликованных соглашений, которые ограничили бы или затруднили бы свободу правительства или парламента решать, должна ли Великобритания участвовать в войне. Использование военно-морских и вооруженных сил, если правительство или парламент решат принять участие в войне, по очевидным причинам не является вопросом, о котором можно делать публичные заявления заранее. (Палата общин, 24 марта 1913).

Сэр Эдуард Грей: Я заверял Палату, а премьер-министр неоднократно заверял Палату, что если возникнет какой-либо кризис, подобный этому, мы должны предстать перед Палатой общин и иметь возможность сказать Палате, что она свободна решать, какой должна быть позиция Палаты; что у нас нет тайных обязательств, которые мы должны навязать Палате и сообщить Палате, и что, поскольку мы приняли это обязательство, перед страной лежит обязательство чести... Я полагаю, [письмо] совершенно ясно дает понять, что сказанное мною и Премьер-министром в Палате общин, было совершенно оправдано в отношении нашей свободы определять наши действия в кризисной ситуации, должны ли мы вмешиваться или должны воздерживаться. Правительство оставалось совершенно свободным, и a fortiori <Латынь - тем более> Палата общин оставалась совершенно свободной. (Палата общин, 3 августа 1914).

Тем не менее все приготовления были проведены до мельчайших деталей, о чем свидетельствует незамедлительная, тайная и хорошо организованная отправка экспедиционного корпуса.

Еще 31 января 1906 г. сэр Эдвард Грей написал нашему послу в Париже, описав разговор с г-ном Камбоном14.

“Во-первых, с тех пор, как посол поговорил со мной, был достигнут значительный прогресс. Наши военные и военно-морские власти поддерживали связь с французами, и я полагал, что все приготовления были готовы, так что, если возникнет кризис, не нужно будет терять время на организацию формальных соглашений”.

Лорд Грей пишет в своей книге Двадцать пять лет (опубликована в 1925 году) о своем заявлении в августе 1914:

“У читателя, рассматривающего переговоры с Камбоном в 1906 году, создается впечатление, что консультации вели не только британские и французские военные, но и флотов. Однако военно-морские консультации были установлены на удовлетворяющем Франции уровне в 1905 году, до прихода к власти Либерального правительства. Новый шаг, предпринятый нами в январе 1906 года, заключался в санкционировании военных переговоров на том же уровне что и военно-морских.

Было сочтено необходимым дать понять Палате, что ее свобода принятия решений не ограничивается какими-либо обязательствами, заключенными ранее без ее ведома. Какие бы обязательства не были даны Франции, они вытекали из того, что должны были чувствовать те, кто приветствовал, одобрял и поддерживал англо-французскую дружбу, открытую и известную всем.

В этой связи нечего было раскрывать, кроме обязательства о северном и западном побережьях Франции, принятого несколькими часами ранее, и переписки с Камбоном в 1912 году, - письма, в котором прямо указывалось, что договоренности не было.

Одной из вещей, которая существенно способствовала единодушию в стране (в начале войны), было то что Кабинет смог предстать перед Парламентом и заявить, что они не заключали тайного соглашения за их спинами.

Виконт Грей, получая звание Почетного гражданина Глазго 4 января 1921 года. (The Times)

Его постоянное повторение этого заверения является лучшим доказательством его естественного и очевидного сомнения в том, что это правда. Но спустя годы он продолжает попытки самооправдания в своей книге Двадцать пять лет. Излагая соображения, которые он учитывал до начала войны:

(3) Что, если война начнется, интересы Британии потребуют, чтобы мы не оставались в стороне, пока Франция сражается в одиночку на западе, а должны поддержать ее. Я осознавал сомнительность того, что кабинет, парламент и страна воспримут эту точку зрения в начале войны, и в течение всей этой недели я имел в виду вероятное развитие событий, при котором мы не решимся в критический момент поддержать Францию. В этом случае мне пришлось бы уйти в отставку...

(4) Четкое убеждение, что нельзя давать никаких обещаний, и даже никаких никаких надежд Франции и России, если есть сомнения что эта страна их выполнит. Я видел одну опасность… Она заключалась в том, что Франция и Россия могут столкнуться с испытанием войной с Германией, полагаясь на нашу поддержку; что этой поддержки может и не быть, и что когда будет уже слишком поздно, они могут возложить на нас ответственность за их втягивание в гибельную войну. Конечно, я мог бы уйти в отставку, если бы дал им надежду, которую Кабинет министров и Парламент не санкционируют. Но какая польза от моей отставки для их судеб?

Процитировав вопросы Кинга и Байлса от 11 июня 1914 года, он говорит:

"Данный ответ абсолютно верен. Критика, которой он подвергается, заключается в том, что он не отвечает на поставленный передо мной вопрос. Это неоспоримо. Парламент имеет безоговорочное право знать о любых соглашениях или договоренностях, которые обязывают страну действовать или ограничивают ее свободу. Но этого нельзя сказать о военных и военно-морских мерах на случай возможных непредвиденных обстоятельств. Пока правительства вынуждены рассматривать возможность войны, они вынуждены принимать меры предосторожности, цель которых была бы подорвана, если бы они были обнародованы... Если бы вопрос был поставлен, я должен был бы отказаться ответить на него и привести эти причины в оправдание моих действий. Прошлогодние вопросы о военных договоренностях с Францией были отложены премьер-министром с аналогичным ответом.

Ни франко-британские военные, ни англо-русские военно-морские переговоры не ставили под угрозу свободу этой страны, но последние были менее тесными и важными, чем первые. Поэтому я имел полное право сказать, что заверения Премьер-министра, остаются в силе. Не было сделано ничего, что могло бы их ослабить, и именно это заверение Парламент был вправе получить. Политические обязательства не должны быть тайными; военно-морские или военные приготовления к непредвиденным обстоятельствам войны необходимы, но обязаны храниться в секрете. В этих случаях были предприняты меры для обеспечения того, чтобы такие приготовления не влекли за собой никаких политической обязательств.

В недавно опубликованном официальном меморандуме от сэра Айра Кроу сэру Эдварду Грею от 31 июля 1914 года, говорится:

“Утверждение об отсутствии письменных обязательств, связывающих нас с Францией, абсолютно верно. Договорных обязательств нет. Но Антанта была создана, укреплена, испытана и оправдана верой в то, что ковалась моральная связь. Вся Антанта не может иметь никакого значения, если она не означает, что в справедливой войне Англия поддержит своих друзей. Это благородное намерение состоялось. Мы не можем отказаться от него, не подвергнув наше доброе имя безжалостной критике.

Осмелюсь думать, что утверждение о том, что Англия ни при каких обстоятельствах не может начать войну, не соответствует действительности и что всякое его одобрение было бы политическим самоубийством”.

Это простая, основанная на здравом смысле официальная точка зрения была известна сэру Э. Грею. Настаивать на том, что парламент свободен, потому что "благородное намерение" не было зафиксировано в письменной форме, было прискорбной уловкой.

Лорд Лансдаун в Палате лордов 6 августа 1914 года после ссылки на "Договорные и другие обязательства, которые не менее нерушимы, поскольку они не закреплены в подписанных и скрепленных печатью документах", сказал:

“Под одну категорию подпадает наш договор и обязательства перед Бельгией... К другой категории относятся наши обязательства перед Францией - долг чести, выросший вследствие тесной близости, объединившей две нации за последние нескольких лет”.

Идея о том, что Парламент был свободен и с ним проводились консультации 3 августа, также несостоятельна и фиктивна, поскольку уже 2 августа правительство гарантировало морскую защиту французского побережья и судоходства. В любом случае Парламент не был свободен от уже возложенных на себя обязательств, но это сделало "консультацию" и парламентское одобрение абсолютным фарсом.

Как писала “The Times” 5 августа, этой гарантией Великобритания "определенно встала на сторону Франции"; а г-н Камбон, французский посол, в беседе с г-ном Рекули сказал: "Великая страна не может вести войну вполсилы. Как только принято решение воевать на море, она неминуемо обязана воевать и на суше". (Les Heures tragique d'avant Guerre, p.55)

Можно привести мнение прессы об этом обязательстве:

Возьмем еще один памятный каждому пример, а именно договор о сотрудничестве военных штабов Великобритании и Франции перед войной. Только накануне военных действий Палата общин узнала о характере этого договора.

Тогда сэр Эдвард Грей объяснил, что Великобритания не обязывалась гарантировать военную помощь Франции. Договора не было. Не было обсуждения. Таким образом, Великобритания была вольна оказать помощь или отказать в ней, и тем не менее, хотя формального договора и не было, мы были связаны всеми представлениями о чести, и национальная совесть инстинктивно чувствовала это, однако лишь вторжение в Бельгию убедило колеблющихся и сомневающихся.

Эта ситуация возникла в результате тайной дипломатии, и нельзя допустить его повторения по той же причине. Ибо мы не можем представить себе ничего более опасного, чем для правительства взять на себя обязательства чести, пусть и неофициальные, а затем не провести адекватной военной подготовки на том сновании, что официальный договор не был заключен. (“Daily Telegraph”, сентябрь 1917 года).

Лорд Холдейн в своей книге Before the war откровенно признает чем он занимался в 1906 году. Он говорит что проблема, возникшая перед ним в 1906 году была "как мобилизовать и сосредоточить в месте сбора напротив бельгийской границы”, британский экспедиционный корпус численностью 160,000 человек.

Г-н Ллойд Джордж (говоря о начале войны): У нас была договоренность с Францией о том что, если она будет неспровоцированно атакована, Соединенное Королевство ей поможет.

г-н Хогге: Мы этого не знали!

г-н Ллойд Джордж. Если Франция неспровоцированно атакована.

Достопочтенный Член Палаты: Это новость.

Г-н Ллойд Джордж: Не было соглашения о том, какие силы мы должны задействовать... Какие бы соглашения мы ни заключали, я думаю, история покажет, что мы более чем сдержали свое слово.

(Палата общин, 7 августа 1918 года).

Таким образом, несмотря на заверения лорда Грея о свободе Парламента, становится ясно: если бы Парламент выбрал другой путь, Великобритания нарушила бы свое обещание Франции.

Можно привести некоторые иностранные мнения:

В Палате депутатов Франции 3 сентября 1919 года г-н Франклин-Буйон, критикуя предложенный в 1919 году Тройственный союз, между французским, британским и американским правительствами, заявил, что Франция была лучше защищена англо-французским соглашением 1912 года, "которое гарантировало нам поддержку шести дивизий", и — после того, как г-н Тардьё перебил его, — согласились с тем, что в "тексте" соглашения не было указано шесть дивизий, но что штабное сотрудничество "заранее подготовило все для мобилизации и немедленной отправки шести дивизий".

В апреле 1913 года г-н Сазонов докладывал царю:

"Грей без колебаний заявил, что в случае возникновения обсуждаемых условий Англия поставит на кон все, чтобы нанести самый серьезный удар германской мощи... Исходя из этого, Грей, на собственной инициативе, подтвердил то, что я уже знал от Пуанкаре, - существование соглашения между Францией и Великобританией, по которому Англия обязывалась в случае войны с Германией не только прийти на помощь Франции на море, но и высадить десант на континенте”.

“Предполагалось вмешательство Англии в войну. С Англией существовала военная договоренность, которую нельзя было разглашать, так как она носила секретный характер. Мы опирались на шесть английских дивизий и на участие бельгийцев”. (Маршал Жоффр перед Парижской комиссией, 5 июля 1919)

Сравнение последовательных планов кампании Французского Генерального штаба позволяет нам определить точный момент, когда сотрудничество а Англией, вследствие этих обещаний, стало частью нашей военной стратегии. План 16 не допускал этого; План 16А, разработанный в сентябре 1911 г., учитывает присутствие Английской Армии на нашем левом фланге. Военный министр Мессими сказал:

Наши беседы с генералом Вильсоном, представляющим британский генеральный штаб в Агадирском кризисе, дали нам уверенность в английском вмешательстве в случае конфликта. Представитель британского генерального штаба обещал помощь в 100,000 человек, но с условием, что они должны высадиться во Франции, поскольку, как он утверждал, высадка в Антверпене займет гораздо больше времени. (La Victorie by Fabre Luce).