Два дня до тебя

Гайд-парк встретил их ярким, но прохладным солнцем. Воздух был свеж, экипажи с нарядными дамами и джентльменами медленно катились по Роттен-Роу, но Мия не замечала ни окружающего великолепия, ни любопытных взглядов, бросаемых в их сторону. Она шла между Теодором и Шарлоттой, чувствуя себя не участницей прогулки, а пленником, ведущимся на церемониальную экзекуцию.

— Ах, какой восхитительный контраст после Тюильри! — воскликнула Шарлотта, грациозно обмахиваясь веером. — Здесь чувствуется такая... брутальная, природная мощь. Это очаровательно.

Ее слова, как всегда, были комплиментом, обернутым в снисхождение. Теодор, напротив, старался быть милым и внимательным.

— Мне кажется, в этом и есть прелесть, сестра, — мягко возразил он. — Здесь можно дышать полной грудью, а не быть зажатым в рамках идеально подстриженных кустов. Не правда ли, леди Мия?

Мия вздрогнула, вернувшись из своих мыслей.

— Простите? Ах, да... Конечно. Мы часто гуляли здесь с. — она запнулась, едва не произнеся его имя. — В детстве.

— Да, детство, — подхватила Шарлотта, и в ее глазах блеснула опасная искорка. — Прекрасная пора, когда можно позволять себе любые порывы, не задумываясь о последствиях. Но с возрастом приходит понимание, насколько хрупка может быть репутация. Один необдуманный поступок, одна проявленная слабость... и все, конец.

Она говорила сладким голосом, но каждый ее пассаж был отточенным клинком, направленным в сердце Мии. Та чувствовала, как снова краснеет, вспоминая вчерашний уход Энтони и свой растерянный вид.

— Некоторые порывы, мисс Шарлотта, продиктованы честью, а не слабостью, — вдруг, к собственному удивлению, парировала Мия. — Другое дело, что свет часто не способен отличить одно от другого.

Теодор с интересом посмотрел на Мию, а Шарлотта улыбнулась, словно получила именно ту реакцию, на которую рассчитывала.

— О, вы абсолютно правы! Именно поэтому нужно быть вдвойне осмотрительной. Особенно в выборе своего окружения. В Париже, например, давно поняли: лучше окружить себя людьми спокойными и предсказуемыми, чем поддаваться влиянию тех, чьи эмоции подобны урагану. Это утомительно и... непродуктивно.

Мия поняла, что ее пытаются загнать в угол. Либо она признает, что Энтони — это «ураган» и «плохое влияние», либо будет выглядеть глупо, защищая его после его же побега. В этот момент по дорожке промчался всадник на гнедом жеребце. Мия на мгновение подняла глаза, и ее сердце екнуло — на секунду ей показалось, что это Энтони. Но нет, это был незнакомец. Однако этот миг надежды и последующее разочарование заставили ее понять простую вещь: какие бы обиды она ни таила, она хочет, чтобы здесь был он.

Шарлотта, заметив рассеянный взгляд Мии, с легкой усмешкой отозвалась о «непостоянстве некоторых натур» и чтобы оставить последнее слово за собой отойти в сторону и рассмотреть красивые места парка, но Теодор, напротив, воспользовался моментом. Он сделал несколько шагов, чтобы оказаться рядом с Мией, пока его сестра делала вид, что рассматривает клумбу.

— Знаете, леди Мия, — заговорил Теодор, — когда я увидел вас в гостиной... вы показались мне олицетворением всего, что я представлял, думая об английских аристократках. Такая сила, такое достоинство. — Она взглянула на него с удивлением. После выходки Энтони она чувствовала себя не «олицетворением достоинства», а расстроенной девочкой.

— Вы льстите мне, — сухо ответила она.

— Ничуть. Я говорю то, что думаю. В вас есть внутренний стержень. И мне кажется, — он сделал паузу, выбирая слова, — что в вас не всегда ценят это по достоинству. Некоторым, возможно, ближе более... податливые натуры.

Это был тонкий, почти ювелирный укол. Он не сказал ничего плохого об Энтони, но намекнул, что тот не способен оценить ее. И этот намек, прозвучавший в момент ее уязвимости, был опасен.

— Вы ошибаетесь, — попыталась она возразить, но без прежней уверенности. — Просто у нас... разный характер.

— Характер — это то, что можно и нужно дополнять, — улыбнулся Теодор. — Представьте, если бы сила и огонь сочетались с изяществом и спокойствием. Такой союз был бы неодолим.

Он говорил о союзе характеров, но Мия с ужасом понимала, что он имеет в виду нечто большее. Он рисовал картину идеальной пары. И в этой картине место рядом с ней занимал он.

— Знаете, — задумчиво произнес он, глядя на аллеи парка, — иногда судьба самым неожиданным образом указывает нам на людей, которые действительно способны оценить нас по достоинству.

— Судьба — дама капризная, мистер Теодор. Не всегда ее планы совпадают с нашими.

— Иногда — совпадают, — мягко настаивал он. — Взгляните на наших родителей. Их дружба, столь давняя и прочная... разве это не идеальная основа для чего-то большего? Для союза, который был бы благословлен семьей с самого начала.

— Я... я не думаю, что следует строить такие далекоидущие планы на основе дружбы наших матерей, — попыталась она уйти от ответа, чувствуя, как учащенно бьется сердце.

Теодор улыбнулся, но в его глазах не было прежней беззаботности.

— Почему бы и нет? Это прекрасный фундамент. Гораздо проще идти по жизни с тем, кто изначально является частью твоего мира, с кем тебя связывают общие корни и... общие ожидания семьи. Не правда ли?

Мия промолчала, глядя вдаль, где мелькали тени других прогуливающихся пар. Внутри нее все кричало, что он неправ, что Энтони— ее лучший друг, что это просто недоразумение... Но горький осадок от его ухода пересиливал все разумные доводы.

— Возможно, вы правы, — сказала Мия с новой, с неожиданной для себя твердостью. — Но я, кажется, уже слишком привыкла к ураганам. Спокойствие, при всей его привлекательности, кажется мне скучным. А что до планов... я считаю, что строить их следует на основе чувств, а не только долга. Прошу простить мою внезапную слабость, но я вспомнила о неотложном деле дома. Надеюсь, вы не осудите меня за этот... порыв.

Не дав возможности ответить, она кивнула и, повернувшись, пошла прочь, оставив их одних. Она не просто уходила от неудобного разговора. Она бежала от принятых за нее решений. Она не знала, что будет дальше, но впервые за этот день она поступила так, как хотела сама, а не так, чего от нее ожидали. И в этом было горькое, но необходимое облегчение.

***

Энтони почти бегом миновал парадную дверь, срывая с себя перчатки. В ушах все еще стоял гул от собственной ярости и боли. Он мрачно бросил шляпу и перчатки на полку в прихожей и направился к лестнице. Перед глазами все еще стоял растерянный взгляд Мии в библиотеке. Он снова все испортил.

— Энтони, сын мой, ты уже вернулся? — из гостиной послышался теплый, знакомый голос.

Лорд Чарльз Лиммертон стоял в дверях с книгой в руке. Его лицо, обычно озаренное доброй улыбкой, сейчас выглядело серьезным и озабоченным.

— Отец, — Энтони попытался вымучить улыбку. — Да, я..

— Пройдем в кабинет, хорошо? Мне нужно с тобой поговорить. — лорд Чарльз положил руку ему на плечо. Его прикосновение было по-прежнему твердым и надежным, но в нем чувствовалась непривычная тяжесть.

В кабинете, уютном и пахнущем старыми книгами и кожей, лорд Чарльз подошел к камину. Он молча постоял несколько мгновений, глядя на огонь.

— Энтони, пришли плохие вести из Йокшира, — наконец произнес он тихо. - Твой дедушка... его не стало. Удар был внезапным.

Энтони замер. Дед... Его суровый, но бесконечно добрый дед, который учил его рыбачить в холодных речках Йокшира и рассказывал истории о их предках.

— Я не могу в это поверить... — прошептал Энтони, чувствуя, как сжимается горло.

Лорд Чарльз обернулся, и в его глазах стояла неподдельная грусть.

— Я тоже, сын мой. Я тоже. — Он тяжело вздохнул. — К сожалению, нам нужно быть сильными. Дела в поместье... они в полном беспорядке, управляющий запутал все отчеты. Мне... нам придется ехать туда.

— Нам? — Энтони посмотрел на отца с надеждой и со трахом одновременно.

— Да, Энтони. Тебе уже четырнадцать. Ты наследник наших земель и титула. Пришло время увидеть, что это значит на самом деле - нести ответственность за тех, кто от тебя зависит. Это... это твой долг перед семьей, перед памятью деда.

Лорд Чарльз подошел ближе и посмотрел на сына с безграничной нежностью и пониманием.

— Я знаю, что сейчас не лучшее время. Я знаю, что ты поссорился с Мией. И мне жаль, что тебе придется уехать именно сейчас. Но у нас есть неделя. Мы успеем на был к леди Престон. У тебя будет возможность... все исправить. Или хотя бы попрощаться.

Отец не осуждал, не читал нотаций. Он просто констатировал факты, и от этого становилось еще более неумолимым. Энтони понимал - спорить бесполезно. Это была не капризная воля отца, а суровая необходимость.

— На сколько? —тихо спросил он, уже зная ответ.

— Надолго, сын мой. Месяцы. Возможно, год.

Лорд Чарльз снова положил руку ему на плечо, и на это раз это был жест утешения.

— Используй эту неделю по максимуму. А сейчас... сейчас нам обоим нужно время, чтобы оплакать его.

Энтони кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он вышел из кабинета, и горечь утраты смешалась с горечью предстоящего прощания с Мией. Но в этот раз его отъезд был не бегством, а тяжелой, взрослой необходимостью, и это понимание делало боль еще острее.

Дверь кабинета отца закрылась за Энтони с тихим, но окончательным щелчком. Этот звук словно подвел черту под его прежней жизнью. Он не пошел в столовую, где, вероятно, уже собралась семья к ужину. Вместо этого он поднялся по широкой лестнице в свои апартаменты, и каждым шагом его покидали силы. Он запер дверь и, наконец, остался наедине с оглушительной тишиной, которая навалилась на него всей своей тяжестью. Он не плакал. Слезы придут позже, когда первое онемение отступит. Сейчас же он просто стоял посреди комнаты, не в силах пошевелиться, и в голове у него стучало одно-единственное слово: «Йоркшир». Стыд. Он пришел первым. Жгучий, едкий. Всего час назад его мир был до смешного мал и сосредоточен на одном: на обиде, на гневе, на Мию, которая смеялась с другим. Он устроил сцену, хлопнул дверью, ревновал к какому-то Теодору, как последний мальчишка. А в это самое время его дед, его могучий, седой дед, умирал в далеком Йоркшире. Энтони стало так стыдно за собственную мелочность, что он сжал кулаки, и ногти впились в ладони. Он подошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. На смену стыду пришло осознание. Отец сказал: «Ты — наследник». Он слышал эти слова всю жизнь, но лишь сейчас они обрели плоть и кровь. Это не просто титул, который даст ему право первым танцевать на балах. Это — долги, о которых он и не подозревал. Это — арендаторы, которые, возможно, голодают из-за нерадивого управляющего. Это — бунт. Настоящий бунт, с вилами и гневом. И ему, Энтони, четырнадцатилетнему мальчишке, предстоит с этим разбираться. Ему предстоит стать тем, перед кем будут заискивать, на кого будут возлагать надежды, кого, возможно, возненавидят.

Он сгребал пальцами непослушные пряди волос. Страх сковал его изнутри, холодный и липкий. Он боялся. Боялся не справиться. Боялся показаться смешным. Боялся той чужой, суровой жизни, что ждала его на севере. И сквозь весь этот хаос из стыда, долга и страха проступал один-единственный, ясный и болезненный образ. Мия. Он зажмурился. Всего неделя. Всего семь дней до бала у леди Престон. И это — его последний шанс. Его последняя ночь в том мире, который он знал. Мире, где самым страшным событием была ссора с лучшим другом. Теперь ему предстояло проститься с этим миром. И самое ужасное заключалось в том, что он не знал, как это сделать. Как сказать ей? Как выглядеть ей в глаза после сегодняшней сцены и после этой новости? Он отшатнулся от окна, подошел к письменному столу и взял в руки миниатюрный портрет деда. Суровое лицо, знакомые морщины у глаз.

«Прости, — мысленно прошептал Энтони. — Прости, что я такой... маленький».

Он опустил портрет и его взгляд упал на чистый лист бумаги, лежавший на столешнице. Рука сама потянулась к перу. Писать длинные, витиеватые объяснения не было сил. Но молчать — значило снова поступить как трус. Снова бросить ее одну в неведении, как бросил сегодня в библиотеке. Он не мог позволить, чтобы их последним воспоминанием друг о друге стала эта ссора. Он обмакнул перо в чернильницу. Его рука дрожала, оставляя на бумаге неровные строки. Он не искал красивых слов. Он писал так, как чувствовал — с болью, с искренностью, с отчаянием.

Мия,

Только что узнал. Мой дед скончался. Мы с отцом уезжаем в Йоркшир сразу после бала у леди Престон. Надолго. Месяцы, а может, и год. Я знаю, что сегодня повел себя ужасно. И теперь мне придется уехать, оставив все в таком беспорядке. Просто... я не мог не написать. Я не хочу, чтобы ты думала, что я уезжаю, сердясь на тебя. Все было не так. Совсем не так. Прости меня. За сегодня. И за то, что мне придется уехать.

Твой Энтони.

Он не стал перечитывать. Просто сложил листок, запечатал его сургучом и, высунувшись в коридор, отдал первому попавшемуся слуге.

— В дом Аблингтонов. Немедленно.

Вернувшись в комнату, он снова остался в тишине. Но теперь в ней было меньше отчаяния и больше горькой решимости. Он сделал первый шаг. Теперь ему предстояло приготовиться к самому трудному — к прощанию.