Два дня до тебя

Гайд-парк встретил их ярким, но прохладным солнцем. Воздух был свеж, экипажи с нарядными дамами и джентльменами медленно катились по Роттен-Роу, но Мия не замечала ни окружающего великолепия, ни любопытных взглядов, бросаемых в их сторону. Она шла между Теодором и Шарлоттой, чувствуя себя не участницей прогулки, а пленником, ведущимся на церемониальную экзекуцию.

— Ах, какой восхитительный контраст после Тюильри! — воскликнула Шарлотта, грациозно обмахиваясь веером. — Здесь чувствуется такая... брутальная, природная мощь. Это очаровательно.

Ее слова, как всегда, были комплиментом, обернутым в снисхождение. Теодор, напротив, старался быть милым и внимательным.

— Мне кажется, в этом и есть прелесть, сестра, — мягко возразил он. — Здесь можно дышать полной грудью, а не быть зажатым в рамках идеально подстриженных кустов. Не правда ли, леди Мия?

Мия вздрогнула, вернувшись из своих мыслей.

— Простите? Ах, да... Конечно. Мы часто гуляли здесь с. — она запнулась, едва не произнеся его имя. — В детстве.

— Да, детство, — подхватила Шарлотта, и в ее глазах блеснула опасная искорка. — Прекрасная пора, когда можно позволять себе любые порывы, не задумываясь о последствиях. Но с возрастом приходит понимание, насколько хрупка может быть репутация. Один необдуманный поступок, одна проявленная слабость... и все, конец.

Она говорила сладким голосом, но каждый ее пассаж был отточенным клинком, направленным в сердце Мии. Та чувствовала, как снова краснеет, вспоминая вчерашний уход Энтони и свой растерянный вид.

— Некоторые порывы, мисс Шарлотта, продиктованы честью, а не слабостью, — вдруг, к собственному удивлению, парировала Мия. — Другое дело, что свет часто не способен отличить одно от другого.

Теодор с интересом посмотрел на Мию, а Шарлотта улыбнулась, словно получила именно ту реакцию, на которую рассчитывала.

— О, вы абсолютно правы! Именно поэтому нужно быть вдвойне осмотрительной. Особенно в выборе своего окружения. В Париже, например, давно поняли: лучше окружить себя людьми спокойными и предсказуемыми, чем поддаваться влиянию тех, чьи эмоции подобны урагану. Это утомительно и... непродуктивно.

Мия поняла, что ее пытаются загнать в угол. Либо она признает, что Энтони — это «ураган» и «плохое влияние», либо будет выглядеть глупо, защищая его после его же побега. В этот момент по дорожке промчался всадник на гнедом жеребце. Мия на мгновение подняла глаза, и ее сердце екнуло — на секунду ей показалось, что это Энтони. Но нет, это был незнакомец. Однако этот миг надежды и последующее разочарование заставили ее понять простую вещь: какие бы обиды она ни таила, она хочет, чтобы здесь был он.

Шарлотта, заметив рассеянный взгляд Мии, с легкой усмешкой отозвалась о «непостоянстве некоторых натур» и чтобы оставить последнее слово за собой отойти в сторону и рассмотреть красивые места парка, но Теодор, напротив, воспользовался моментом. Он сделал несколько шагов, чтобы оказаться рядом с Мией, пока его сестра делала вид, что рассматривает клумбу.

— Знаете, леди Мия, — заговорил Теодор, — когда я увидел вас в гостиной... вы показались мне олицетворением всего, что я представлял, думая об английских аристократках. Такая сила, такое достоинство. — Она взглянула на него с удивлением. После выходки Энтони она чувствовала себя не «олицетворением достоинства», а расстроенной девочкой.

— Вы льстите мне, — сухо ответила она.

— Ничуть. Я говорю то, что думаю. В вас есть внутренний стержень. И мне кажется, — он сделал паузу, выбирая слова, — что в вас не всегда ценят это по достоинству. Некоторым, возможно, ближе более... податливые натуры.

Это был тонкий, почти ювелирный укол. Он не сказал ничего плохого об Энтони, но намекнул, что тот не способен оценить ее. И этот намек, прозвучавший в момент ее уязвимости, был опасен.

— Вы ошибаетесь, — попыталась она возразить, но без прежней уверенности. — Просто у нас... разный характер.

— Характер — это то, что можно и нужно дополнять, — улыбнулся Теодор. — Представьте, если бы сила и огонь сочетались с изяществом и спокойствием. Такой союз был бы неодолим.

Он говорил о союзе характеров, но Мия с ужасом понимала, что он имеет в виду нечто большее. Он рисовал картину идеальной пары. И в этой картине место рядом с ней занимал он.

— Знаете, — задумчиво произнес он, глядя на аллеи парка, — иногда судьба самым неожиданным образом указывает нам на людей, которые действительно способны оценить нас по достоинству.

— Судьба — дама капризная, мистер Теодор. Не всегда ее планы совпадают с нашими.

— Иногда — совпадают, — мягко настаивал он. — Взгляните на наших родителей. Их дружба, столь давняя и прочная... разве это не идеальная основа для чего-то большего? Для союза, который был бы благословлен семьей с самого начала.

— Я... я не думаю, что следует строить такие далекоидущие планы на основе дружбы наших матерей, — попыталась она уйти от ответа, чувствуя, как учащенно бьется сердце.

Теодор улыбнулся, но в его глазах не было прежней беззаботности.

— Почему бы и нет? Это прекрасный фундамент. Гораздо проще идти по жизни с тем, кто изначально является частью твоего мира, с кем тебя связывают общие корни и... общие ожидания семьи. Не правда ли?

Мия промолчала, глядя вдаль, где мелькали тени других прогуливающихся пар. Внутри нее все кричало, что он неправ, что Энтони— ее лучший друг, что это просто недоразумение... Но горький осадок от его ухода пересиливал все разумные доводы.

— Возможно, вы правы, — сказала Мия с новой, с неожиданной для себя твердостью. — Но я, кажется, уже слишком привыкла к ураганам. Спокойствие, при всей его привлекательности, кажется мне скучным. А что до планов... я считаю, что строить их следует на основе чувств, а не только долга. Прошу простить мою внезапную слабость, но я вспомнила о неотложном деле дома. Надеюсь, вы не осудите меня за этот... порыв.

Не дав возможности ответить, она кивнула и, повернувшись, пошла прочь, оставив их одних. Она не просто уходила от неудобного разговора. Она бежала от принятых за нее решений. Она не знала, что будет дальше, но впервые за этот день она поступила так, как хотела сама, а не так, чего от нее ожидали. И в этом было горькое, но необходимое облегчение.

***

Энтони почти бегом миновал парадную дверь, срывая с себя перчатки. В ушах все еще стоял гул от собственной ярости и боли. Он мрачно бросил шляпу и перчатки на полку в прихожей и направился к лестнице. Перед глазами все еще стоял растерянный взгляд Мии в библиотеке. Он снова все испортил.

— Энтони, сын мой, ты уже вернулся? — из гостиной послышался теплый, знакомый голос.

Лорд Чарльз Лиммертон стоял в дверях с книгой в руке. Его лицо, обычно озаренное доброй улыбкой, сейчас выглядело серьезным и озабоченным.

— Отец, — Энтони попытался вымучить улыбку. — Да, я..

— Пройдем в кабинет, хорошо? Мне нужно с тобой поговорить. — лорд Чарльз положил руку ему на плечо. Его прикосновение было по-прежнему твердым и надежным, но в нем чувствовалась непривычная тяжесть.

В кабинете, уютном и пахнущем старыми книгами и кожей, лорд Чарльз подошел к камину. Он молча постоял несколько мгновений, глядя на огонь.

— Энтони, пришли плохие вести из Йокшира, — наконец произнес он тихо. - Твой дедушка... его не стало. Удар был внезапным.

Энтони замер. Дед... Его суровый, но бесконечно добрый дед, который учил его рыбачить в холодных речках Йокшира и рассказывал истории о их предках.

— Я не могу в это поверить... — прошептал Энтони, чувствуя, как сжимается горло.

Лорд Чарльз обернулся, и в его глазах стояла неподдельная грусть.

— Я тоже, сын мой. Я тоже. — Он тяжело вздохнул. — К сожалению, нам нужно быть сильными. Дела в поместье... они в полном беспорядке, управляющий запутал все отчеты. Мне... нам придется ехать туда.

— Нам? — Энтони посмотрел на отца с надеждой и со трахом одновременно.

— Да, Энтони. Тебе уже четырнадцать. Ты наследник наших земель и титула. Пришло время увидеть, что это значит на самом деле - нести ответственность за тех, кто от тебя зависит. Это... это твой долг перед семьей, перед памятью деда.

Лорд Чарльз подошел ближе и посмотрел на сына с безграничной нежностью и пониманием.

— Я знаю, что сейчас не лучшее время. Я знаю, что ты поссорился с Мией. И мне жаль, что тебе придется уехать именно сейчас. Но у нас есть неделя. Мы успеем на был к леди Престон. У тебя будет возможность... все исправить. Или хотя бы попрощаться.

Отец не осуждал, не читал нотаций. Он просто констатировал факты, и от этого становилось еще более неумолимым. Энтони понимал - спорить бесполезно. Это была не капризная воля отца, а суровая необходимость.

— На сколько? —тихо спросил он, уже зная ответ.

— Надолго, сын мой. Месяцы. Возможно, год.

Лорд Чарльз снова положил руку ему на плечо, и на это раз это был жест утешения.

— Используй эту неделю по максимуму. А сейчас... сейчас нам обоим нужно время, чтобы оплакать его.

Энтони кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он вышел из кабинета, и горечь утраты смешалась с горечью предстоящего прощания с Мией. Но в этот раз его отъезд был не бегством, а тяжелой, взрослой необходимостью, и это понимание делало боль еще острее.

Дверь кабинета отца закрылась за Энтони с тихим, но окончательным щелчком. Этот звук словно подвел черту под его прежней жизнью. Он не пошел в столовую, где, вероятно, уже собралась семья к ужину. Вместо этого он поднялся по широкой лестнице в свои апартаменты, и каждым шагом его покидали силы. Он запер дверь и, наконец, остался наедине с оглушительной тишиной, которая навалилась на него всей своей тяжестью. Он не плакал. Слезы придут позже, когда первое онемение отступит. Сейчас же он просто стоял посреди комнаты, не в силах пошевелиться, и в голове у него стучало одно-единственное слово: «Йоркшир». Стыд. Он пришел первым. Жгучий, едкий. Всего час назад его мир был до смешного мал и сосредоточен на одном: на обиде, на гневе, на Мию, которая смеялась с другим. Он устроил сцену, хлопнул дверью, ревновал к какому-то Теодору, как последний мальчишка. А в это самое время его дед, его могучий, седой дед, умирал в далеком Йоркшире. Энтони стало так стыдно за собственную мелочность, что он сжал кулаки, и ногти впились в ладони. Он подошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. На смену стыду пришло осознание. Отец сказал: «Ты — наследник». Он слышал эти слова всю жизнь, но лишь сейчас они обрели плоть и кровь. Это не просто титул, который даст ему право первым танцевать на балах. Это — долги, о которых он и не подозревал. Это — арендаторы, которые, возможно, голодают из-за нерадивого управляющего. Это — бунт. Настоящий бунт, с вилами и гневом. И ему, Энтони, четырнадцатилетнему мальчишке, предстоит с этим разбираться. Ему предстоит стать тем, перед кем будут заискивать, на кого будут возлагать надежды, кого, возможно, возненавидят.

Он сгребал пальцами непослушные пряди волос. Страх сковал его изнутри, холодный и липкий. Он боялся. Боялся не справиться. Боялся показаться смешным. Боялся той чужой, суровой жизни, что ждала его на севере. И сквозь весь этот хаос из стыда, долга и страха проступал один-единственный, ясный и болезненный образ. Мия. Он зажмурился. Всего неделя. Всего семь дней до бала у леди Престон. И это — его последний шанс. Его последняя ночь в том мире, который он знал. Мире, где самым страшным событием была ссора с лучшим другом. Теперь ему предстояло проститься с этим миром. И самое ужасное заключалось в том, что он не знал, как это сделать. Как сказать ей? Как выглядеть ей в глаза после сегодняшней сцены и после этой новости? Он отшатнулся от окна, подошел к письменному столу и взял в руки миниатюрный портрет деда. Суровое лицо, знакомые морщины у глаз.

«Прости, — мысленно прошептал Энтони. — Прости, что я такой... маленький».

Он опустил портрет и его взгляд упал на чистый лист бумаги, лежавший на столешнице. Рука сама потянулась к перу. Писать длинные, витиеватые объяснения не было сил. Но молчать — значило снова поступить как трус. Снова бросить ее одну в неведении, как бросил сегодня в библиотеке. Он не мог позволить, чтобы их последним воспоминанием друг о друге стала эта ссора. Он обмакнул перо в чернильницу. Его рука дрожала, оставляя на бумаге неровные строки. Он не искал красивых слов. Он писал так, как чувствовал — с болью, с искренностью, с отчаянием.

Мия,

Только что узнал. Мой дед скончался. Мы с отцом уезжаем в Йоркшир сразу после бала у леди Престон. Надолго. Месяцы, а может, и год. Я знаю, что сегодня повел себя ужасно. И теперь мне придется уехать, оставив все в таком беспорядке. Просто... я не мог не написать. Я не хочу, чтобы ты думала, что я уезжаю, сердясь на тебя. Все было не так. Совсем не так. Прости меня. За сегодня. И за то, что мне придется уехать.

Твой Энтони.

Он не стал перечитывать. Просто сложил листок, запечатал его сургучом и, высунувшись в коридор, отдал первому попавшемуся слуге.

— В дом Аблингтонов. Немедленно.

Вернувшись в комнату, он снова остался в тишине. Но теперь в ней было меньше отчаяния и больше горькой решимости. Он сделал первый шаг. Теперь ему предстояло приготовиться к самому трудному — к прощанию.

Глава 4.

Лондон 1819 год, вторник.

Мия вернулась с прогулки в состоянии полного смятения. Вежливая улыбка Теодора, колкие замечания Шарлотты и гнетущее чувство вины за уход Энтони смешались в один сплошной комок тоски. Она мечтала лишь об одном — добраться до своей комнаты, упасть на кровать и, может быть, разрешить себе наконец тихо поплакать от обиды и непонимания. Едва она переступила порог своей спальни, горничная, встревоженная и таинственная, протянула ей конверт.

— Это для вас, леди Амелия. От лорда Энтони. Его слуга ждал у дверей почти час.

Сердце Амелии отчаянно забилось. Он написал! Первым! Может быть, это письмо с извинениями, с объяснениями? Может, все еще можно исправить? Она с нетерпением разорвала конверт, жадно вглядываясь в знакомый почерк. Но чем дальше она читала, тем холоднее становилось у нее внутри.

Но чем дальше она читала, тем холоднее становилось у нее внутри.

Мия,

Только что узнал. Мой дед скончался. Мы с отцом уезжаем в Йоркшир сразу после бала у леди Престон. Надолго. Месяцы, а может, и год. Я знаю, что сегодня повел себя ужасно. И теперь мне придется уехать, оставив все в таком беспорядке. Просто... я не мог не написать. Я не хочу, чтобы ты думала, что я уезжаю, сердясь на тебя. Все было не так. Совсем не так. Прости меня. За сегодня. И за то, что мне придется уехать.

Твой Энтони.

Мия медленно опустилась на стул у туалетного столика. Листок выпал у нее из пальцев и плавно опустился на ковер. Она не плакала. Она не могла даже дышать. «Уезжаем... Надолго... Год...»

Год. Слово ударило ее с неожиданной силой. Энтони уезжал и раньше — на лето в загородное поместье, на месяц к родственникам в графство. Но тогда это были лишь паузы, наполненные ожиданием встречи и ворохом писем, которые они писали друг другу чуть ли не каждый день. Та разлука была временной, почти условной. Они оба знали, что осенью или через несколько недель все вернется на круги своя. Она дразнила его, что он соскучится, а он клятвенно обещал привезти ей какой-нибудь диковинный камень или необычное перо.

Но год... Это звучало как вечность. Это был не просто промежуток времени. Это была пропасть. За год реки меняют русло, деревья вырастают выше, а люди... люди успевают стать другими. Она сама за последний год так изменилась, вытянулась, повзрослела. А что будет через еще один? Успеет ли он стать для нее чужим? Сможет ли она, получая его письма раз в месяц, по-прежнему слышать его голос в каждой строчке? Или его образ постепенно померкнет, заслоненный яркими красками лондонской жизни, где рядом всегда будет Теодор с его готовой улыбкой и предсказуемым вниманием?

Все ее мелкие обиды и сегодняшняя ссора вдруг показались такими ничтожными, такими детскими перед лицом этого холодного, взрослого слова — «год». Он не просто уезжал. Он уносил с собой целую эпоху — эпоху их беззаботного детства, их дружбы, их «места» в библиотеке. Она подняла с пола смятый листок. Значит, их встреча на балу у леди Престон будет не примирением. Она будет прощанием. И этот бал... это будет их последний танец. Возможно, на целый год. А может, и навсегда. Впервые она осознала всю хрупкость и ценность того, что у них было. Все их ссоры, вся ревность, все обиды — все это померкло перед лицом одного-единственного слова, которое теперь висело между ними, словно приговор: «Прощай».

Встав со стула, она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. По ее щекам потекли слезы, но она даже не замечала их. Перед ее глазами проплывали картины будущего. Она видела себя на балах — одной, или в обществе Теодора. Видела, как приносят письма из Йоркшира, и как постепенно его почерк, его шутки становятся чужими, принадлежащими человеку, жизнь которого пошла по другому пути. А ее жизнь здесь будет продолжаться без него. Мысль о том, что он вернется и они станут чужими друг другу, была страшнее, чем сама разлука.

Она вытерла лицо и снова взяла в руки письмо. Она перечитала его раз десять, выискивая в каждой строке скрытый смысл. «Все было не так. Совсем не так». Что это значило? Что он пытался сказать? Что его ревность была не капризом, а чем-то более глубоким? Эта мысль заставила ее сердце учащенно забиться, но тут же ее охладила новая — какая разница теперь, когда он уезжает на год?

Она не могла оставаться в комнате. Ей нужно было движение, нужно было куда-то деть эту горечь, это чувство беспомощности. Она спустилась в сад и зашагала по самым дальним, самым запутанным дорожкам, где ее никто не мог найти. Она говорила с ним в мыслях, спорила, плакала, просила его не уезжать, хотя знала, что это бессмысленно.

Внезапно из-за поворота перед ней возникла высокая фигура. Мияедва не вскрикнула, поскользнувшись на мокрой гравийной дорожке. Сильная рука вовремя подхватила ее за локоть. — Леди Мия! Осторожнее. Кажется, вы куда-то очень спешите... или от чего-то бежите.

Теодор. Он смотрел на нее с выражением неподдельной тревоги, его обычно беззаботное лицо было серьезным. Его взгляд скользнул по ее заплаканным глазам, и он все понял.

— Прошу прощения, — Мия попыталась вырвать руку, но он держал ее мягко, но настойчиво. — Я... мне нужно было подышать.

— В такую погоду? — он мягко улыбнулся, снимая с себя накидку и набрасывая ей на плечи, чтобы укрыть от дождя. — Или, может быть, вам просто нужно было место, где можно спрятаться от чужих взглядов?

Его проницательность была одновременно и утешительной, и раздражающей. Он видел ее насквозь.

— У меня... есть новости, — выдавила она, глядя куда-то мимо него. — Лорд Энтониуезжает. Надолго.

— Я знаю, — тихо ответил Теодор. — Слуги уже вовсю обсуждают. Смерть в семье... это тяжелый удар. Мне искренне жаль.- Он помолчал, давая ей время. — Но, если позволите, леди Мия, я скажу одну вещь. Иногда расстояние — это не наказание. Иногда это... возможность.»

Мия с недоумением посмотрела на него.

— Возможность? Для чего?

— Чтобы увидеть все в истинном свете, — его голос стал тихим и убедительным. — Чтобы понять, что... или кто... действительно является постоянной величиной в вашей жизни. А что было лишь мимолетной привязанностью, порожденной привычкой.

Его слова, сказанные с мягкой уверенностью, были словно яд, капля за каплей проникающий в ее и без того раненое сердце. Он не атаковал, не критиковал. Он просто предлагал другой взгляд. Опасный взгляд.

— Наша дружба — не привычка, — с вызовом сказала она, но в ее голосе не было прежней уверенности.

— Конечно, нет, — легко согласился он. — Но что есть дружба, когда один из друзей находится за сотни миль? Это тень, воспоминание. А тем временем жизнь продолжается. И те, кто рядом... они могут предложить нечто большее, чем письма из прошлого. - Он снова взял ее под руку и мягко повел обратно к дому, укрывая от дождя.

— Не заставляйте себя страдать, леди Мия. Мир не заканчивается с отъездом одного человека, даже самого близкого. Порой он только начинается.

Он проводил ее до террасы и, вежливо поклонившись, удалился. Мия стояла, сжимая в руках его накидку, все еще хранившую тепло его тела. И впервые за этот день ее страх сменился на новый, еще более гнетущий — страх перед тем, что слова Теодора могут оказаться правдой.

Она медленно вошла в дом, сняв мокрую накидку и оставив ее в прихожей. В гостиной, у камина, ее ждала леди люси. Мать отложила в сторону книгу, и ее мудрый, спокойный взгляд сразу же нашел заплаканные глаза дочери.

— Я видела, как ты вернулась из сада, — мягко начала она. — И я получила письмо от леди Софии. Я знаю о деде Энтони и об их отъезде.

Мия молча опустилась на диван рядом с матерью. Больше не нужно было притворяться.

— Он уезжает на целый год, мама, — ее голос дрогнул. — Целый год.

— Я знаю, дорогая, — леди Люси положила руку на ее плечо. — И мне жаль, что тебе так больно. Но ты должна понять кое-что очень важное.- Она повернулась к дочери, и ее взгляд стал серьезным. — Энтони выполняет свой долг. Он становится мужчиной, главой своей семьи в будущем. И его отъезд... это не конец. Это испытание.

— Испытание для чего?» — с надеждой спросила Мия.

— Для вашей дружбы, — улыбнулась мать. — Истинная привязанность не боится расстояния. Она становится только крепче. А то, что не выдерживает разлуки... возможно, и не было таким уж прочным.

Ее слова были так похожи на слова Теодора, но звучали совершенно иначе. Он намекал на забытье, а мать говорила о верности.

— Но год... это так долго, — прошептала Мия. — Все может измениться.

— Измениться можешь и ты, моя дорогая, — ласково сказала леди Люси. — Ты вырастешь. Станешь мудрее. И когда он вернется, вы увидите друг друга уже другими людьми. И это может стать началом чего-то нового и прекрасного. Или... — она слегка вздохнула, — вы поймете, что ваши пути расходятся. И это тоже будет правильно.

Мия смотрела на огонь в камине, и в ее душе наступало спокойствие. Мать не обещала ей сказки. Она готовила ее к реальности — к боли, к трудностям, но и к возможности настоящего, взрослого чувства.

— Я не хочу, чтобы наши пути разошлись, — тихо призналась Мия.

— Тогда будь сильной, — сказала мать, обнимая ее. — Будь той, в чью верность он будет верить, находясь за сотни миль. А пока... используй эту неделю, чтобы попрощаться не с обидами, а с надеждой в сердце.

Мия кивнула, прижимаясь к матери. Да, это будет неделя прощания. Но не конца. Возможно, это было начало чего-то большего.

Поднявшись в свою комнату, Мия почувствовала необычайное спокойствие. Беспорядочная буря эмоций утихла, уступив место ясной, хоть и горькой, решимости. Она подошла к окну. Дождь уже закончился, и сквозь разорванные тучи пробивался вечерний свет, окрашивая мокрые листья сада в золото. Она достала из кармана платья смятое письмо Энтони и бережно разгладила его на столе. Каждое слово было теперь наполнено новым смыслом. Это было не прощание, а обещание. Обещание вернуться. Она села за письменный стол, взяла перо и, не раздумывая, вывела несколько строк — коротких, но безгранично искренних.

Дорогой Энтони,

Твое письмо получила. Мне так жаль о твоем дедушке. Я не хочу, чтобы ты уезжал, но я понимаю — ты должен. Я буду ждать твоего возвращения. Сколько бы времени ни прошло. И помни — какое бы расстояние ни разделяло нас, я всегда твой самый верный друг.

Твоя Мия

Она не стала перечитывать, не стала искать более красивые слова. Эти шли прямо от сердца. Она запечатала письмо и позвала горничную, чтобы та немедленно отнесла его в дом Лиммертонов. Затем она подошла к туалетному столику и открыла шкатулку, где хранила самые дорогие сердцу безделушки — засохший цветок, сорванный во время одной из их прогулок, смешной рисунок, который Энтони нарисовал ей несколько лет назад. Туда же она положила и его письмо. Это был ее талисман. Напоминание о том, что ждать — не значит бездействовать. Ждать — значит верить.

Она подошла к зеркалу. В ее глазах больше не было слез. Была твердость. Она видела перед собой не расстроенную девочку, а молодую женщину, которая готова с достоинством принять вызов судьбы. Она дала себе слово, что за эту неделю ни одной слезы при нем. Только улыбки. Только светлые воспоминания, которые будут согревать его в долгие месяцы разлуки.

— Пожалуйста, подготовьте мое голубое шелковое платье к балу у леди Престон, — попросила она горничную, которая вернулась с подтверждением, что письмо отправлено. — И. я буду благодарна, если вы поможете мне подобрать самую элегантную прическу.

Если это их последний бал, она будет сиять для него так, как никогда прежде. Чтобы образ ее в этот вечер навсегда врезался в его память. Чтобы в холодные йоркширские вечера ему было что вспоминать. Устроившись в кресле у камина с книгой, она наконец-то нашла в себе силы улыбнуться. Пусть он уезжает. Но он берет с собой ее сердце. А ее вера будет путеводной звездой, что приведет его обратно домой.