Застывший свет

- Этого достаточно.

- Нет. - Кадр поднял палец. - Этого достаточно, чтобы не спать. Недостаточно, чтобы идти к Серпееву.

Корнилов надел пальто. Кадр снял с полки небольшую коробку, протянул.

- Возьми. Там оттиск с первого негатива - портрет, что я снял ещё ночью. Елизавета, семейный снимок с деловых бумаг. Нашёл в бумагах, которые Агафья отдала - помнишь, говорила, что убирала флигель до пожара?

- Агафья не говорила, что убирала флигель.

Кадр прищурился.

- Вот как. А мне сказала - когда я попросил её принести воды и она разговорилась. Между прочим, добровольно. - Он пожал плечами. - Ключница убирала флигель утром семнадцатого. В тот день, когда принесла керосин. По её словам, пластинки тогда уже лежали на столе. Но аппарат стоял на другом месте - у окна, а не у стола.

Корнилов остановился.

- У окна?

- У окна. Накануне пожара кто-то переставил аппарат к столу.

- Сама Елизавета.

- Может, сама. Может, нет.

Корнилов взял коробку. Кадр протянул её, глядя выжидающе.

- Снимок посмотри при хорошем свете. - Кадр кивнул на коробку. - Там Елизавета на фоне рабочего стола. Молодая совсем. Но вот что интересное: за её плечом на полке стоят два аппарата. Один - тот самый, что нашли на столе после пожара. А второй - я его во флигеле не видел. Ни до, ни после.

Корнилов открыл коробку. Оттиск был контрастный, чёткий: Елизавета сидела вполоборота, смотрела не в объектив, а куда-то в сторону. Лицо серьёзное. За её плечом - полка с книгами, реторта, два аппарата. Один - знакомый по обломкам на пепелище. Второй - другой конструкции, меньше, с более коротким мехом.

- Дорогой? - спросил он.

- Очень. Немецкий. Таких в Москве - раз-два и обчёлся.

Корнилов закрыл коробку.

Второй аппарат. В пепелище его нет. Унести из горящего флигеля что-то мог только тот, кто был там в момент пожара или сразу после. До того, как пожарные позволили войти.

- Завтра утром мне нужен список всех, кто входил во флигель между пожаром и утренним осмотром полиции, - сказал Корнилов. - Твои снимки пепелища охватывают весь пол?

- Весь. Я старался.

- Покажи, где стоял второй аппарат. По снимку.

Кадр достал из папки несколько отпечатков. Они склонились над ними. Полка - у северной стены. Остатки полки - обугленные доски, металлические скобы. Но на полу под ней, где должны были лежать обломки, - только зола. Скобы одни.

- Его сняли, - сказал Корнилов.

- Или Елизавета унесла сама.

- Куда унесла?

Кадр пожал плечами.

- Вот это и есть вопрос, - сказал он негромко.

Корнилов взял оттиск и коробку. Попрощался кивком. Вышел на Мясницкую. Мороз за вечер окреп. Вдали бубенцы конки - редкие, уже затихающие. От перекрёстка несло навозом и дымом сырых дров. Корнилов пошёл пешком, правая рука в кармане нащупывала углы коробки.

Человек в шинели. Аппарат, которого нет. Агафья, убиравшая флигель утром семнадцатого. Три недели назад Елизавета приходила в фотографический отдел одна - и кто-то ждал снаружи.

Тот, кто взял аппарат, знал, что именно на нём было снято. Знал Елизавету не понаслышке.

Корнилов шёл. Коробка в кармане. Углы коробки острые.

Глава 4. Тайные негативы

Глава 4. Тайные негативы

Кадр разложил снимки прямо на полу.

Не на столе, не на полке - на полу, выстроив их в три ряда по шесть штук. Встал над ними на одной ноге, опираясь на костыль, и долго молча смотрел сверху вниз.

- Восемнадцать штук, - сказал он, когда Корнилов вошёл. - Из тридцати двух. Остальные - в золе. Я полночи убил на эти восемнадцать.

- Тебе заплатят.

- Мне неинтересны деньги. - Кадр покосился. - Мне интересно, что она снимала.

Корнилов снял пальто. Повесил на крюк у двери, где уже висел кадровский тулуп - тяжёлый, дублёный, с запахом лошади. Печь гудела с ночи, железная дверца постукивала от тяги. Корнилов переступил порог и тут же закашлялся - сероводородом ударило сильнее обычного. Присел на корточки над снимками.

Первый ряд - портреты. Мужчины и женщины, явно не семейные: позы свободные, без той скованности, с которой москвичи садятся перед объективом в ателье. Женщина в меховой накидке - накидка сдвинута с плеча, рука лежит на колене свободно, уголки рта опущены. Усталость. Художник - кисть зажата в пальцах, так и не выпустил, пока его снимали, - снят у окна, на фоне холста. Ещё один - пожилой, в потёртом сюртуке, трубка в зубах, уголки губ чуть подняты.

- Богема, - сказал Кадр. - Художники, литераторы. Снимала, судя по всему, у них дома - видишь, за спиной у каждого своя обстановка. Не студия.

- Значит, они её знали.

- Или впустили незнакомую барышню с аппаратом. - Кадр пожал плечами. - Богема впускает всех.

Второй ряд был другим. Те же типы - мужчины, женщины, - но снятые иначе. Не у окна и не в кресле. В полутьме, при свече или лампе - тени резкие, лица выхвачены из темноты. Несколько снимков - явно на улице, ночью, с длинной выдержкой: фигуры слегка смазаны, фонарный столб позади чёткий, человек перед ним - будто призрак.

- Это она снимала тайно? - спросил Корнилов.

- Некоторые - точно. Вот смотри. - Кадр ткнул костылём в один из снимков, не касаясь. - Человек смотрит не в объектив. Не знал, что его снимают. А вот этот - смотрит прямо, но его застали врасплох. И выдержка короткая - видишь, резкость хорошая, хотя свет слабый. Она использовала магний.

- В помещении?

- В помещении. Вспышка, дым, грохот - и готово. Либо они привыкли, либо не успели понять, что случилось.

Корнилов поднял один снимок. Мужчина лет пятидесяти за столом, заваленным бумагами. Лицо умное, жёсткое. На столе - бутылка, стакан. Мужчина смотрел правее объектива - знал, где стоит Елизавета, и намеренно не смотрел туда.

- Кто это?

- Без понятия. - Кадр присел рядом, опираясь на костыль. - Но бумаги на столе - видишь? Там что-то написано. Я под лупой смотрел - не разобрать. Но бумаги официальные. Гербовые, кажется.

Корнилов отложил снимок. Взял следующий. Снова незнакомое лицо. И ещё одно. Елизавета знала, где встать, чтобы не попасть в отражение, - это видно по углу каждого снимка. Навык.

- Третий ряд, - сказал Кадр. Голос у него стал другим.

Корнилов передвинулся.

Третий ряд был меньше - всего четыре снимка. Первый: стена. Обычная оштукатуренная стена, на ней - рисунок. Корнилов взял снимок, поднёс ближе. Круг, разделённый на четыре части, в каждой - символ. Не буквы. Что-то похожее на алхимические знаки.

- Ты знаешь, что это? - спросил он.

- Нет. - Кадр потёр ухо. - Но так не рисуют просто так. Это не декор. Это - знак для тех, кто понимает.

Второй снимок - та же стена, другой угол. Теперь видно: помещение с низким потолком. Свечи. Несколько фигур спиной к объективу - стоят полукругом. Лиц не видно. Руки опущены, никто не жестикулирует. Кто-то ведёт, остальные слушают.

- Обряд? - сказал Корнилов.

- Или собрание. - Кадр взял снимок, поднёс к лампе. - Одеты обычно. Сюртуки, один в рясе - вон, видишь, край рясы справа. Не простолюдины. И не актёры - позы не театральные.

Третий снимок: та же комната, теперь крупнее - стол в центре, на столе что-то лежит. Не разобрать что. Возможно, книга. Возможно, бумаги.

Четвёртый снимок Корнилов взял последним.

Он был смазан - длинная выдержка, кто-то двигался. Но в левом углу, чётко - лицо. Мужчина смотрел прямо в объектив. Взгляд прямой, упрямый. Складка у рта - горизонтальная. Лицо незнакомое.

- Этот знает, что его снимают, - сказал Корнилов.

- Или узнал в последний момент. - Кадр помолчал. - Знаешь, что мне в этом не нравится?

- Говори.

- Три первых снимка из третьего ряда она, судя по всему, проявляла сама. Видишь - плотность эмульсии другая, проявитель другой концентрации. Я бы так не сделал, но у неё своя рука была. А вот четвёртый - проявлен иначе. Как первые два ряда. То есть либо она изменила технику, либо четвёртый снимок проявлял кто-то другой.

Корнилов поднял четвёртый снимок, посмотрел на просвет.

- Ещё раз: три первых из ряда - она проявляла сама?

- Три первых из третьего ряда - да. Берегла. Не хотела, чтобы видел кто-то посторонний. - Кадр побарабанил пальцами по костылю. - У неё в лаборатории было отдельное место для таких пластинок - я нашёл остатки упаковки. Чёрная бумага, обёрнута вдвойне. Это не небрежность. Это - намеренное хранение.

- А четвёртый?

- Четвёртый либо случайно попал в общую партию, либо кто-то специально его туда подложил.

Корнилов опустил снимок. Встал. Прошёлся до окна - ставни закрыты, сквозь щель тянуло морозом и печным дымом с улицы. Часы на полке тикали. В лаборатории не было ничего лишнего - только тиканье, запах проявителя и восемнадцать снимков на полу.

- Ты сказал, из тридцати двух удалось восстановить восемнадцать. Остальные - в золе.

- Да.

- Откуда тридцать две?

Кадр поскрёб затылок.

- Я нашёл их в разных местах. Часть - в тайнике, который ты не видел. У северной стены, под половицей. Там не всё сгорело - пол там толстый был, дубовый. Пластинки лежали в жестяной коробке. Коробка деформировалась, но часть пластинок выжила.

- Ты нашёл тайник. - Корнилов повернулся. - И не сказал мне вчера.

- Вчера я ещё не знал, что там. - Кадр возился с застёжкой папки, пальцы работали ровно. - Я ночь потратил на проявку. Теперь знаю.

- Городовой видел, как ты нашёл тайник?

- Нет. Городовой в тот момент ходил греться к воротам. - Пауза. - Я специально подождал.

Корнилов смотрел на него несколько секунд. Застёжка щёлкнула. Кадр поднял папку, проверил тесьму.

- Хорошо, - сказал Корнилов наконец.

- Я знал, что ты скажешь «хорошо», - ответил Кадр. - Ты всегда говоришь «хорошо», когда я делаю что-то не вполне законное.

- Потому что ты делаешь это умело.

- Это единственный критерий, которым ты пользуешься.

- Есть и второй: результат.

Кадр усмехнулся - коротко, без веселья.

- Тогда смотри на результат. - Он кивнул на четыре снимка третьего ряда. - Елизавета снимала что-то, что тщательно прятала. Три пластинки она проявляла сама - значит, не доверяла никому. Четвёртый - чужой или подброшенный. В тайнике под полом. Это не любительское увлечение и не художественные эксперименты.

- Это доказательства.

- Или приговор.

Корнилов подобрал четыре снимка третьего ряда, завернул в чёрную бумагу.

- Мне нужно найти это помещение. Со стеной и символами.

- Ищи. Москва большая. - Кадр начал собирать остальные снимки в папку. - Но я бы начал не с помещения.

- С чего?

- С рясы. - Кадр закрыл папку. - На втором снимке - край рясы. Правый угол. Если это не декорация и не маскарад - там был священник. А священники в Москве наперечёт. Тем более такие, что ходят на ночные собрания с алхимическими символами на стенах.

Корнилов надел пальто. Взял свёрток со снимками.

- Оригиналы у тебя, - сказал он. - Никому.

- Само собой. - Кадр проводил его до двери. - Лёш. Один вопрос.

- Да.

- Она знала, что рискует?

Корнилов взялся за ручку двери.

- Те, кто прячет пластинки под половицу и проявляет их в одиночку, - знают.

Он вышел. На Мясницкой было светло и людно - утро раскочегарилось, извозчики переругивались у перекрёстка, из пекарни напротив несло горячим хлебом. Корнилов на секунду остановился. Огляделся - без цели, по привычке. Пошёл дальше. В голове крутилось одно: ряса. Чёрный край рясы в правом нижнем углу снимка. В Москве немного людей, что ходят ночью на такие собрания и остаются в рясе. Священник, которому не нужно прятаться, - это либо очень важный человек, либо очень опасный. Корнилов шёл и думал: скорее всего, и то и другое сразу.

Глава 5. Студент и сарай

Глава 5. Студент и сарай

Пётр Серпеев оказался в конюшне. Конюх Степан, завидев Корнилова, указал молча на боковую дверь и отвернулся. Дверь была приоткрыта - сквозь щель тянуло навозом, сеном и табачным дымом.

Корнилов вошёл.

Студент сидел на перевёрнутом ведре у стойла и курил дешёвую папиросу - из тех, что продают в бумажных пачках по копейке. Лошадь в стойле жевала сено и не обращала на него никакого внимания. Пётр был лет двадцати двух, темноволосый, с жёсткой складкой у рта - отцовской. Китель студенческий, но без пуговиц на двух петлях. Сапоги грязные.

- Вы из полиции, - сказал Пётр.

- Нет.

- Тогда из охранки.

- Тоже нет. - Корнилов закрыл дверь, встал у косяка. - Корнилов. Частный дознаватель. Нанят вашим дедом.

Пётр затянулся и выпустил дым в сторону лошади. Та фыркнула.

- Дедом. - Он усмехнулся коротко. - Значит, работаете на него. Значит, можете идти.

- Могу. - Корнилов не двинулся с места. - Но тогда вы не узнаете, что я нашёл во флигеле.

Пауза. Пётр снова затянулся. Лошадь переступила.

- Что вы нашли?

- Снимки.

Ничего не дрогнуло в лице студента. Только папироса замерла на полсекунды.

- Снимки у дознавателей обычно конфискуют.

- Обычно. Я необычный.

Пётр поднял глаза. Смотрел пристально, не мигая.

- Что за снимки?

- Вот это меня и интересует, - сказал Корнилов. - Вы знали, чем занималась Елизавета Ивановна в последние месяцы?

- Фотографией.

- Подробнее.

Пётр бросил окурок в навоз, придавил сапогом.

- Снимала людей. Много. Подряд всех - художников, студентов, всяких. Говорила: «Москва умирает, хочу сохранить лица». - Он встал, перекинул ногу через ведро. - Романтические глупости.

- А про другие снимки не рассказывала?

- Какие другие?

Корнилов смотрел на него ровно.

- Ночные. В закрытых помещениях. С людьми, которые не знали, что их снимают.

- Нет.

- Не рассказывала или вы не спрашивали?

- Не спрашивал. У Лизы были свои дела, у меня - свои. - Он отошёл к стойлу, потрепал лошадь по морде. Лошадь мотнула головой. - Мы жили в одном доме, но это не значит, что разговаривали.

- С дедом тоже не разговаривали?

Рука на морде лошади остановилась.

- С дедом я вообще не разговариваю. Если вы это имеете в виду.

- Почему?

Пётр обернулся. Желваки на скулах заходили. Голос он сдержал ровный.

- Потому что я знаю, что он такое. И он знает, что я знаю. И нам обоим так удобнее.

- Что он «такое»?

- Пережиток, - отрезал Пётр. - Человек из прошлого века. Буквально. - Он пнул ведро ногой - оно покатилось к стене, звякнуло о доски. - Ему принадлежат две фабрики в Подмосковье. Знаете, как он обращается с рабочими? Я был там. Видел.

- Это не убийство.

- Нет. Убийство - другое.

Пётр замолчал. Прикусил угол рта.

- Что вы имеете в виду? - спросил Корнилов негромко.

- Ничего. Оговорился.

- Вы не из тех, кто оговаривается.

Студент молчал. За стеной конюшни скрипнула калитка - кто-то вошёл во двор. Пётр покосился на дверь.

- У меня нет времени.

- Найдите.

- Послушайте. - Пётр повернулся к нему резко. - Вы наняты дедом. Дед хочет «сохранить честь семьи». Это значит - замять всё, что можно замять. Я не собираюсь помогать ему в этом через вас.

- Я спросил о Елизавете Ивановне, - сказал Корнилов. - Не о деде.

Пауза была длиннее предыдущих.

- Лиза была умнее всех нас, - сказал Пётр, уже тише. - Умнее деда, умнее меня. Она видела, что происходит, и не молчала. В отличие от некоторых. - Последние слова он проговорил в сторону. - Что ещё вы хотите знать?

- Есть ли у неё знакомые из духовного звания?

Пётр посмотрел на него - с недоумением, затем с насторожённостью.

- Из каких?

- Священники. Монахи. Странствующие старцы.

- Откуда мне знать всех её знакомых.

- И всё же.

Студент подумал, поджав губы.

- Был один. Я не знаю его имени. Лиза называла его «отец такой-то», я не запомнил. Приходил раза три, осенью. Дед его принимал - не Лиза.

- Опишите.

- Пожилой. Борода седая, ухоженная. Глаза светлые, смотрит холодно, оценивающе. - Пётр остановился. - Будто он всё уже про тебя решил, а ты ещё нет.

- Он приходил к деду по делу?

- Дед всех принимает по делу.

- А Елизавета его знала?

- Кивала при встрече. Не больше. - Пётр пожал плечами. - Но один раз я видел, как она смотрела ему вслед. Долго. Я тогда подумал - интересно ей.

«Интересно. Или важно». Корнилов не сказал этого вслух. Вместо этого:

- Можно посмотреть сарай?

Пётр прищурился.

- Зачем?

- Хочу знать, что хранила Елизавета Ивановна вне флигеля.

- Она не хранила ничего в сарае. - Быстро. Слишком быстро.

Корнилов посмотрел на него.

- Тогда вы не против, если я загляну.

Студент не ответил. Он стоял, не двигаясь - руки в карманах, лицо закрытое. Лошадь за спиной переступала в стойле. Прошло три секунды. Пять.

- Идите, - сказал Пётр.

Сарай стоял в глубине двора, у кирпичной стены. Замок на двери был новый. Корнилов оглянулся. Пётр вышел из конюшни и стоял в десяти шагах, с видом человека, который хочет уйти, но не уходит.

- Ключ у вас?

Пётр достал из кармана, бросил - точно, без предупреждения. Металл звякнул о перчатку. Корнилов поймал, открыл замок.

В сарае пахло сырым деревом, ружейным маслом и ещё чем-то - кислым, резким. Типографской краской - въевшейся в доски, застарелой. Корнилов постоял у порога, пока глаза привыкали к полутьме. Сани в углу. Ящики с инструментом. Старая упряжь на крюке. У северной стены, накрытые рогожей, - несколько стоп бумаги.

Он приподнял рогожу. Из-под неё пахнуло острее - свежий оттиск.

Листовки. Плотная стопка, полсотни штук. Отпечатаны на ручном станке - буквы неровные, местами смазаны. Заголовок сверху: «Рабочим Москвы». Подписи нет. Корнилов прочёл первый абзац - этого хватило. Язык прямой, без книжного излишества - кто-то умел писать так, чтобы читали вслух в трактире.

Он опустил рогожу. Повернулся.

Пётр стоял в дверях.

- И давно? - спросил Корнилов.

- Что «давно»?

- Листовки.

Пётр прислонился плечом к косяку.

- С октября.

- Вы один или есть ещё?

- Есть.

- Из студентов?

- Разные, - процедил Пётр. - Не только студенты.

Корнилов кивнул.

- Елизавета Ивановна знала?

- Знала. - Пётр смотрел на него прямо, в лице сквозила усталость. - И что теперь?

- Ничего, - сказал Корнилов. - Я не из охранки. Я ищу, кто убил вашу сестру.

- Убил, - повторил Пётр. - Значит, вы не верите в лампу.

- Нет.

Студент замолчал. Веко дрогнуло, и лицо медленно расслабилось, утратив то напряжение, что держалось последние полчаса.

- Дед, - сказал он наконец. - Это дед.

- На чём основано?

- Он такой человек.

- Этого мало.

- Я знаю, что мало. - Пётр ударил кулаком по косяку - несильно. - Лиза что-то нашла на него. Я не знаю что. Она не говорила - говорила, что опасно. А потом…

Он не закончил.

- Когда вы с ней говорили последний раз? - спросил Корнилов.

- Шестнадцатого. За два дня. Мы поспорили. Я хотел, чтобы она уехала. Она не хотела. Говорила: «Я не уеду, пока не закончу».

- Что не закончит?

- Не сказала.

Корнилов вышел из сарая. Навесил замок - незапертый, просто накинул душку. Вернул ключ Петру. Тот взял его, сжал в кулаке, не убирая.

- Вы скажете деду? - спросил студент.

- Про листовки?

- Да.

- Нет.

Пётр хмуро посмотрел на него - изучающе.

- Этот священник, - сказал Корнилов. - Он приходил издалека или жил где-то по соседству?

- Издалека. Пешком - без экипажа. Дед его провожал сам, без лакея.

- Приходил в одно время?

- По утрам, кажется. Да - по утрам. Я видел его, когда шёл на занятия.

Корнилов застегнул пальто.

- Если вспомните имя - пришлите записку. - Он протянул карточку с адресом на Сретенке. - Через посыльного.

Пётр посмотрел на карточку.

- А если не вспомню?

- Тогда не присылайте.

Он пошёл к воротам. У калитки - не останавливаясь, через плечо:

- Пётр Иванович. Листовки перепрячьте. Не в сарай - в сарай уже заходили без вас.

За спиной - секунда тишины, потом торопливые шаги по снегу к сараю.

Корнилов вышел на Покровку.

Студент-революционер с нелегальной литературой и ненавистью к деду. Мотив у него есть - но не тот. Таким убивают на баррикаде, не в ночи с керосином. Пётр знал, что Елизавета что-то нашла на князя, но что именно - не знал. Или говорил, что не знал. Разницы пока нет: оба они в этом деле пока бродили в потёмках.

Священник приходил по утрам. Пешком. Без экипажа. В Москве немного приходских священников, которых князь Серпеев провожает сам, без лакея.

Корнилов свернул на Мясницкую. Нужно было навестить Кадра - и взять церковный справочник. Такие издавались ежегодно: все московские приходы, все настоятели, все священнослужители. Страниц четыреста убористой печати - и где-то среди них одно нужное имя.

Глава 6. Кокотка, которая боится

Глава 6. Кокотка, которая боится

Церковный справочник оказался бесполезным.

– Здесь перечислены все московские приходы, – сказал он, – все настоятели, все дьяконы, все псаломщики и один звонарь, который почему-то удостоился отдельной строки. Но странствующих старцев нет. Потому что странствующие старцы – они на то и странствующие.

– Дай сюда.

Корнилов взял справочник. Пролистал треть – методично, не торопясь. Кадр в это время возился у полки, переставляя склянки с реактивами без всякой видимой цели.

– Лёш. Можно я скажу умную вещь?

– Попробуй.

– Священник, который приходит к князю без экипажа и без лакея – это либо очень бедный, либо очень тайный. Бедных священников в Москве хватает, но их дед Серпеев сам бы не провожал. Значит, тайный. А тайных в справочнике не пишут.

Корнилов закрыл справочник. Положил на полку.

– Это я и без тебя понял.

– Тогда зачем двадцать минут листал?

– На всякий случай. Вдруг ошибся.

Кадр ухмыльнулся, довольный.

– Значит, нужен другой путь к рясе.

– Нужен другой путь к снимкам. – Корнилов взял папку с отпечатками первого ряда – богема. – Я знаю лица. Мне нужны имена. Из имён – адреса. Из адресов – кто знал Елизавету достаточно близко, чтобы она снимала их дома.

Кадр поправил очки – он надевал их только при работе, в остальное время держал в кармане, как заначку.

– Художников я знаю. Или почти знаю. – Он взял один отпечаток, поднёс к лампе. – Вот этот – с кистью. Если не ошибаюсь, Николай Прохоров, пишет в мастерской на Арбате. Я его снимал года три назад для журнала «Нива». Он тогда ещё был в бороде.

– Теперь без?

– Теперь с эспаньолкой. – Кадр отложил снимок. – Остальных не узнаю. Но есть человек, который узнает.

– Кто?

– Варвара Степановна Рогова. – Кадр произнёс это с особенной интонацией, как называют погоду. – Живёт в Хитровском переулке, дом три. Я её фотографировал года два назад – она тогда пробовалась в опереточную труппу. Не взяли. Осталась при другом занятии.

– Она знала Елизавету?

– Не знаю. Но она знает всех в московской богеме. Потому что богема – её клиенты. – Кадр снял очки, убрал в карман. – Я бы сам сходил, но она меня не жалует. Говорит, что я снял её некрасиво. А я снял честно, что одно и то же.

Корнилов взял папку со снимками. Поднялся.

– Ты идёшь.

– Не жалует – это мягко.

– Зато она жалует деньги. – Корнилов застегнул пальто. – И ты умеешь разговаривать с женщинами.

– Это правда, – согласился Кадр без ложной скромности. – Хорошо. Но за щами с мозгами – это уже твоя очередь.

На Хитровку они добрались к вечеру. Сани брать не стали – переулок был слишком узким, да и незачем светиться. Шли пешком по Солянке, потом свернули в переулок, где фонарей не было. Кадр шёл справа. У него выработалась особая походка: чуть вперевалку, но быстро.

– Ты бывал здесь раньше? – спросил Корнилов.

– В цирке платили мало, – ответил Кадр. – Приходилось искать заработок. – Он помолчал. – Это было давно. Теперь здесь хуже.

Дом номер три был деревянным – в два этажа, с просевшим крыльцом. Из-за двери на первом этаже слышались голоса – женский и мужской, оба усталые, без интонаций. Потом мужской замолчал. Потом хлопнула внутренняя дверь.

Кадр постучал особым образом – четыре удара с паузой посередине.

Открыла не Варвара. Открыла девочка лет двенадцати в большом платке, завязанном поверх пальто. Посмотрела на Кадра, потом на Корнилова, потом снова на Кадра.

– Тётя Варя занята.

– Мы подождём, – сказал Кадр. – Скажи, что Аркадий Кадомцев пришёл. Она знает.

Девочка захлопнула дверь. Из-за неё снова голоса – теперь женский один, что-то короткое и резкое. Потом шаги.

Варвара открыла сама. Лет тридцати пяти, не меньше. Скулы широкие, брови прямые – лицо, которое запоминают не сразу, но потом не путают. Тёмные волосы убраны наспех – одна прядь выбилась. Тёплый платок на плечах поверх домашнего платья. Родинка под левым глазом – в форме запятой.