Застывший свет

Кир Мален

Застывший свет

Глава 1. Пепел на Покровке

Крик поднялся около трёх часов ночи. Дворник Серпеевых, старый Егор, первым заметил пламя - флигель горел ровным, сильным пламенем, занялся сразу, пошёл высоко. Егор забарабанил в ставни главного дома, охрип. Из парадного выскочил лакей в шинели, накинутой на плечи, за ним - сам князь, в халате, без трости. Огонь уже лизал карнизы, и снег вокруг флигеля таял, обнажая чёрную землю.

Примчалась пожарная команда с Мясницкой части. Лошади храпели, пар валил из ноздрей. Зеваки, закутанные в тулупы, крестились и шептались. Полицейский надзиратель записывал что-то в книжечку, но пальцы не слушались - мороз стоял под двадцать.

Тушили почти два часа. Вода шипела на углях, доски лопались с сухим треском. Флигель выгорел дотла - от деревянного сруба остались обугленные венцы да покосившаяся печная труба. Пожарный урядник, вытирая сажу с лица, бросил через плечо: «Хорошо, ветра не было. Ушло бы на главный дом». Запах гари и мокрой золы стоял над Покровкой. Когда удалось войти, околоточный Завьялов первым наткнулся на тело. Оно лежало у восточной стены, скрюченное, чёрное. Женщина.

- Керосинка, - сказал Завьялов, прикрывая нос платком. - Лампа опрокинулась на занавеску. Обычное дело.

Пожарные угрюмо кивнули. Спорить с полицией не их забота. Тело накрыли рогожей и оставили до приезда судебного следователя. К утру всё было кончено: протокол составлен, свидетели опрошены, флигель оцеплен. Московские газеты уже готовили заметку о «трагической случайности в доме князя Серпеева».

Алексей Корнилов узнал о пожаре в начале восьмого. В его дверь постучали - коротко, по-лакейски. Он открыл. На пороге стоял человек лет сорока, в сюртуке с гербовыми пуговицами - серебряный щит с тремя лилиями. Ливреи не было, но выправка выдавала потомственного слугу. Лакей протянул запечатанный конверт. Корнилов взломал печать. Записка - дорогая бумага, твёрдый почерк: «Милостивый государь Алексей Васильевич. Прошу Вас пожаловать в усадьбу на Покровке немедленно. Дело касается гибели внучки. Серпеев».

- Экипаж ждёт, - добавил лакей.

Корнилов молча кивнул. Оделся, проверил портсигар. Вышел. Снег сухо хрустел под ногами. Извозчик, ожидавший у подъезда, хлестнул вожжами, едва они уселись. Пролётка дёрнулась и покатила по Мясницкой, мимо ещё тёмных витрин и сонных дворников.

Усадьба Серпеевых пряталась в глубине Покровки, за высокой оградой с чугунными завитками. Главный дом - ампирный особняк с колоннами, пожухлый от времени, но ещё крепкий. Князь принял Корнилова в кабинете на первом этаже. Ставни были прикрыты неплотно, утренний свет едва просачивался - только узкая полоса легла на ковёр, выхватив корешки книг. Пахло воском, старыми книгами и едва уловимо - гарью.

Князь Серпеев сидел в кресле у холодного камина. Сухой старик с жёлтым лицом. Глаза - водянисто-голубые, смотрели не мигая, чуть прищурившись. Одет в домашний сюртук из тёмного сукна, на указательном пальце - перстень с сапфиром. На столике у локтя - нетронутый стакан чая.

- Благодарю, что приехали без промедления, - сказал Серпеев. Голос глухой, без интонаций. - Садитесь.

Корнилов сел в кресло напротив, расстегнул воротник. Лакей исчез.

- Внучка, Елизавета, - продолжил князь. - Двадцать четыре года. Вчера ночью случился пожар во флигеле. Вы, вероятно, читали в газетах.

- Ещё не успел.

- Тем лучше. Мнение газетчиков меня не интересует. Мнение полиции - тоже. - Серпеев шевельнул пальцем, и перстень тускло блеснул. - Полиция уже всё установила: лампа, занавеска, трагическая случайность. Я не верю. Не верю во все эти случайности. Елизавета была... - он замолчал на секунду, - слишком осторожна. Она знала, что делает. И я хочу знать, что именно случилось. По-настоящему.

- Вы подозреваете поджог? - спросил Корнилов.

- Я подозреваю людей. - Князь подался вперёд. - Мои люди могли что-то проглядеть. Околоточный мог что-то не записать. Вы же, говорят, умеете видеть то, что другие пропускают.

- Говорят.

- Не скромничайте. Я слышал о вас. Вы были следователем судебной палаты. Ушли после дела, где фигурировал родственник губернатора. Ушли, но не сломались. Такие люди мне нужны.

Корнилов чуть усмехнулся уголком рта.

- Я частное лицо, ваше сиятельство. Частные лица работают за гонорар.

Серпеев не обиделся.

- Я готов заплатить. Пятьсот рублей аванса. Ещё тысяча - по завершении. И премия, если найдёте ответ раньше Рождества.

Сумма была огромной. Вдвое больше годового жалованья следователя. Корнилов выдержал паузу. Достал портсигар, повертел в пальцах.

- А если я найду ответ, который вам не понравится?

- Мне нужна правда. - Лицо князя осталось неподвижным.

- Всем нужна правда, - тихо сказал Корнилов. - До тех пор, пока она не оказывается на столе.

Князь сделал вид, что не услышал. Пододвинул по столу конверт. Корнилов не взял.

- Я хочу осмотреть флигель. Сейчас.

- Там ещё ничего не убрали.

- Тем лучше.

Они вышли через боковую дверь во двор. Князь шагал впереди, опираясь на трость. Корнилов - на полшага сзади. Утренний свет пробивался сквозь снежную пелену. Флигель стоял чёрным скелетом, припорошённым сверху. Воздух здесь был густым от влажной золы и приторного духа палёной плоти. Полицейский пост топтался у входа, но перед князем расступился.

- Нашли что-нибудь? - спросил Корнилов, перешагивая через обугленную балку.

Околоточный Завьялов нарисовался из-за остова печи. Тот самый, что ночью констатировал «обычное дело».

- Только то, что записано. Тело у стены, под слоем угля. Лампу нашли - она была у ног.

- Медная или жестяная?

Завьялов поморгал.

- Жестяная, кажется. Да какая разница?

- Если медная, она бы оплавилась. Если жестяная - прогорела бы насквозь. По запаху не определили?

Околоточный нахмурился. Корнилов отошёл к тому месту, где, судя по расположению, стоял до пожара рабочий стол Елизаветы. Среди головешек он увидел спёкшийся ком - остатки фотопластинок. Стекло лопнуло от жара, эмульсия пузырилась и почернела. Он наклонился, но трогать не стал.

- Кто первым вошёл?

- Я, - буркнул Завьялов. - Тело трогали только санитары.

- Окно было разбито до пожара или после?

- Стёкла выбило жаром. Сами посудите - пламя стояло до потолка.

Корнилов походил ещё минуту. Заметил в углу остатки жестяного бидона - в таких держат керосин для ламп. Под ним - круглое тёмное пятно, почти не тронутое огнём. Словно жидкость пролилась и впиталась в доски до того, как всё заполыхало. Он провёл пальцем по копоти, понюхал. Запах керосина чувствовался отчётливо. Присел, всмотрелся. Пробки от бидона не было - ни рядом, ни в золе.

Корнилов выпрямился, отряхнул колено.

- Ваше сиятельство, - позвал он. - Кто приносил сюда керосин в последние дни?

- Ключница, полагаю. Или сама Елизавета.

Корнилов больше не спрашивал. Выпрямился, достал платок, вытер пальцы.

- Я возьмусь за это дело, - сказал он. - Аванс оставьте пока у себя.

Серпеев поднял бровь. Никто не отказывался от денег вперёд. Но промолчал.

Они вернулись в дом через ту же дверь. Корнилов попрощался у порога. Лакей стоял навытяжку, пуговицы блестели тусклым серебром. Корнилов вышел на улицу один, без провожатых. Пролётка ждала, но он пошёл пешком. Снег снова повалил - крупными хлопьями, укрывая и обугленный сруб, и чугунную ограду, и запах, который ещё долго не хотел выветриваться.

«Несчастный случай, - думал Корнилов, сунув руки в карманы. - С жестяной лампой, которая не прогорела. С бидоном керосина, которого было явно больше, чем для одной лампы, да ещё без пробки. И с умершей, чья осторожность не спасла ни её, ни негативы».

На Мясницкой он замедлил шаг у витрины фотомастерской Кадомцева. За стеклом темнел манекен в сюртуке, рядом - картонка с надписью «Светопись въ любую погоду». Там работал Кадомцев - цирковой фотограф, одноногий ветеран, с которым судьба свела ещё в Севастополе. Он наверняка уже прочитал газеты и теперь ждал подробностей - не из любопытства, а из любви к чужой беде.

«Расскажу позже, - решил Корнилов. - Когда будет что рассказывать».

Он вспомнил лицо князя - спокойное, как шахматная доска после проигранной партии. И дорогой сапфир на пальце. И запах гари, который не мог перебить даже воск и старые книги.

За спиной скрипнули ворота. Корнилов не обернулся. Он знал: достаточно надавить на «трагическую случайность» - и она треснет.

А снег всё шёл. Москва накрывалась декабрьской тишиной. В ней, как в керосиновом пятне на полу, таилось больше вопросов, чем ответов.

Глава 2. Старая няня молчит

Глава 2. Старая няня молчит

Корнилов вернулся в усадьбу к девяти утра, когда полицейский пост уже сменился. Новый городовой - молодой, с обмороженными ушами - попытался преградить путь. Корнилов показал записку князя. Городовой наморщил лоб, пошевелил губами, но отступил.

Двор был пуст. Снег сухо хрустел под ногами. У чёрного остова флигеля топталась какая-то фигура - не то кухарка, не то приживалка. Корнилов направился к ней, но женщина, заслышав шаги, скрылась за углом.

«Боятся, - отметил он. - Уже хорошо. Боязливые проговариваются первыми».

Он вошёл через чёрный ход. В доме пахло кислой капустой и ладаном - кухня и семейная молельня дышали вперемешку. Где-то в глубине коридора тикали напольные часы. Узкий проход вывел Корнилова к лестнице. Деревянные ступени скрипели - у каждой свой звук, разнобой.

Наверху, у перил, кто-то стоял.

- Вам кого, ваше благородие? - голос старушечий, но не дребезжащий, а глухой. С таким голосом выпевают покойников.

Корнилов поднял голову.

Анна Васильевна - няня. Росту небольшого, едва доставала до перил. Лицо в мелких морщинах, глаза маленькие, живые. Лет семьдесят, если не больше. Руки сложены на животе в замок.

- Корнилов. Алексей Васильевич. Князь пригласил осмотреть флигель и поговорить с домашними.

- Со мной-то о чём? - Она чуть склонила голову, разглядывая его. - Я старая. Я ничего не знаю.

- Старые знают больше всех. - Корнилов начал подниматься. - Но рассказывают меньше. Это я уже понял.

Старуха хмыкнула. Платок на плечах дрогнул.

- Вы курите?

- Курю.

- Вот и курите. А ко мне не ходите. Я вам не помогу.

Она развернулась и пошла прочь - прямая, шаг ровный, без старческой шаркающей походки. Половица под Корниловым скрипнула, но Анна Васильевна не обернулась. Дверь в её комнату закрылась без звука - свежесмазанная, с новой задвижкой.

«Интересно, - подумал Корнилов. - От кого запирается старая няня в доме, где живёт сорок лет?»

Он не стал настаивать. Спустился. Прошёл через кухню. Кухарка - толстая баба с красными руками - держала мёрзлого цыплёнка и делала вид, что ощипывает, хотя цыплёнок был уже голый, синюшный. При появлении постороннего она опустила глаза и принялась тереть птицу тряпицей. Тёрла старательно, молча. Где-то в углу тикали вторые часы - кухонные, попроще.

Корнилов вышел во двор. Теперь к флигелю.

Утренний осмотр при свечах и торопливом полицейском - одно. Дневной, в одиночестве - совсем другое. Корнилов обошёл пепелище по кругу. Западная стена выгорела сильнее восточной. Керосиновая лампа, если верить официальной версии, стояла у восточной стены, где нашли тело. Огонь должен был идти оттуда. Но сильнее всего обуглился западный угол - тот, где стоял рабочий стол с фотопластинками.

- Если лампа опрокинулась у восточной стены, - сказал Корнилов вслух, - почему выгорел западный угол?

Он вошёл внутрь. Под ногами - обугленные доски и битое стекло. Провёл пальцем по обгорелой балке. Запах гари, мокрой золы - и что-то химическое. Бром. Эфир. Остатки эмульсии с фотопластинок - бромосеребряная смесь при горении даёт резкий привкус во рту, металлический, как если лизнуть старую монету.

Корнилов присел у того места, где вчера заметил спёкшийся ком негативов. Сейчас ком рассыпался - то ли от мороза, то ли кто-то трогал.

«Завьялов, - подумал он. - Или сменивший его городовой. Любопытство или чей-то приказ?»

Осторожно разгрёб пепел носком сапога. Под слоем золы - металлическая пластинка. Рамка от фотокассеты. Деревянная часть сгорела, металлические уголки уцелели. И ещё - кусочек стекла с оплавленным краем. Не оконное. Слишком тонкое, ровное. Часть фотопластинки.

Корнилов достал платок, завернул находки. Поднялся.

Сколько горел флигель? Пожарные прибыли около трёх, тушили два часа. Но когда начался пожар? Егор-дворник заметил пламя около трёх. К тому моменту флигель уже полыхал вовсю. Значит, горел минимум полчаса, а то и час. Деревянный сруб горит быстро, но не настолько. Чтобы выгореть за час-полтора, нужно что-то, подгоняющее пламя. Керосин из бидона - возможно. Но бидон стоял у входа. А выгорел западный угол.

- Ключница, - сказал Корнилов.

Он вернулся в дом. Нашёл комнату ключницы - каморку у кухни. Женщина лет пятидесяти, губы поджаты в тонкую линию. Представилась Агафьей. На стене тикали ходики.

- Керосин для флигеля кто носил?

- Я носила. - Голос ровный, но пальцы сцепила под фартуком. - Раз в три дня. Барышня много занималась, лампа горела допоздна.

- В последний раз когда?

- Семнадцатого. За день до... - запнулась.

- Бидон был полный?

- Да. Только что от лавочника.

- А пробка? - Корнилов смотрел ей в глаза. - Пробка была?

Агафья моргнула. На лбу выступила испарина.

- Была. Как не быть.

- Во флигеле пробки не нашли.

Женщина молчала. Потом разлепила губы:

- Стало быть, барышня выбросила. Или потерялась.

- Или кто-то её снял, когда наливал керосин. - Корнилов говорил тихо, почти лениво. - Кто-то, кто не хотел, чтобы бидон закрыли, если придётся тушить.

Агафья отшатнулась, перекрестилась на образа. Ни слова больше.

Корнилов вышел. В кармане позвякивали находки - рамка, осколок. Он перебирал их пальцами. Пробка. Маленькая жестяная пробка. Если её найдут - появится первая нить. А если не найдут - значит, убийца не дурак. Но даже не дураки ошибаются. Этот оставил бидон открытым. Торопился. Или нервничал. Или и то, и другое.

К полудню приехал Кадр. Корнилов отправил за ним извозчика. Аркадий Кадомцев выбрался из саней грузно - треногу пришлось вытаскивать вдвоём. Но лицо у него было довольным. Он привёз с собой громоздкую камеру и кофр с кассетами.

- Снимать пепелище? - Кадр оглядел обугленные венцы. - Лёша, ты меня балуешь.

- Снимать всё, что найдём. Мне нужно, чтобы ты посмотрел... как умеешь.

- Как умею - это за обед. - Кадр уже устанавливал треногу. - В трактире у Лопашова. Со щами и графином. Там щи - горячие, с мозгами. Я в цирке такие ел после представлений.

Корнилов не ответил. Он смотрел, как Кадр возится с камерой. Пальцы у фотографа были длинные, чуткие - работал он быстро и точно.

Они провели во флигеле больше часа. Кадр отснял стены, пол, место, где нашли тело. Задержался над остатками фотопластинок.

- Броможелатин, - сказал он, разглядывая оплавленный кусочек. - Чувствительность высокая. Если пластинки лежали здесь, при горении эмульсия пузырилась и выделяла эфир. А эфир, Лёша, горит - дай боже. Добавь керосина - и вот тебе факел.

- Значит, пожар мог идти от пластинок?

- Мог. Но кто-то должен был поднести огонь. Либо лампа, либо спичка.

Корнилов показал Кадру находки - рамку от кассеты, осколок. Кадр повертел их, хмыкнул.

- Это снимали в тот вечер. Кассета в аппарате была. Когда огонь дошёл до стола, пластинки лопнули. Но рамка уцелела. Можно попробовать определить, что на них было.

- Как?

- По эмульсионному следу. Если что-то осталось. - Кадр завернул находки в чёрную бумагу. - Я проявлю в лаборатории. Или попробую.

Из дома вышла Агафья. Несла поднос с двумя стаканами чая. Поставила на обгорелое крыльцо и тут же ушла. Кадр взял стакан, понюхал.

- С малиной. Чего это они такие любезные?

- Боятся.

- Чего?

- Что я найду то, что они прячут.

Кадр отхлебнул. Посмотрел на дом, на окна - тёмные, слепые.

- И что ты уже нашёл?

Корнилов помедлил. Достал портсигар. Закурил.

- Флигель сгорел быстро. Бидон с керосином был открыт. Пробки нет. Ключница врёт. Няня запирается на новую задвижку. Младший брат не вышел к завтраку - торчит во дворе, смотрит волком. Князь платит полторы тысячи за правду. И никто в этом доме не плакал.

- Кроме няни? - спросил Кадр.

- Няня молчит.

Кадр допил чай. Осторожно поставил стакан на поднос. Затянул ремень кофра.

- Знаешь, я в цирке работал с пиротехниками. Они из пакли и магния делали адское пламя за три секунды. Если твой флигель горел час - это тоже пиротехник. Или тот, кто понимает в огне больше, чем хозяйка керосиновой лампы.

Корнилов выпустил дым.

- Значит, поджог был заказным. Человек со стороны. Кому-то в этом доме понадобилась чужая рука.

Кадр пожал плечами:

- Или чужая голова.

- Голова без руки - ничто. Рука без головы - опасна. Найду руку - выйду на голову. Пока неясно, на чью.

Кадр покачал головой:

- Не говори «в этом доме». Говори «кто-то». Пока не доказано - «кто-то».

- Хорошо. Пусть будет «кто-то». - Корнилов бросил окурок в снег. - Но этот «кто-то» знал, что Елизавета будет во флигеле одна. Без прислуги. Без свидетелей.

- Любовник?

- Любовник мог прийти и уйти. Не поджигая.

- Тогда тот, кому она мешала.

- Или тот, кого она разоблачила.

Они вышли за ограду. Снег прекратился, но стояла та особенная декабрьская тишина, когда даже собственное дыхание кажется громким. Мороз щипал щёки. Городовой с обмороженными ушами топтался у ворот, хлопал рукавицами.

Кадр погрузил камеру в сани. Обернулся.

- Вечером буду в лаборатории. Приходи - покажу, что получилось с негативами.

- Если получится.

- Получится. - Кадр уже залезал в сани, перебрасывая деревяшку через борт. - Я одноногий, но не одноглазый.

Сани тронулись. Корнилов остался стоять у ворот. Из дома на него смотрели - он чувствовал этот взгляд спиной. Может, няня. Может, князь. Может, кто-то третий. Стукнула входная дверь - или показалось.

Корнилов повернулся и пошёл к центру. Нужно было зайти в Верхние торговые ряды - купить свежих пластинок для Кадра. И заодно подумать. Мыслей хватало, но все они сводились к одному образу: маленькая жестяная пробка в пальцах - тех пальцах, что плеснули керосин и чиркнули спичкой. Убийца торопился. Оставил бидон открытым.

Корнилов сунул руки в карманы. Сквозь сукно пальто пробрался мороз. Слова Кадра вертелись в голове: «пиротехник», «кто-то"».

Пиротехник, который боится, - это уже не профессионал. Профессионал не оставляет жестянку на пепелище. Профессионал не льёт керосин так, что пожарные удивляются скорости огня. Профессионал делает так, чтобы смерть выглядела случайной.

А этот хотел сделать случайность - а сделал улику.

Глава 3. Улика

Глава 3. Улика

Верхние торговые ряды встретили Корнилова запахом сукна, кожи и нагретого чугуна. Галерея гудела - голоса отражались от каменных сводов, каблуки отстукивали по плитам, где-то позади дребезжало стекло витрины. Корнилов прошёл мимо москательного ряда, мимо лавки с бронзой, свернул в фотографический отдел. Хозяин - узкоплечий господин в пенсне - принялся было рекомендовать новые кассеты с броможелатиновым покрытием, но Корнилов молча положил на прилавок бумажку со списком. Тот умолк и пошёл на склад.

За витриной напротив стоял молодой приказчик и протирал суконкой стекло объектива. Он делал это методично, не торопясь, и в стекле отражался весь торговый ряд - перевёрнутый, чуть дрожащий, как на матовом стекле камеры при наводке. Корнилов смотрел. Елизавета смотрела в такие же объективы. Что она хотела поймать?

- Вот, извольте. - Хозяин вернулся с пакетом. - Две дюжины пластинок, кассета запасная, закрепитель. Прикажете доставить?

- Нет. - Корнилов сунул пакет под мышку. - Скажите, у вас берут пластинки для проявки дома? Барышни, студенты?

Хозяин поджал губы. Помолчал.

- Берут. Нынче это модно. Каждый второй - фотограф.

- Барышня Серпеева бывала?

Пенсне качнулось.

- Позвольте, вы из полиции?

- Нет. - Корнилов достал визитную карточку. - Частный дознаватель. Действую по поручению князя.

Хозяин изучил карточку, сложил губы трубочкой.

- Бывала. Раз в две недели, примерно. Брала много пластинок - тридцать, сорок. Платила наличными. - Он снял пенсне, протёр стекло большим пальцем. - Сегодня узнал из газет. Жалко. Молодая.

- Что ещё брала?

- Проявитель. Закрепитель. Красный фонарь для тёмной комнаты. - Хозяин помедлил. - Однажды - бутылку бромистого калия. Говорила, для ванны проявления. Но бромистый калий - это большие объёмы.

- Кто-нибудь приходил вместе с ней?

- Нет. Всегда одна. - Пенсне снова качнулось. - Только раз видел - ждал на улице какой-то человек. Я в окно видел. Высокий, в шинели. Не заходил. Просто ждал.

- Когда это было?

Хозяин наморщил лоб.

- Недели три назад. Может, четыре.

Корнилов взял пакет, кивнул и вышел.

Фонари на Мясницкой зажгли раньше четырёх - каждый освещал только брусчатку под собой, промежутки между ними оставались тёмными. Корнилов шёл медленно, перекладывал пакет из руки в руку. Человек в шинели. Не заходил. Просто ждал. Он переложил пакет в левую руку, засунул правую в карман. Это - не покупатель и не любопытный. Это - тот, кто знал: Елизавета приходит сюда одна.

Лаборатория Кадра светилась сквозь щели в ставнях. Корнилов постучал по-своему - трижды, с паузой. Дверь открылась сразу.

- Заходи тихо. - Кадр пропустил его внутрь. - Я как раз в проявке.

В комнате пахло едким сероводородом и сладковатым уксусным духом фиксажа. Из ванночки - редкие капли на фаянс, скрип стекла о дно. На белой кафельной стене - зеленоватый отсвет: глаза привыкли к красному фонарю и теперь видели всё со смещением. Кадр склонился над ванночкой - осторожно, как жонглёр с чужим реквизитом.

- Держи пластинки. - Корнилов поставил пакет на табурет.

- Потом. - Кадр не обернулся. - Смотри.

Корнилов подошёл. В ванночке медленно проступало изображение. Эмульсия держалась только с одной стороны - контуры двоились, но плечи и ткань сюртука на одной из фигур читались отчётливо. Кадр взял пластинку за самый край - большим и указательным - и уложил на сушку. Поднёс Корнилову свечу.

- При красном не разберёшь. Смотри так.

Корнилов поднял пластинку к свечному огню. Несколько человек за столом. Стол накрыт, на нём - что-то вроде бумаг. Лица почти не различимы. Но один человек стоял вполоборота - силуэт чёткий.

- Это мужчина, - сказал Корнилов.

- Мужчина. И судя по плечам - не бедный. Сюртук хороший. Стоит так, будто привык, чтобы на него смотрели.

- Можно разглядеть лицо?

- Нет. - Кадр взял второй осколок - крошечный, с ноготь. - Слишком пострадала. Но вот что интересное. Смотри на угол.

Корнилов взял осколок. Кадр поднёс свечу ближе. Угол пластинки - и там, в нижнем правом, еле видимые цифры. Карандашом по стеклу, мелко: «18/XII 1900».

- Дата, - сказал Корнилов.

- Восемнадцатое декабря. За день до пожара. - Кадр отставил свечу. - Елизавета снимала это накануне. Потом кассета оставалась в аппарате. Когда пошёл огонь, пластинки лопнули. Но рамка выдержала.

- Значит, аппарат был на столе.

- На столе. И работал. - Кадр поднёс папиросу к губам, учуял проявитель и убрал - смешивать не стоило. - Знаешь, что это значит?

- Она не ждала огня.

- Именно. Снимала ещё накануне, убрала кассету, думала продолжить. А утром - уже не вышло.

Корнилов отложил осколок. Провёл пальцем по краю рамки - металлические уголки, гладкие, не деформированные. Огонь дошёл до стола, но не сразу. Пластинки лопнули от жара, рамка устояла.

- Значит, стол горел не первым, - сказал он.

- Нет. - Кадр прислонился к стене, скрестил руки. - Стол горел вторым. Пламя пришло снизу, со стороны входа, и поднялось. Пластинки занялись в тепловой зоне - до того, как огонь дошёл до столешницы.

- А тело у восточной стены.

- У восточной стены. И если лампа там опрокинулась - значит, дым пошёл от входа к восточной стене, отрезал её. Она не успела добраться до двери.

- Или не пыталась, - тихо сказал Корнилов.

Кадр посмотрел на него.

- Это ты к чему?

- Пока ни к чему. - Корнилов поднял пакет с пластинками. - Ещё что-нибудь с оплавленного осколка?

- Нет. Всё, что можно было, я уже взял. - Кадр помолчал. - Лёш. Я понимаю, что ты думаешь. Но пока у тебя - размытые силуэты, дата и открытый бидон. Это не улика. Это - направление.