Олег. Путь к себе книга третья

Я посмотрел на Георгия. Тот, выпятив губы трубочкой и приподняв брови, покачал головой.

— Или вот: «Вид Homo sapiens – вовсе не вершина эволюции, и человек будущего будет резко отличаться от современного»; «структуры мозга будут изменены по существу».

Я захлопнул книгу:

— Каково, а?

Он с интересом смотрел на меня и молчал.

— Понимаешь? Что скажешь?

— Ну-у-у…

Я с досадой махнул рукой.

— Вернадский понял основу эволюции на Земле: энергия человека, и именно энергия мысли, вырабатываемая мозгом, изменяется вместе с его физической эволюцией. И наступит момент, когда уже сама энергия мысли начнёт физически изменять и самого человека, и всё вокруг! Это и есть то, о чём мы говорили с отцом Окимием. О чём мы думали и с тобой, когда определяли нашу задачу. Смотри, — я принялся листать книгу, отыскивая цитату.

— Вот! Он пишет, что недобрые мысли людей адекватны геологическим стихиям, и на определённом этапе развития человек вынужден будет взять на себя ответственность за дальнейшую эволюцию планеты, иначе у него не будет будущего, ибо нельзя безнаказанно идти против принципа единства всех людей, как закона Природы. Перед человечеством откроется огромное будущее, если оно поймёт это, и не будет употреблять свой разум и труд на самоистребление. А? Разве не о том же говорим и мы?

Георгий задумчиво покрутил ус и сказал:

— А что, дорогой? Вполне возможно.

— Видишь! — обрадовался я. — А для этого нужно уметь контролировать себя. Задача человека, его колоссальная работа — каждый день одерживать над собой победу, управлять энергией мысли! Понимаешь? И этот день настал!

— Ты хочешь сказать, что духовный компас… — нахмурился Георгий, подбирая слова.

— Именно прибор самоконтроля! — я резко встал и прошёлся по комнате. Повернулся к нему и сказал: — Я убеждён, что ни один человек не может быть объективным в оценке себя или другого человека. А значит, ни одно сообщество или иерархия людей не в состоянии ни установить объективный ориентир развития общества и человека, ни осуществить объективное руководство за прохождением по этому пути как каждого человека, так и человечества! Ведь и общество, и иерархия состоят из людей, каждый из которых далёк от подобной объективности.

— А как же история, дорогой? По-твоему, мы не в состоянии объективно оценивать развитие общества?

— Погоди. Это разные вещи. Возможно, мы можем более или менее объективно оценить развитие общества, оглядываясь назад, в историю. Но. Нет, ты только представь, что кому-то: человеку, пусть даже герою в понятии общества, или группе людей в обществе, или иерархии, пусть даже религиозной, — всё равно кому — дать право устанавливать ориентиры будущего развития человека и человечества, и, главное, право оценивать соответствие поведения и жизни людей этим ориентирам.

Он хмыкнул:

— В принципе, если обратиться к истории, то такое происходило сплошь и рядом, особенно в религиозных странах. Да и не только в религиозных.

— Вот, вот! И к чему это приводило? Ни к чему хорошему! Это приносило только вред! Потому что в результате мы получали только подавление одних людей другими. Так было и так будет всегда. И в лучшем случае это будет подавление под прикрытием высоких и правильных слов. А в худшем — прямое насилие, когда одни люди ради их собственного комфорта, их субъективного понимания, как и что должно происходить, каково должно быть общество и каким должен быть человек, будут заставлять делать других людей то, что им нужно.

Георгий задумчиво покрутил ус:

— Может быть, ты и прав.

Я подошёл к окну. Солнце ещё не показалось из-за гор, но макушка одной из них уже окрасилась в розоватый цвет. Рассветало. И тихо сказал:

— Хотя непонятно, что лучше: насилие под маской лицемерия или открытое насилие? Как говорится: хрен не слаще редьки.

— Ну, хорошо, дорогой, я это могу понять. Но почему мы не можем установить объективные ориентиры? Разве сегодня, когда установлены общечеловеческие ценности, они не являются объективными ориентирами? Почему бы сегодня их как-то не стандартизировать и принять за основу развития общества?

Я обернулся:

— Ты серьёзно? И как ты себе это представляешь на практике? Ну, подумай сам. Во-первых, морально-нравственные ценности не объективны, то есть не могут быть законом для любого исторического периода развития общества. Отношение к ним меняется — каждая историческая эпоха утверждает такую иерархию ценностей, которая сегодня для неё социально допустима. Ты допускаешь, чтобы объективный ориентир эволюции человека и человечества постоянно менялся?

Во-вторых, даже при установленных обществом ценностях, это будет лишь декларация. Разве не будет для каждого человека реально ценным в жизни только своё, личное? И это своё будет зависеть от условий жизни, от личного опыта, от его желаний и стремлений. В конце концов, от того, что могут ему внушить. Для кого-то высшей ценностью является свобода от всех и всего, для кого-то — карьерный успех, а для кого-то — его покой и любимая собака. Тысячи всевозможных личных ценностей. Устанавливать единые ценности для всех — это просто обрисовать идеал, к которому стремится общество.

Георгий недоверчиво смотрел на меня:

— Ну, это ты преувеличиваешь. Есть же, какие-то общечеловеческие ценности. Ориентиры будущего, к которым стремятся.

Я усмехнулся:

— Конечно, есть. Сколько угодно. Ну, взять, к примеру, страстное желание религиозного человека попасть в рай после смерти. Рай становится наградой за тяжёлую жизнь и лишения на земле, за отказ от грехов и соблазнов. А вспомни древнюю притчу: «По длинной, дикой, утомительной дороге шёл человек с собакой. Шёл он долго, устал, собака тоже устала. Вдруг перед ним — оазис! Прекрасные ворота, за оградой — музыка, цветы, журчание ручья, словом, отдых.

— Что это такое? — спросил путешественник у привратника.

— Это рай, ты уже умер, и теперь можешь войти и отдохнуть по-настоящему.

— А есть там вода?

— Сколько угодно: чистые фонтаны, прохладные бассейны…

— А поесть дадут?

— Всё, что захочешь.

— Но со мной собака.

— Сожалею, сэр, с собаками нельзя. Её придётся оставить здесь.

И путешественник пошёл мимо.. Через некоторое время дорога привела его к воротам. У ворот тоже сидел привратник.

— Я хочу пить, — попросил путешественник.

— Заходи, во дворе есть колодец.

— А моя собака?

— Возле колодца увидишь поилку.

— А поесть?

— Могу угостить тебя ужином.

— А собаке?

— Найдётся косточка.

— А что это за место?

— Это рай.

— Как так? Привратник у дворца неподалёку сказал мне, что рай — там.

— Врёт он всё. Там ад.

— Как же вы, в раю, это терпите?

— Это нам очень полезно. До рая доходят только те, кто не бросает своих друзей».

Я, улыбаясь, смотрел на друга.

— Ну, и? — спросил тот.

— И что, по-твоему, здесь объективный ориентир: попасть в рай или быть человеком и не бросать своих друзей, и тогда сможешь пройти по своему эволюционному пути?

Георгий засмеялся:

— Я удивляюсь тебе, — сказал он. — Ты — настоятель монастыря, а отрицаешь главные нравственные христианские ценности.

— Я не отрицаю. Но объективно ли мы их сегодня понимаем? В первую очередь, я учёный. Я не могу оперировать неясными, неточными понятиями, которые основаны исключительно на субъективизме, — я принялся шагать по библиотеке. — Ну, хорошо. Предположим, человечество выработало ориентир, взяв за основу общечеловеческие ценности. Провозгласило их. Поставило цель развития человека. И дальше-то что?

Тот пожал плечами.

— Вот видишь. Дальше ничего! Как можно проконтролировать движение общества и человека именно в сторону идеала, описанного этими ценностями? А? Ну, к примеру, взять одну из ценностей — социальную солидарность. Как человек сам себе может сказать: «Да, я справедлив, милосерден, достоин, имею личную свободу и доверяю людям»? Чем он реально оценит? Что ему фактически укажет на то, что он, к примеру, справедлив и милосерден? Может, он сделает какое-то доброе, милосердное дело, удовлетворённо поставит себе плюсик и успокоиться? Или составит для себя план: в неделю по милосердному делу? Или он истинно, а значит, неосознанно милосерден, потому что он таков по жизни, и это стало его личной ценностью, и вся его жизнь — социальное сотрудничество? И так во всём. И потом, сколько веков уже подобным ценностям? И каков результат?

Я подошёл к столику, налил себе воды и выпил.

— Нет! — повернулся я к Георгию. — Я убеждён: человечество сможет выжить, только если откажется от туманных, так называемых, ценностей. Нам нужен чёткий закон — эволюционный закон. И он должен быть осознан каждым. Каждый человек должен понимать: он — бессмертен, и его путь — постоянное эволюционное развитие. Сойдя с этого пути, он будет вновь и вновь начинать его заново, пока не пройдёт и его сущность не сольётся с высшими сферами Вселенной.

Я быстро подошёл и заглянул ему в глаза.

— И не просто осознать. Мы должны дать человеку такой прибор, который будет реальным компасом на его пути. Мы с тобой уже знаем корреляцию энергии мысли человека с его развитием: чем выше вибрация энергии мысли, тем ближе человек к высшим, высокочастотным сферам Вселенной. А вызвать увеличение вибрации такой энергии может только созидательное творчество человека, духовные дела и помыслы. Истинные. Нам остаётся только конкретизировать — установить взаимосвязь изменения энергии человека с его эмоциями, мыслями. И тогда человек сам увидит, по какому пути он идёт — эволюционному или инволюционному — и сможет корректировать этот путь, контролируя свои мысли и эмоции. Именно тогда начнётся, как писал Вернадский, колоссальная работа человека: каждый день одерживать над собой победу, управлять энергией мысли!

Георгий внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Убедительно. Странно, что такие выводы не пришли в голову Вернадскому и его последователям. А может, кто уже работал над таким прибором?

Я пожал плечами.

— Если только не в научной сфере. Иначе информация была бы. А я ничего не нашёл. Всё ограничилось утверждением Вернадского о необходимости такого контроля. Потом его сменили учёные-технологи, если можно их так назвать. Дальнейшие научные исследования сосредоточились исключительно на влиянии технологий на человека и среду его жизни.

Я подошёл и сел напротив Георгия.

— Были, конечно, одиночки, которые пытались изучать энергетику человека: частоту колебаний его мозга и её взаимосвязь с эмоциями. Но дальше психологических выкладок не пошло. Человечество сделало полный виток технологической эволюции: от доиндустриальной эры, с её разработками простейших инструментов из камня, дерева и металла, до эры искусственного интеллекта.

Круг замкнулся, мы вернулись к возможностям человека — к интеллекту, но, не веря в него, не видя возможностей личной эволюции, мы продолжаем развивать технику, делая интеллект — исключительную привилегию, данную природой человеку, искусственным. Всё. А дальше что? Дальше человек станет придатком машины? Превратится в биоробота, которого этот же искусственный интеллект, совершенствуясь, уничтожит за ненадобностью, как рудиментарный орган?

Георгий неодобрительно поджал губы и покачал головой:

— Ну, ты так уж не сгущай. Развитие технологий — естественный ход эволюции. Без него человечество не выжило бы. А если выжило, то до сих пор сидело бы в пещерах в набедренных повязках. Да и сегодня искусственный интеллект — отличный помощник во всех сферах.

Я хлопнул по подлокотникам кресла:

— Да нет же! Я не про то. Ты меня не понял. Я не против инновационного прогресса. Оно необходимо. Единственное «но»: оно действительно необходимо только в том случае, если человек осознаёт свою эволюционную цель! А что происходит? Технологическая эволюция происходит, а эволюция человека? Меняется ли сам человек, развиваются ли личность, его интеллект, а значит, энергия его мысли? Абсолютно нет! Более того. Учёные утверждают, что чем дальше — тем ниже уровень интеллекта как отдельных людей, так человечества в целом. Мы не только передаём машинам вычислительные функции, что часто бывает оправданным, но уже теряем способность аналитически сравнивать и делать глубокие выводы. И не только. Теряем саму способность к эволюции!

Я не мог усидеть на месте, встал и принялся расхаживать по библиотеке.

— Ты только посмотри, что происходило. Таланты и способности, если они не направлены на усовершенствование машин или технологий, пускались на самотёк, считались личным делом, досугом, отдыхом, типа вязания или чтения книг. К ним же приравнивалось занятие каким-либо видом искусства. Отсюда и культурный упадок. Творческое саморазвитие личности заменили совершением машин, оставив право на искусство за классиками прошлого и восхищаясь возможностями роботов в настоящем, а будущее представляем чуть ли не симбиозом человека и машины!

Целью человеческого существования стал технологический комфорт. Но это же нонсенс! Только осознание каждым своего эволюционного пути в единой беспредельности Вселенной, только сознательное движение по этому пути, используя и развивая все имеющиеся личные возможности и, конечно же, и технологические, будет работать на естественную эволюцию человека и человечества, всей нашей планеты.

Я положил голову на подголовник кресла, закрыл глаза и сказал:

— Мы сошли с предназначенного нам пути и начинаем вариться в собственном котле. Но информацион человека, заложенный в каждом из нас, не обманешь. Душа требует чего-то большего… Но что? Мы не можем понять. Не можем выглянуть из котла. И ищем проблемы друг в друге, чтобы иметь возможность «развиваться» дальше. Начинается наращивание военного потенциала, конфронтации…

— Ну, всё это давно прошло.

Я насмешливо посмотрел на него.

— Ну да, ну да. Сегодня нет власти денег, и значит, обогащения за счёт других. Нет и войн. Жизнь изменилась. Но изменился ли человек? Разве мало и сегодня у нас преступников? Только теперь идёт борьба не за богатства, а за самоутверждение. Нам мало быть сытым, жить комфортно. Скучно просто вариться в своём котле. Мы должны испытывать чувства! Тешить главное из них — чувство превосходства. Разве не на нём сегодня основано самоутверждение? Влиять на другого человека, подчинить его, заставить делать то, что мы хотим, или показать его ущербность и наше превосходство хоть в чём-то, при этом гордо ощущая собственную важность, единственность и неповторимость — всё это часто становится самоцелью жизни, определением её успеха и собственной самореализации.

Георгий недоверчиво хмыкнул, но промолчал.

— Нет, я понимаю. Что ещё остаётся, если мы чувствуем свою уникальную бессмертную сущность, но не видим, в чём она, наша неповторимость? Не понимаем, свой бесконечный творческий потенциал, такой огромный, что, объединившись, мы смогли бы рождать Вселенные! Но как же мы далеки от осознания этого. И сможем ли когда-нибудь понять? Или опять всё сведётся к поиску личного, сиюминутного самоутверждения за счёт ближнего? Как это было всегда, — сказал я и подумал: «И может быть, так будет всегда?».

Я замолчал. В тишине было слышно, как в стекло билась откуда-то взявшаяся сонная муха. «Как я бьюсь…», — тоска вдруг сдавила сердце. Мне почудилось, будто на мои плечи положили непомерный груз, и я не смогу, просто физически не справлюсь. Может быть, всё зря? Я тяжело вздохнул и сказал:

— Знаешь, я иногда думаю, а может, Фивий прав. Может, человек изначально грешен и никогда не сможет стать другим?

Георгий встал, подошёл ко мне, положил руки на плечи, чуть отодвинул от себя и очень серьёзно посмотрел в глаза. Мгновенье мне казалось, что он спросит, зачем тогда я пригласил его. Но нет. Взгляд его смягчился, он улыбнулся и обнял меня.

— Ты просто устал. Тебе нужно отдохнуть.

— Наверное, ты прав.

Я повернулся к камину.

— Прохладно. Надо протопить камин, — сказал я. — А знаешь, Фивий ещё покажет себя, — я резко повернулся к Георгию. — Он не просто мой недоброжелатель. Я чувствую, да что там! Я уверен — он враг. Он сделает всё возможное, чтобы уничтожить наше с отцом Окимием дело, а меня выгнать из монастыря.

— Ты драматизируешь, дорогой. Он обычный карьерист. Такие хорошо держат нос по ветру. Если начальство тебе дало добро, заинтересовано в деле, которое делаешь, считай, Фивий — твой лучший помощник.

— Да нет… Понимаешь, именно Фивий устроил провал нового устава общины. Подстроил мой отъезд как раз в тот момент, когда всё решалось, и я должен был находиться здесь.

— Как так?

Я посмотрел на него.

«Рассказать? — заколебался я. — Нет. Не могу. Может быть, потом, когда отболит. Не сейчас[i]».

— Это долгая история, прости. Я тебе расскажу как-нибудь.

Георгий кивнул и отошёл к окну. А я уставился в чёрный зев камина.

Мы молчали, думая каждый о своём.

Я вздрогнул, когда он окликнул меня:

— Что с тобой, дорогой? Ты так побледнел! — спросил он.

Я молча смотрел на него.

— Олаф! Ты тут? — тревожно спросил он.

Я кивнул.

— Думаешь, ничего не получится?

Я отрицательно покачал головой и подошёл к нему.

— Знаешь, Георгий, — тихо проговорил я, голос у меня почему-то осип, и я откашлялся.

Он ждал.

— Я уверен в правоте нашей с отцом Окимием теории. Но что касается практики… Идея захватывающая, но… Прибор, который будет измерять индивидуальную энергию человека. Это покруче биометрии личности. Почти полная открытость — увидеть энергетику человека тоже, что увидеть его истинное лицо. Полностью открыться перед другими людьми. А люди-то разные. И такие как Фивий встречаются.

Я положил дрогнувшую руку на плечо Георгия:

— Ты понимаешь? Не откроем ли мы ящик Пандоры?

Он ничего не ответил и отвернулся, посмотрел на горы.

Я принялся возбуждённо шагать взад и вперёд. Наконец, остановился, решительно ударил кулаком в ладонь и сказал:

— Нет! Не откроем. Главное, чтобы все были в равных условиях. Все! Без исключений. Возможно, это должно стать стандартным ритуалом при рождении человека: делать видимой его энергетику. Ведь тогда будут видны не только благие намерения, но и ложь, подлость. Только всеобщая открытость будет во благо, — и едва слышно добавил, — в любом случае, у нас просто нет выбора.

Георгий молча стоял у окна. Я мерил шагами комнату. Подошёл к нему, тряхнул головой и улыбнулся:

— Как говорится, делай, что должно, и будь что будет. Хуже, чем сейчас, уже не будет. Я уверен, что мы сможем дать миру шанс!

Он кивнул в ответ:

— Давно бы так, дорогой.

В дверь тихонько поскреблись, мы переглянулись. Кто бы это?

— Да! — сказал я. — Войдите.

Дверь приоткрылась, и просунулась русая голова Люсеньки.

— Доброе утречко! Я очень извиняюсь, но дед Анисим просит вас к завтраку. Уже всё готово!

— Спасибо, Люсенька, — улыбнулся я. — Сейчас придём.

Девушка кивнула и тихонько прикрыла дверь.

— И правда, я ужасно проголодался. Пошли завтракать.

— Пошли! Хорошо, что у тебя есть Люсенька, а то бы ты замучил меня своими разглагольствованиями и терзаниями, — засмеялся Георгий.

— Ну, извини. Каюсь, есть у меня такая плохая черта. Вечно я во всём сомневаюсь, — ответил я, смущённо потирая нос.

— И ты тешишь себя надеждой, что она одна? — и подтолкнул меня в бок.

Я ответил ему тем же, и, смеясь, мы отправились в столовую. Но тревога в моей душе не исчезла.

***

Я открыл дверь и, словно попал в другой мир. Весенние лучи заливали кухню-столовую. Они, тёплой лаской, пробежали по нашим лицам, заглянули в глаза, заставили в ответ, прищурясь, улыбнуться. Солнечные зайчики отражались во всём, в чём можно и нельзя, разбрызгивая весёлым фейерверком сигналы природы о приходе весны. Они окончательно прогнали тревогу. На душе стало легко и радостно.

«Да, — удивился я, — даже не заметил, что уже начало марта. Почти два месяца прошло, как мы работаем вместе. Как время-то бежит!».

Мы поздоровались.

Дед Анисим с Егорием поднялись из-за стола и поклонились в ответ. Люсенька стояла у плиты. Она обернулась на нас, молча поклонилась и вновь повернулась к плите, где на сковороде у неё что-то шипело, поджариваясь.

— Садитесь, садитесь. Завтрак готов, — сказал дед.

Мы все расселись.

В центре, на белой скатерти, на плоской тарелке стоял небольшой чугунок, накрытый полотенцем для сохранения тепла. Мне стало неловко, что заставил нас ждать. Люсенька метнулась к столу, сняла с чугунка полотенце, и на нас пахнуло ароматом упаренной, рассыпчатой пшённой каши.

— Спасибо, Люсенька, — сказал я.

— Кушайте на здоровьичко! — улыбнулась она и спрятала руки под фартук.

— Ай да каша! — похвалил Георгий. — С яблоками и с мёдом!

Люсенька смущённо зарделась.

Я с удовольствием посмотрел на девушку. Как она изменилась за последнее время. «Ладно тебе, — одёрнул сам себя. — Это только кажется. Весна, что ли, влияет. Всё как обычно».

Но нет. Люсенька заметно похорошела в последнее время. Расцвела. Сегодня она была в новом, а может, только сейчас замеченном мной, лёгком платье, по белому полю которого разбежались весёлые синеглазые васильки, и в строгом, сердито-сером фартуке, туго обхватившем её фигуру, словно пытаясь удержать в рамках скучного приличия буйство васильков.

Она отошла к плите. Придерживая белой тряпицей ручку сковороды и чуть высунув от усердия кончик языка, она осторожно переворачивала сырники.

— А вот и сырнички, — повернулась она к нам. — Удались на славу. Я сейчас вам со сметанкой. Пальчики оближете! — и метнулась к холодильнику.

«Хороша, самое время влюбляться», — мелькнула мысль.

И правда, она напропалую кокетничала с Егорием. Чуть склонила голову, искоса смотрела на него и загадочно улыбалась, накладывая ему в тарелку сырники. Тот даже рот приоткрыл от радостного удивления. Глядел на Люсеньку добрыми, круглыми коровьими глазами. А она, такая проказница! Отходя от него, взмахнула русой косой, перебрасывая её с груди на спину, и как бы случайно, задела пушистым кончиком Егория по щеке. Тому даже кровь бросилась в лицо.

Дед Анисим, заметив, крякнул и сердито глянул на Люсеньку. Она покосилась на него и залилась краской.

Георгий посмотрел на меня и подмигнул. Я улыбнулся в ответ.

«Вот и хорошо. Отличная пара, — пришло мне в голову. — Надо будет поговорить с ними. Егория отвлечёт от пагубных страстей, да и девушке, по всему видно, замуж пора. Заневестилась. А он парень добрый, заботливый. Доктор Айболит. Ему бы только опекать кого. Как я раньше не заметил? Ведь ему Люсенька-то давно нравится. Вон ещё на калядках, с какой нежностью о ней говорил. За этой работой совсем невнимательным стал. К тому же Егорий ещё не монах, послушник. И насколько я его знаю, и не будет им. В монастырь-то пришёл не по своей воле. По мамкиному настоянию. Грех замаливать. Только не такой уж страшный грех, чтоб в монастырь на всю жизнь уходить, когда душа не лежит. Так, подростковое дурачество. Вон как его Люсенька достаёт. Хорошая будет пара, Люсенька тоже добрая душа. Хорошая хозяйка и мать из неё получится. Потому и проводит всё свободное время с малышней. Женщины на работе, а её просят приглядеть, она и рада. Поженить их надо будет».

Я смотрел на Люсеньку и Егория. И то ли от ощущения чужого счастья, то ли от наступающей весны, сердце моё вдруг забилось радостно и тревожно, невольное томление сжало душу. И совсем иной женский образ снова мелькнул в сознании: милое, запрокинутое лицо с едва заметными веснушками, рассыпанными по белоснежной коже; зовущие, ласковые зелёные глаза; рассыпанные по спине и груди золотисто-рыжие волосы; нежное, податливое тело любимой женщины — Фёка…

Я вздрогнул, почувствовав пинок в ногу под столом, и поднял голову.

— Что с тобой? — одними губами спросил Георгий и кивком показал на мою руку, так крепко сжавшую чашку, что побелели косточки пальцев.

Я перевёл дыхание и поставил чашку на стол.

— Ничего. Так. Задумался, — ответил я и попытался улыбнуться.

Он ничего не сказал, только нахмурился.

«Ему хорошо. Каждый день разговаривает со своими. А я даже это не могу себе позволить», — чуть ли не с завистью пронеслось в голове.

И я тут же опомнился, разозлился на себя: «Слизняк. Раскис. Запретил же себе даже думать! Дело нужно делать, раз уж взялся». Я отбросил неприятные мысли и огляделся, заметил, что Егорий как-то странно пристально смотрит на меня.

Я вопросительно поднял брови, и тот было стушевался, но, подумав, сказал:

— Брат Олаф, я давно хотел спросить.

— Что спросить?

— Тока вы не серчайте, я у Георгия хотел узнать. Помните тогда, когда ездили его встречать? Вы тогда разрешили… Можно?

Дед крякнул и буркнул под нос:

— Опять про бабьи сплетни, что ль?

Люсенька удивлённо уставилась на него. Я было опешил: какие сплетни? Но тут же вспомнил наш с ним разговор в телеге, когда ехали встречать Георгия, и мне стало смешно. Сдерживая улыбку, я сказал: