НАИВНОСТЬ ЛЕЧИТСЯ СМЕРТЬЮ

Она вышла на заднее крыльцо корпуса, туда, где начиналась та самая «экотропа» с запрещающим знаком. Утро полностью рассеяло ночные страхи. Тропинка, освещённая солнцем, казалась вполне безобидной и даже манящей. Воздух пах хвоей и влажной землёй. Эля присела на ступеньку, закрыла глаза и попыталась представить вечернее выступление. Крики, свет софитов, все эти лица… И Артём напротив, с его саркастичными репликами. «Будь собой», — сказал он. Какой?

— Искала уединения? — раздался спокойный голос.

Эля вздрогнула и открыла глаза. Андрей стоял рядом, держа в руках две пластиковые кружки с чем-то дымящимся.

— Чай, — пояснил он, протягивая одну. — Из термоса. Тут, в корпусе нашёл, кипяток налили в столовой.

Эля молча взяла кружку. Чай был крепким, сладким и неожиданно вкусным.

— Спасибо.

— Не за что. Волнуешься?

— Немного, — призналась она.

— Напрасно, — он присел рядом, но на приличном расстоянии. — Сценка простая. Главное — не смотреть в зал. Смотри на нас, на «сцену». Мы — твой мир в эти пять минут. Остальное — шум.

— Легко сказать.

— Ты же не первый раз на сцене, — он отпил из своей кружки. — Я лично не люблю публичных выступлений. Но это — игра по правилам. Правила известны, противники — тоже. В таких условиях проще.

Он говорил так, будто обсуждал математическую теорему. Без эмоций, чистая логика.

— Ты считаешь Артёма противником? — спросила Эля.

Андрей задумался.

— Соперником. В этой конкретной игре. У него своя цель, у меня — своя. У тебя — своя. Пока цели пересекаются на этом «поле» — мы играем вместе.

— А какая у него цель? — не удержалась Эля.

Андрей посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то вроде… усталой грусти.

— Доказать, что он может. Всегда. Во всём. Даже в том, что якобы неважно. Особенно в том, что неважно.

Он замолчал, и они сидели в тишине, слушая шелест листьев. Потом Андрей вдруг сказал:

— Эта фраза… «Граница на замке». Она тебе ничего не напоминает?

Эля нахмурилась.

— Нет. А что?

— Про запрет. Артём, сам того не ведая, возможно, обозначил самое важное. Наш корпус — последний рубеж. За ним — лес. А лес… он не просто деревья, Эля. Он живой. И у него свои законы. И одна из границ — это наш корпус. Наша… ответственность.

Его слова звучали не как мистическая страшилка, а как научный факт. От этого становилось ещё более не по себе.

— Ты это серьёзно?

— Я серьёзен всегда, — он поставил пустую кружку на ступеньку. — Просто имей в виду. Сегодня вечером, когда мы будем кричать эту фразу… мы не просто для зала её кричим. Мы её… провозглашаем. И некоторые вещи слышат такие провозглашения. И принимают к сведению.

Он встал.

— Не бойся сцены. Бойся беспечности. И помни — граница на замке только тогда, когда её охраняют. — Он кивнул и ушёл обратно в корпус, оставив Элю с холодной кружкой в руках и новыми, леденящими душу мыслями.

Вечером, перед самым выступлением, в их гримёрке (обычной классной комнате, отведённой под подготовку) царила нервная суета. Все переодевались в обычную одежду, но как-то по-особенному — ярче, заметнее. Ирен придиралась к своей причёске. Елена пыталась успокоить всех. Кирилл и Макс дурачились, надевая кепки задом наперёд.

Артём стоял у окна, глядя на площадь, где собирался зрители. Он был сосредоточен и молчалив.

— Все готовы? — спросил он, не оборачиваясь.

— Вроде да, — ответила Лейла.

— Тогда слушайте последний наказ, — он повернулся. Его лицо было серьёзным, без тени обычной насмешки. — Забудьте, что это шутка. Вложите в это всё. Все свои обиды, весь свой характер, всю свою силу. Чтобы поверили. Чтобы запомнили. И главное — финальную фразу. Кричите так, как будто от этого зависит ваша жизнь. Потому что… — он запнулся, словно поймав себя на чём-то. — Потому что так оно и есть. Мы представляем не просто отряд. Мы представляем границу. Так давайте покажем, что она — нерушима.

Все замолчали, поражённые его тоном. Даже Ирен перестала вертеться перед зеркалом. В его словах была странная, почти зловещая убеждённость.

В этот момент в дверь постучали. Вошёл Андрей.

— Нас вызывают. Через пять минут выход.

Его взгляд встретился с взглядом Артёма. Между братьями пробежала молчаливая, напряжённая искра понимания. Казалось, они оба знали что-то, чего не знали остальные.

— Пошли, — просто сказал Артём.

Они выстроились в коридоре. Сердце Эли бешено колотилось. Она чувствовала, как дрожат руки. Впереди слышались аплодисменты и голос ведущего, объявляющего номер.

— Не бойся, — прошептал кто-то рядом. Он стоял сзади, и его дыхание коснулось её затылка. — Я здесь.

И в этот момент не было ни ревности, ни страха. Была лишь странная уверенность, что он, со своей холодной логикой и непонятными знаниями, — единственная надёжная точка в этом безумии. Эля обернулась посмотреть на стоящего за собой. Она и не боялась сцены, Эля боялась другого.

— Корпус «А», на выход! — прошептал вожатый, открывая дверь на сцену.

Яркий свет софитов ударил в глаза. Гул зала обрушился на них. Эля сделала шаг вперёд. Вслед за Артёмом, который шёл впереди с таким видом, будто владел этим пространством с рождения. Игра началась. Самый важный спектакль в её жизни. Спектакль, где шутка о границе могла оказаться страшной правдой, а зрителями были не только люди в зале.

Их выход стал оглушительным успехом. Публика — сотня с лишним таких же подростков — оценила точную, немного утрированную пародию на самих себя. Когда Кирилл, изображая «туповатого сторонника Артёма», нарочно потерял равновесие и с грохотом рухнул на пол, увлекая за собой вскрикнувшую Виолетту, в зале взорвался хохот. Это была незапланированная, но блестящая импровизация, добавившая сценке живости.

Ирен с её брезгливыми репликами и Артём с убийственным сарказмом были бесподобны. Эля, забыв о страхе, вложила в свою роль «творческого мотора» всю накопившуюся за последние дни досаду и упрямство. Она кричала на Артёма так убедительно, что некоторые в первых рядах даже притихли. А когда вся их разрозненная группа в финале, после слов Эли «Ладно! Давайте просто крикнем что-нибудь и уйдём!», взорвалась хором: «КОРПУС А — ГРАНИЦА НА ЗАМКЕ!»— зал взревел от восторга и аплодисментов.

Отходя со сцены под оглушительные овации, Эля чувствовала прилив адреналина и странной радости. Они сделали это. И сделали круто.

После того как все отряды представили свои «визитки», ведущий объявил следующую часть: придумать название и кричалку-лозунг для своего временного отряда. На подготовку — пятнадцать минут.

Андрей собрал их всех в тесный круг в углу актового зала, за кулисами. Воздух был густ от пота, нервного возбуждения.

— Предлагайте варианты, быстро, — сказал он, доставая блокнот. Глаза его горели холодным, сосредоточенным огнём — они выиграли первый раунд, и он намеревался выиграть и этот.

Предложения посыпались градом: «Молния», «Тигры», «Альфа» — всё банальное и надоевшее.

— Скучно, — отрезал Артём. Его щёки горели от сцены, волосы были в беспорядке. — Мы же уже заявили о себе как неформалы. Давайте что-то… с подвохом.

— «Граница на замке» — уже есть, — заметила Лейла.

— Это лозунг, наш, — парировал Андрей. — Нужно слово или короткая фраза.

И тут Ирен, всё ещё высоко державшая нос после успеха, сказала с язвительной усмешкой:

— Давайте «Нелегалы». Раз мы на границе.

Все засмеялись, но идея была слишком дерзкой даже для них.

И тут Елена, глядя на Кирилла, который всё ещё потирал ушибленный локоть, вдруг выпалила:

— А давайте «Косолапые»! В честь нашего самого грациозного участника!

Кирилл скорчил гримасу, но все снова захихикали. Идея была абсурдной, но… в духе их сегодняшнего безумия.

— И кричалка! — подхватил Макс, вдохновлённый. — «Косолапые вперёд, нас никто не обойдёт!» Или… «Косолапые — сила, с нами вы непобедимы...!»

Предложение повисло в воздухе. Оно было глупым, смешным и идеально отражало тот хаотичный, но неудержимый дух, который они только что продемонстрировали. Даже Андрей, подумав, медленно кивнул.

— Принимается. Это запомнят. И это не противоречит общим правилам, так как является метафорой… своеобразной сплочённости.

Так отряд корпуса «А» стал «Косолапыми». Когда ведущий вызывал их для объявления названия, и они хором, с дурацкой серьёзностью, прокричали свой лозунг, зал снова покатился со смеху. Это была победа. Чистая, безоговорочная победа дурачества и искренности над шаблонами.

Когда жюри объявило результаты, никто не удивился: Первое место — отряд «Косолапые», корпус «А»!

Их окружили, хлопали по плечам, кричали. Ирен впервые за день улыбнулась настоящей, не ехидной улыбкой. Кирилл и Макс ревели как тюлени. Артём стоял чуть в стороне, с той же странной, задумчивой удовлетворённостью на лице. Андрей, получив из рук Светланы Петровны грамоту, кивнул сдержанно, но уголки его губ дрогнули.

А потом ведущий, улыбаясь, объявил:

— И, как полагается после таких трудов — награда! Сегодня после ужина — ОТБОЙ ОТМЕНЯЕТСЯ! Дискотека у костра на главной площади! Не проспите!

После ужина на площади зажгли огромный костёр. Звучала громкая музыка, мерцали гирлянды. Победа и ощущение всеобщего праздника сняли многие барьеры. Даже ребята из разных корпусов смешались, танцевали, дурачились.

Эля стояла с Еленой и Лейлой на краю танцпола, потягивая сладкий напиток из пластикового стаканчика. Она чувствовала приятную усталость и лёгкость. Может, всё и правда будет хорошо? Может, лагерь — это просто лагерь?

— Эля.

Она обернулась. Артём стоял перед ней. Он был без своей обычной нарочной небрежности. Выглядел серьёзным, почти сосредоточенным.

— Можно тебя на минуту?

Елена и Лейла переглянулись, но отошли, давая поговорить.

Артём провёл её чуть в сторону, к краю освещённой площади, где свет костра уже терялся в тени деревьев. Шум музыки здесь был приглушён.

— Что хотел? — спросила Эля.

— Ничего, — сказал он, глядя не на неё, а куда-то в темноту за её спиной. — Просто хотел сказать… сегодня ты была огонь. На сцене. Прямо… настоящая.

— Спасибо, — удивилась она. — Ты тоже.

Он кивнул, но, казалось, не слышал. Потом его взгляд резко вернулся к ней, стал острым, пронзительным.

— Я тогда, на собрании… про поцелуй. Я думал об этом. Как о финале сценки. Но не для смеха.

Эля замерла. Сердце ёкнуло.

— Артём…

— Я не знал, когда это сделать, — перебил он, и в его голосе зазвучала какая-то странная, сдавленная торопливость. — Сначала думал — на сцене. Потом — после победы. Но сейчас… сейчас, кажется, самое время.

Он не дал ей опомниться. Одной рукой он взял её за подбородок — нежно, но твёрдо, заставив посмотреть на себя. В его глазах плясали отблески костра и что-то ещё — решимость, давно зревшая и наконец прорвавшаяся.

— Потому что завтра всё может измениться. А сегодня мы — победители.

И он поцеловал её. Не как в той детской фантазии о сценке, а по-настоящему. Твёрдо, властно, без тени сомнения или игры. В этом поцелуе была вся его накопившаяся злость, ревность, недосказанность и это странное, необъяснимое влечение, которое он так яростно отрицал. Эля на мгновение остолбенела, затем инстинктивно ответила на поцелуй, захваченная врасплох и этой внезапной волной чувств, которых она так долго ждала от него.

Время будто остановилось. Потом он резко отпустил её, отступил на шаг. Дышал тяжело.

— Вот, — хрипло выдохнул он. — Теперь ты знаешь.

И прежде чем она успела что-то сказать — сказать, крикнуть, ударить, — он развернулся и растворился в толпе у костра, оставив её одну на краю света и тени, с губами, всё ещё помнящими вкус его поцелуя, и в уме, взорвались тысяча вопросов.

Из темноты, из-за ствола сосны, на неё упала тень. Эля вздрогнула и обернулась. Неподвижный как изваяние, стоял Андрей. Он смотрел на неё. Не на Артёма, скрывшегося в толпе. На неё. Его лицо в полумраке не выражало ничего. Ни злости, ни удивления. Оно было пустым. Холодным. Как маска. Но в его глазах, отражавших далёкий огонь костра, бушевала целая вселенная из тёмного, немого понимания. Он всё видел.

Он медленно повернулся и ушёл в сторону корпуса, не сказав ни слова. А Эля осталась стоять, разрываясь между жаром на губах и леденящим холодом того взгляда. Победа внезапно обрела вкус пепла и предчувствия. Самая важная граница — та, что внутри, — только что была грубо нарушена. И сохранить её теперь казалось невозможным.

После того, как Артём растворился в толпе, Эля не побежала в корпус. Вместо этого она нашла в толпе взволнованные глаза Елены и махнула ей рукой. Лена тут же протиснулась сквозь танцующих.

— Что случилось? Ты белая как полотно! Артём опять что-то выкинул?

— Лен, мне нужно поговорить. Сейчас же.

Они отошли подальше от грохочущих колонок, к самому краю освещённой площади, где свет костра уже боролся с наступающей лесной темнотой. Сели на старый пень. И Эля выпалила всё. Про поцелуй. Про странные, пугающие слова Артёма. Про своё смятение.

Елена слушала, широко раскрыв глаза, не перебивая. Когда Эля закончила, она долго молчала, а потом выдохнула:

— Ва-у. То есть… он реально так… внезапно? После всех этих игр и уколов?

— Да, — Эля сжала руки в кулаки, чувствуя, как дрожь наконец начинает отпускать. Говорить об этом вслух было как вскрывать нарыв — больно, но становилось легче.

— И что ты чувствуешь? — осторожно спросила Елена.

— Не знаю! — Эля провела руками по лицу. — С одной стороны… это же он. Артём. Тот, кого я… Ну, ты знаешь. С другой… это было так… будто он не целовал, а ставил печать. «Моё». И от этого стало страшно. И будто я ему что-то должна теперь.

— Нихрена ты ему не должна, — твёрдо сказала Елена. — Это он на тебя набросился без предупреждения. Это он годами делал вид, что ты пустое место, а теперь, когда рядом появился Андрей, вдруг вспомнил, что ты есть. Это чистой воды ревность и желание всё испортить брату.

— Ты думаешь?

— Я в этом уверена! — Лена ткнула пальцем в воздух. — Он же видел, как вы с Андреем общаетесь, как он к тебе ходит домой. Для такого самовлюблённого придурка, как Артём, это плевок в его сторону. «Как это что-то, что могло быть моим, теперь крутится вокруг моего брата-ботана?». И вот он, бац, решил застолбить территорию. Самый примитивный способ.

Эля слушала, и кусочки пазла в голове начинали складываться. Да, это было на него похоже. Внезапно, импульсивно, грубо и эгоистично. Не от любви, а от желания всё контролировать, даже то, что ему, вроде бы, было не нужно.

— А что с Андреем? — спросила Елена. — Он видел?

— Видел, — прошептала Эля. — Стоял и смотрел.

— О боже… И что?

— Ничего. Просто смотрел. И ушёл. Это было… страшнее, чем если бы он устроил сцену.

Лена поморщилась.

— Да, с Андреем это хуже. Он ничего просто так не делает. Он всё в своей голове перемолотит, разложит по полочкам и вынесет вердикт. И этот вердикт будет тебе потом выдан, по ходу, когда ты меньше всего его ждёшь.

Они замолчали, глядя на огонь.

— Знаешь что, — вдруг решительно сказала Эля. — Хватит. Хватит с меня этих игр, этих выборов, этих взглядов. Я не игрушка, которую они могут перекидывать друг другу.

— Ура! Принцесса прозрела. — тихо воскликнула Елена. — Проснулась наконец-то!

— И первым делом, — Эля встала, — я устала от ядовитых комментариев одной особы.

Как будто по сценарию, в этот момент мимо них, под руку с Соней, проходила Ирен. Увидев Элю, она замедлила шаг и сладко улыбнулась:

— О, а наши звёздочки тут о чём шепчутся? Может, о внезапных… вспышках чувств?

— Ирен, — сказала она спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Если тебе так интересна моя личная жизнь, может, стоит завести свою? А то как-то грустно наблюдать, как ты пялишься в чужие, когда своя, видимо, пустует. Артём, кстати, только что ушёл… от меня. Может, догонишь, поговоришь? Раз уж тебя так всё волнует.

Ирен остолбенела. Её улыбка сползла с лица, как маска. Она явно не ожидала такого прямого и ядовитого ответа.

— Ты… ты не представляешь, о чём говоришь, — процедила она сквозь зубы.

— О, представляю, — парировала Эля. — Представляю даже слишком хорошо. Поэтому советую тебе занять свою территорию, а не рыскать по чужим. Это, между прочим, признак слабости.

Не дожидаясь ответа, Эля развернулась и пошла прочь. Елена, догнав её, хихикнула:

— Боже, я никогда не видела, чтобы у Ирен такое лицо было! Она сейчас лопнет от злости! Это было унизительно и гениально!

— Ну не зря я принцесса.

Они медленно пошли по тропинке к корпусу. Шум дискотеки остался позади. Впереди был тёмный, молчаливый корпус «А». И комната №4 на первом этаже.

— Что будешь делать с Андреем? — спросила Елена уже серьёзно.

— Ничего, — сказала Эля. — Мне нечего ему объяснять. Он не мой парень и не мой хранитель. И он не будет ставить меня перед каким-то выбором. Это моя жизнь.

Подойдя к крыльцу, она остановилась. Нащупала в кармане джинсов деревянную пуговицу. «НЕ ЛЕЗЬ В ЛЕС». Символ всех этих страхов, предупреждений, этой давящей тайны, которую ей пытались навязать. Она вытащила её и посмотрела на кривые буквы при свете фонаря. А потом, размахнувшись, швырнула её что есть силы в сторону леса, в ту самую тёмную полосу за запрещающим знаком. Пуговица бесшумно исчезла в черноте.

— Зачем? — удивилась Елена.

— Потому что я не собираюсь жить в страхе от какой-то дурацкой безделушки, — твёрдо сказала Эля. — И не собираюсь слушать ничьих страшилок. Лагерь — это лагерь. Лес — это лес. А я — это я. И свои решения я буду принимать сама.

Они зашли в корпус. В холле было тихо. Дверь комнаты Андрея была закрыта. Ни звука. Эля поднялась на второй этаж, чувствуя необычайную лёгкость. Она сбросила с себя груз чужих ожиданий, чужих игр, чужих предупреждений.

Лёжа в кровати, уже почти засыпая, она слышала, как Елена ворочается на соседней кровати.

— Эль?

— М… ?

— А всё-таки… что насчёт Артёма? Что ты ему скажешь завтра?

Эля улыбнулась в темноте.

— Завтра будет видно.

Она закрыла глаза. Впервые за долгое время сон настигал её быстро и без кошмаров. Снаружи, из глубины леса, куда улетела пуговица, донёсся лёгкий, почти невесомый шелест, будто что-то подняло её с земли и унесло с собой. Но Эля этого уже не слышала. Она спала. Крепко и спокойно. Готовясь встретить новый день, в котором она наконец-то стала главной героиней своей собственной истории, а не пешкой в чужой игре.

Интерлюдия: Мысли Артёма после поцелуя

Вкус её губ всё ещё стоял во рту — сладкий от детского шампанского, которым угощали победителей. Артём нёсся сквозь толпу у костра, расталкивая локтями танцующих, но не видел никого. В груди горело, разрывая лёгкие на части. Он остановился только за штабным домиком, в полной темноте, упёрся лбом в холодное бревно и зарычал от бессилия.

«Идиот. Чёртов идиот. Что я сделал? Что я наделал?»

Почему не раньше? Почему не тогда, когда она смотрела на него на школьном дворе с этой своей гордой, недоступной улыбкой, а он проходил мимо с друзьями и делал вид, что она пустое место? Почему не тогда, когда она смеялась над его дурацкими шутками в компании, а он отворачивался, чтобы не выдать себя? Почему сейчас — на глазах у всех, на глазах у брата, подлым, вороватым поцелуем, который ничего не меняет?

Потому что он — трус.

Мысль ударила его под дых, как его собственный кулак, который он так любил пускать в ход. Он привык думать о себе как о смелом, дерзком, том, кто не боится ни драк, ни начальства, ни последствий. Но перед ней... перед ней он всегда был трусом. Тряпкой.

Сколько раз он репетировал этот разговор? Лёжа в своей кровати, глядя в потолок и слушая, как Андрей за стеной шелестит страницами своих дурацких книжек. Он представлял, как подходит к ней после уроков, берёт за руку и говорит: «Слушай, Эль, а пошли куда-нибудь? В кино, в парк, просто так...» И каждый раз внутренний голос, трусливый и мерзкий, нашёптывал: «А если она пошлёт тебя? Засмеёт при всех? Скажет, что с такими, как ты, не дружат?»

И он не шёл. Он отталкивал её ещё сильнее, огрызался, проходил мимо, делал вид, что она для него — пустое место. Чтобы она не догадалась. Чтобы никто не догадался, что этот дерзкий хулиган, Артём, на самом деле сохнет по принцессе из Роксель-Парка. Что он боится её больше, чем любой драки.

«Герой, блин».

Он ударил кулаком по бревну так, что содрал кожу на костяшках, и даже не почувствовал боли. Тело словно онемело, вся боль была внутри. Он вспомнил её лицо в тот момент, когда его губы коснулись её. Удивление. Да, сначала было удивление. А потом... потом она ответила. На секунду, на одно бесконечное мгновение, она ответила. И в этом ответе не было игры, не было желания досадить Андрею. Было что-то настоящее, отчаянное, то, что он так долго хотел увидеть.

А что теперь? Теперь он — тот, кто набросился на неё, как зверь, урвав момент. А она — та, кого он целовал, как последний раз в жизни. И всё это видел Андрей. И она теперь, наверное, думает, что он просто хотел утереть нос брату, пометить территорию.

«Она так и думает, — понял он с внезапной, леденящей ясностью. — Она думает, что я такой же, как все. Что я просто захотел то, что принадлежит другому. Что я не умею по-другому».

Он сполз по стене на корточки, спрятал лицо в ладони. Горло сдавило спазмом, которого он не позволял себе с самого детства. Ему было плевать, что кто-то мог увидеть его таким. Потому что впервые в жизни он не знал, что делать дальше. Сказать ей всё? Рассказать про годы этой дурацкой, тайной, съедающей изнутри любви? Признаться, что он был просто напуганным мальчишкой? После того, как он это сделал, это будет выглядеть как жалкое оправдание.

«Андрей. — Имя брата вспыхнуло в мозгу раскалённым клеймом. — Он видел. Он теперь будет знать. И будет использовать это. Он всегда использует всё».

Но странное дело — в этой мысли не было привычной ярости к брату. Была тупая, гнетущая усталость. Андрей, с его мозгами, наверняка уже всё просчитал. Наверняка уже понял, что это был не просто порыв. И будет давить. Только вот давить не на него, а на неё. Чтобы она сделала выбор. Чтобы загнать её в угол своей холодной логикой и своей... своей преданностью.

А он, Артём, чем ей поможет? Что он может дать, кроме своей злости и вечных проблем?

Из-за угла донеслись обрывки музыки и смех. Праздник жизни, который шёл без него. Он поднялся на ноги, чувствуя себя столетним стариком. Ладонь саднила, но он сжал её в кулак, позволяя боли отвлечь от того, что творилось внутри.

«Ты не заслужил её, — сказал он себе, глядя в пустоту перед собой. — Ты столько лет врал, притворялся, отталкивал. А теперь поздно. Теперь она сама выберет. И выбор этот будет не в твою пользу».

Он сделал шаг обратно к свету, к людям, к фальшивому веселью. Лицо его снова стало непроницаемой маской. Но внутри, под этой маской, впервые поселилась не злость, а холодная, тянущая пустота. Потому что он наконец-то понял: иногда самый большой страх — это не страх получить отказ. Это страх узнать, что ты сам всё испортил задолго до того, как решился признаться. И что этот приговор — окончательный и обжалованию не подлежит.

Глава 9

Артём так и не вернулся в корпус.

На рассвете, когда первые птицы только начали перекликаться, Эля услышала скрип входной двери внизу. Она подкралась к окну своей комнаты на втором этаже. В предрассветной сизой мгле она увидела, как из корпуса выходит Андрей. Он был одет в тёмные штаны и кофту. Он целенаправленно двинулся по тропинке, ведущей в лес, к тому самому запретному знаку «Экотропа».

Сердце Эли заколотилось. Она накинула первую попавшуюся кофту и, стараясь не скрипеть половицами, выскользнула из комнаты и спустилась вниз. Холл был пуст. Она вышла на улицу. Холодный утренний воздух обжёг лёгкие. Андрей уже скрылся за первым поворотом тропы. Эля, забыв про страх, побежала за ним.

Она шла не по тропе, а чуть в стороне, пробираясь между стволами, стараясь не шуметь. Лес в это время был странно безмолвен, будто затаив дыхание. Она шла минут десять, уже начала думать, что потеряла его, как вдруг услышала голоса. Глухие, прерывистые. Она пригнулась за толстый пень и заглянула в небольшую, скрытую от основной тропы ложбинку.

Там стояли Артём и Андрей.

Артём выглядел ужасно. Глаза красные, лицо осунувшееся, одежда в грязи и хвое. Казалось, он провёл в лесу всю ночь, слоняясь без цели.