Олег. Путь к себе книга третья

Я посмотрел на часы: богослужение закончено, но Фивий должен быть ещё в храме. И я решительно направился к выходу.

Я вошёл в храм. Никого. Срединная часть его, обычно тесная из-за множества молящихся, сейчас широко раскинулась под высоким куполом. Тихо. В этой тишине чуть слышалось потрескивание догоравших свечей. А громкий звук моих шагов звучал так неестественно, так чуждо, почти враждебно этому месту, что я невольно старался ступать как можно тише. Я шёл и чувствовал, как печальные лики икон провожали меня укоризненными взглядами.

Вот и ризница. Прислушался. За дверью ни звука. Но я уверен, что Фивий ещё там.

Резко открыл дверь и вошёл.

Он сидел уже переодетый в обычную монастырскую одежду и, ссутулившись, смотрел в пол. Меня поразили его руки: они тяжёлыми плетьми лежали на коленях.

Фивий медленно поднял голову, увидел меня и не удивился.

— Здравствуй, Фивий.

Тот молча кивнул и, качнув головой, пригласил сесть рядом. Но я остался стоять.

— Ты ждал меня?

Фивий вздохнул, выпрямился и взял посох, который стоял рядом у стены. Мгновенье — и он преобразился, и я увидел спокойного, уверенного в себе человека с чуть насмешливой улыбкой.

— Ждать не ждал. Но предполагал. Ты же у нас гуманист, — усмехнулся он. — Для тебя первое дело — проявить заботу и участие к поражённому противнику, — в его голосе послышалась горечь, а лицо на мгновенье стало таким беспощадно злобным, что я невольно отступил. Но он тут же совладал с собой и отвернулся.

— Садись, раз пришёл. Поговорим, — глухо сказал он, смотря в пол.

Я сел рядом, но был так ошарашен, что не знал, с чего и начать.

Мы сидели молча. Наконец он спросил:

— Чего молчишь? Говори, зачем понадобился.

Я покашлял, собираясь с мыслями.

— Знаешь, Фивий. Это ты зря о противнике и о том, что я вроде как победитель. Это всё ерунда. Не в том дело.

Он криво улыбнулся:

— А в чём?

— А в том, — разозлился я. — В том, что у нас духовность монахов ниже, чем духовность простого хорошего человека! И тут совершенно неважно, как мы друг к другу относимся. Важен факт.

— Какой ещё факт? — недовольно пробормотал он.

— А такой, что всё это время беспрестанные молитвы не сказывались на духовности обители никак.

Фивий резко встал.

— Ты бредишь, что ли? Не забывай, где находишься!

— Сядь, Фивий. Я же не просто так говорю. Вот смотри.

И рассказал ему о результатах, которые прислал Георгий, о том, что духовный уровень большинства монахов соответствует уровню инока.

Он выслушал молча, очень внимательно, и поднял на меня на удивление серьёзные глаза:

— И что ты хочешь от меня? Пришёл сказать, что и тут в храме не могу отбывать послушание на благо монастыря? Хочешь и от храма отлучить? Сделать обычным монахом?

— Не об этом речь!

— А о чём? Что ты хочешь?

— Хочу. В общем, Фивий, у меня конкретное к тебе предложение. Суть в том В общем, я несколько дней наблюдал за духовностью общины и пришёл к выводу, что духовность общины достигает максимума, когда в храме идёт служба.

Фивий довольно крякнул и огладил бороду.

— Да, — кивнул я, — ты прав. В этом целиком твоя заслуга, так как богослужения в монастыре на твоих плечах.

— Странно слышать такое признание, — насмешливо хмыкнул Фивий, — и при этом ты отлучаешь меня от собора.

— Не перегибай. Ты прекрасно знаешь, за что. Ты не хочешь поддержать наше дело. Что прикажешь делать? От богослужений тебя никто не отлучает.

— Ну хорошо. Так что ты хотел сказать? Какое у тебя дело ко мне?

— Так вот, — я потёр лоб, собираясь с мыслями. — Дело в том, что как только монахи покидают храм, их духовная энергия резко падает. Если мы хотим возродить духовность общины, то мы должны с этим бороться.

Фивий вопросительно глянул на меня.

— Устремление духа в молитве слова к Богу — это очень хорошо. Но нам необходимо открыть для общинника устремление духа в молитве дела.

— Это как так?

— Фивий, предлагаю пересмотреть молитвенное правило монастыря.

Тот всем телом развернулся ко мне.

— Что? Как это пересмотреть? В уме ли ты? Хочешь отменить келейное правило?

— Да почему сразу отменить? Оно прописано в нашем уставе и в распорядке дня. Никто его и не отменяет. Но всё показывает, что оно недостаточно для укрепления духовности монаха.

— Как это недостаточно? Каждому монаху назначается келейное правило индивидуально, по его разумению и силам. Как могут быть недостаточными ежедневные молитвенные устремления человека к Всевышнему?!

Фивий насупился, брови его сошлись на переносице, и мне показалось, что ещё мгновение — и его выпученные от негодования глаза выпрыгнут из глазниц.

Я решил не обращать на него внимания и выложить всё, что я думаю. И сказал:

— Знаешь, Фивий. Я уверен, что, хотя искренняя личная молитва и приносит исключительную пользу и радость душе, без совместной молитвы, когда сердца людей объединяются в едином порыве к Высшему, не может быть духовного восхождения человека. Сам посуди: почему в храме при совместной молитве у монахов рождается сильнейшее духовное устремление, порождающее небывалый всплеск духовности, а при келейной молитве нет? Не потому ли, что эта молитва одиночная? В общем, Фивий, прошу тебя продумать, как лучше установить в правилах монастыря обязательную молитву на любое дело. Когда она должна обязательно произноситься. Кем. Ну, в общем, как это следует канонам Церкви.

Фивий, не отрываясь, смотрел на меня. Вдруг взгляд его смягчился. Он меня понял. Обычная усмешка тронула его губы, и он покачал головой:

— А ты, Олаф, ещё больший фанатик, чем думаешь обо мне.

Я опешил.

— Почему фанатик?

— Потому что ты хочешь превратить келейную молитву из покаяния в молитву повседневной жизни.

Он встал.

— Олаф! Я не хочу и не буду тебя в этом поддерживать. Ты знаешь моё убеждение: каждый человек грешен, и каждый рождён для того, чтобы молитвой и покаянием искупить свой первородный грех. Всё. На этом его миссия окончена. Личное раскаяние в грехах своих — вот единственное, что ждёт и приемлет от нас Господь. Наставить на этот путь истинный — вот для чего Господь призвал священнослужителей. Всё! Остальное от лукавого. Я занимаюсь тем делом, которое благостно Господу нашему. И буду впредь печься о нём.

— Но устремление душой к Господу нашему, как молитвой, так и делами нашими, разве это

— Нет! — резко перебил меня Фивий и уже спокойнее добавил, идя к выходу из ризницы: — Не нужны Господу никакие устремления. Ему нужно чистосердечное покаяние и раскаяние в сердце человека. Принятие этим раскаявшимся сердцем Господа нашего. И зато откроется каждому рай вечной жизни.

Он остановился у двери и обернулся ко мне.

— Знаешь, Олаф, не думаешь ли ты, что все твои так называемые устремления есть не что иное, как гордость души, когда человек начинает мнить себя равным Богу? И своими делами пытается уподобиться Богу, что есть ересь и ничего более, — сказал, как припечатал, и вышел.

Я сидел и чувствовал себя совершенно опустошённым.

«Как Фивий, — мелькнула мысль. — Мы как будто местами поменялись. Но почему меня поразили его слова? Может, он прав?»

Постепенно блаженная тишина храма успокоила мою душу. Уняла скачущие мысли, в которых металось сомнение.

Я быстро шёл по храму и вдруг краем глаза заметил маленькую тёмную фигурку за колонной.

Подошёл ближе и с удивлением разглядел русоголового худенького мальчика лет двенадцати. Он сидел на полу, обхватив руками колени и положив на них подбородок. Взгляд его неотрывно был устремлён на икону Казанской Божьей Матери, которая висела на стене напротив.

Мальчик был так увлечён, что не заметил меня.

Я посмотрел на икону. Особой теплотой веяло от Богородицы и младенца Иисуса на её руках. Это была одна из тех икон, на которых и Богородица, и младенец смотрели прямо в глаза молящемуся, словно мысленно разговаривали с ним.

— Красивая, — тихо сказал я.

Мальчик вздрогнул и посмотрел на меня. Мне показалось, что он был где-то далеко и не спешил возвращаться. Он моргнул, глаза его расширились, и он поднялся. Поклонился и молча уставился в пол.

— Ты что здесь?

Он молчал, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Я подошёл и погладил его по голове. Он удивлённо вскинул голову.

— Тебя как зовут?

— Сашка, отец Олаф, — едва слышно прошептал он.

Я улыбнулся.

— Хорошее имя. Тебе нравятся иконы?

Он кивнул. Надо же! Я в его возрасте Хотя о чём я? Он же всю жизнь провёл в общине.

— А ты хотел бы научиться рисовать иконы?

Он удивлённо посмотрел на меня, и глаза его так широко распахнулись, что в полумраке храма я заметил их зелёный мягко мерцающий свет.

— А разве можно? Я ж не монах. А поселенцам не дозволено

— Почему ты решил, что не дозволено?

Он пожал плечами:

— Та, папаня сказал.

— Да. Но так было раньше. Теперь новый устав, и можно учиться всем. Хочешь, прямо сейчас пойдём в иконописную мастерскую и спросим?

Сашка обрадованно быстро-быстро закивал.

Я улыбнулся и взял его за руку. Его маленькая ладошка доверчиво устроилась в моей ладони:

— Пойдём.

Глава 16 Живите в радости

Мы вышли из храма.

«А я там никогда и не был. Куда мальчика-то веду? Вот ведь настоятель фигов», — мелькнула мысль, и я невольно сбавил шаг.

Покосился на паренька. Тот радостно тянул меня куда-то.

— Ты, должно быть, уже разведал дорогу к мастерской-то?

Он покраснел так, что даже уши запунцовели.

— Вижу, вижу, — улыбнулся я.

— Ну, давай, брат, веди.

Сашка заулыбался во всё лицо, выдернул из моей руки ладошку и побежал за храм.

— Тише! Тише! Не спеши. Нехорошо в монастыре сломя голову носиться. Или думаешь, что настоятель вприпрыжку за тобой побежит?

Мальчик ойкнул и вернулся.

— Веди степенно.

Он кивнул быстро, чуть не вприпрыжку, но, сдерживая себя, поспешил вперёд, потянул меня за руку. Я покачал головой, улыбаясь в усы его нетерпению, и пошёл за ним.

Мы обошли храм, и я увидел чуть вдалеке на обширном пятачке пустого пространства странное для монастыря одноэтажное строение: всю северную стену его занимала оконная рама с множеством небольших стёкол.

— Вот, — благоговейно прошептал Сашка.

Я кивнул и пошёл к входу, краем глаза наблюдая, как мальчик прокрался к огромному окну и осторожно заглянул в него. «Так вот где у него наблюдательный пункт», — улыбнулся я про себя.

— Сашка, — тихо позвал я.

Он подошёл и одними губами произнёс:

— Нельзя. Работают.

— Так уж и нельзя. Минутку-то найдут поговорить с настоятелем, — усмехнулся я и, посмеиваясь над испуганно округлившимися глазами мальчика, открыл дверь.

Вошёл и замер. Утренний свет от окна, мягко отражаясь от выбеленных стен и смешиваясь с едва уловимыми запахами сыроватого дерева и сладковатым лаковым, пьянил, уносил куда-то в иной, нереальный мир.

Четыре монаха сидели, согнувшись. Каждый над своим столом, над работой. При нашем появлении никто не поднял головы. И тишина стояла такая, словно и не работали они, а уснули в каких-то странных позах.

Но нет. Я вдруг различил едва слышный тихий перестук. Пригляделся: мастер у окна очень осторожно, почти не дыша, ножом резал сусальное золото, лежащее перед ним на столе на замшевой подушечке.

А из глубины комнаты донёсся сухой скрип металла о дерево. Это монах шлифовал доску или счищал старую олифу? Отсюда мне было не разобрать: закрывало нагромождение иконных досок разных размеров.

От стола рядом раздавались глухие и мягкие удары чем-то твёрдым обо что-то в деревянной ложке с обрезанной ручкой. Вот он перестал бить и принялся сосредоточенно растирать.

Я посмотрел на Свирида. Крепкий высокий монах сидел прямо. На уровне его груди — стол. Абсолютно плоский. На нём — будущая икона. Кисть его и рука лежат на маленьких деревянных подставочках, видимо, из опасения коснуться красок и заляпать работу. Рядом с иконной доской расставлены чайные блюдца, прикрытые мокрой тряпочкой. Видимо, краски. И тут же в плоском блюдечке с водой — кисти.

Я забыл дышать, наблюдая, как под рукой мастера прорисовывался лик

Наконец Свирид вздохнул и убрал руку с иконы. Вопросительно, сердито глянул на меня.

Я вдруг почувствовал себя очень неловко. Ну что я заявился! Каково бы мне было, если бы в разгар работы в лаборатории кто-то пришёл и встал над душой.

— Прости, брат Свирид, что помешал. Я на минуту. Вот ученика тебе привёл.

Сказал и замер. Выгонит сейчас. И правильно сделает.

Но Свирид взглянул на Сашку, который спрятался за меня, но любопытство разбирало его, и он высунул из-за моей рясы нос.

Свирид вдруг так хорошо улыбнулся, что от морщин-лучиков, побежавших к его вискам, лицо его стало удивительно добрым, и кивнул на парня, стол которого стоял у окна недалеко от Свирида. Он перестал резать и с интересом смотрел на нас.

— Сашка, иди к Степану. Только условие — сидеть тише мыши. А то прогоню.

Сашка скользнул внутрь комнаты и уселся на вытащенный из-под стола табурет рядом со Степаном. Тот уже что-то говорил ему, наклоняясь к самому уху. А мальчик радостно кивал.

— Вы знаете мальчика? — поразился я.

— Да как не знать-то, он тут вечно околачивается, — ответил Свирид и повернулся к Степану. — Пусть пока рядом посидит. Смотрит. Там поглядим.

— Вот и хорошо. Спасибо, — сказал я. — А как освободишься, пожалуйста, свяжись со мной. Поговорить надо.

Свирид кивнул и отвернулся к иконе. Я понял, что пора уходить.

— Бог в помощь, — сказал я и повернулся к дверям. И вдруг услышал тихое, но отчётливое пение. Наш хор начал репетицию.

Я через плечо оглянулся и увидел, как монахи, закрыв глаза, что-то шептали: вышел и осторожно притворил дверь.

Я шёл и думал: «С чего я решил, что Свирид настроен против меня? Впрочем, ему до меня дела нет. Он весь в своём мире. А человек добрый. Вон как с Сашкой». На душе стало радостно и как-то по-особому тепло.

«Будет у нас художественная школа, обязательно будет».

Я обошёл храм, пересёк Соборную площадь и остановился, прислушиваясь к звону, доносившемуся из кузнечной мастерской. Она была недалеко. Сразу за длинным зданием общежития монахов начинались хозяйственные деревянные постройки. А между ними, кряжисто раскорячившись, обособленно стояло низкое и какое-то толстое, по сравнению с другими, кирпичное здание. Металлическая дверь его была настежь открыта, и даже до меня долетал горячий запах железа и копоти.

Зайти? Глянул на небо. Солнцу ещё далеко до зенита. Работа в самом разгаре. Надо зайти, поговорить с Петром. Хотя я уже убедился, что неважный из него заведующий нашими мастерскими. Дремучий человек. Ясно, как отнесётся к моему предложению. Но попытаться стоит. Хотя бы для очистки совести. А там посмотрим, как действовать дальше.

— Бог в помощь, — сказал я, остановившись в дверях.

Пётр, невысокого роста, но плечистый, с окладистой бородой — словно мифическое существо-дворф вышло из своего подземелья и обосновалось у нас в монастыре, — стоял у горна и держал в огне плоскими губками горновых клещей металлическую заготовку.

— Не помешаю?

Он отрицательно мотнул головой.

Я подошёл и встал рядом. Смотрел, как постепенно металл становился ярко-красного цвета. От жара печи, близкого живого, открытого огня ряса мгновенно пропиталась потом и прилипла к спине.

— Поберегись! — крикнул Пётр.

Я шарахнулся в сторону, а он быстро вытащил из огня заготовку и бросил её на наковальню. Взял молоток и принялся ловко придавать болванке форму. Я понял, что это будет подкова.

— Говори, что хотел.

— Мы тут решили для поселенцев открыть специальные обучающие мастерские, — громко, чтобы перекричать отбой молота, сказал я. — Кто бы из твоих мастеровых смог бы заняться?

Пётр, усмехаясь, покрутил головой.

— А то нам больше делать нечего.

— Значит, никто.

— Уж я-то точно не возьмусь. У меня и так дел невпроворот.

— Вот, кстати, можно расширить мастерские. Пригласить поселенцев. Тут же организовать и их обучение.

Пётр сплюнул на земляной пол и глянул на меня прищуренным глазом:

— Меня всё устраивает. Ни к чему всё это, — и с такой силой ударил по подкове, что посыпались искры.

Ну и что я ожидал? Я посмотрел на его браслет. Он был не подключён. Что и требовалось доказать. Вот оно — влияние Фивия. То-то я думаю, что он меня терпеть не может.

— Ну хорошо. А скажи, с кем из твоих ребят мне поговорить, кого заинтересует моё предложение?

Он хмыкнул:

— Да никого, — и, помолчав, с усмешкой добавил: — Если только Пашку-дурачка.

— Кого? — поразился я.

— Как выйдешь, ступай налево. Там плотницкая. Пашку спроси. Может, он.

— Спасибо. Бог в помощь, — сказал я и пошёл к выходу.

Завернув налево, я увидел метрах в пятидесяти впереди навес. В глубине его лежали доски, накрытые каким-то чёрным материалом, а на толстых и низких деревянных пнях-колодах сидели два мужика. Рядом с ними — бак с водой.

Я подошёл к ним и по опилкам и стружке, усыпавшим их плотные тёмные фартуки (с виду брезентовые), понял, что попал по назначению. Да и приятный запах древесины, смолистый, чуть скипидарный, который ощущался всё сильнее, чем ближе я подходил, говорил об этом.

Тот, что постарше, поставил кружку на бак, и оба встали, поклонились.

— Благослови, брат Олаф.

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, — перекрестил я их, — благословение Господне на вас. Садитесь, садитесь. Отдыхайте. Извините, что потревожил. Мне бы брата Павла увидеть.

— Кого? — удивился один из них, что помоложе.

Старший сунул ему в бок локтем:

— Кого, кого вот непонятливый! — смущённо улыбнулся он и махнул в открытую дверь плотницкой: — Брат Павел у себя в каморе. Как войдёте, так прям направо дверка будет. Поди, поделки шлифует.

Тот, кто помладше, прыснул в кулак. Пожилой недовольно покосился на него.

Я кивнул, пошёл было к двери, но остановился, обернулся к ним.

— А что это вы к нему так пренебрежительно? Плохой работник?

Они замерли, а потом враз заговорили:

— Да не что вы, брат Олаф! Даже не сумлевайтесь!

— Хороший Пашка, хороший!

— Просто шибко молодой ещо, — сказал пожилой, — фантазий много.

— Во-во, молодой — оттого всё. С фантазиями, — хихикнул тот, кто помоложе.

Старший недовольно покосился на него.

— А дерево он любит, чувствует Пашка дерево-то. Хороший мастер из него получится. Дай время. Не чета некоторым, — сказал и глянул на молодого.

— А что я-то? Плохо дерево, что ли, чую? Можа, мастер плохой, — обиделся тот.

— Дерево, может, и чуешь, только какой мастер от зубоскала? Посурьёзнее надо быть, — проворчал старший.

Молодой отвернулся.

— Хорошо. Спасибо. Я понял, — я кивнул им и вошёл в плотницкую.

Сразу направо я увидел дверной проход. Обычный проём в стене, двери как таковой не было. Вход в закуток был низким, мне пришлось наклонить голову.

Вошёл, разогнулся и замер от удивительной картины. Слова приветствия застряли в горле.

От чистого оконца прямо на небольшой столик и на фигурку юноши, сидящего за ним, падало солнце. И в его лучах паренёк, а на вид ему было не больше двадцати, склонённый над работой, словно светился в ореоле мельчайших золотых частиц древесной пыли. Эффект казался ещё более поразительным от того, что волосы его были под стать этим солнечным лучам.

Он был так увлечён работой, что не замечал меня.

Я глянул на его браслет. Лавандовый неяркий цвет его говорил о любви к красоте и искусству, о глубоких чувствах, не терпящих жестокости мира. И понял, почему его считали «не от мира сего».

— Бог в помощь.

Он вздрогнул, оглянулся и как-то странно съёжился, и цвет браслета побледнел.

«Чувствует свою зависимость и незащищённость», — подумал я и сердце неприятно ворохнулось.

— Прости, ради Бога, что отрываю от работы! Позволишь пройти?

Павел вскочил.

— Конечно, конечно, брат Олаф. Проходите. Садитесь! — он придвинул мне свою табуретку.

Я сел.

— А сам-то?

— Ничего, ничего. Я так. Или хотя бы тут, — одной рукой придвинул ящик с обрезками, закрыл его крышкой и сел сверху, а левой всё время прижимал к груди свою поделку.

— Что это у тебя?

Он смутился.

— Да, это так. Вы не подумайте чего. Я завсегда в работе. Только сейчас у нас перерыв небольшой. Пока братцы отдыхают, а вот тут— он всё прижимал свою поделку, словно опасался, что я отниму или высмею его.

— Не переживай, брат Павел. Я очень рад, что ты человек творческий. Делаешь всякие замечательные поделки. Я наслышан о них, вот решил сам взглянуть.

— Правда? — глаза его удивлённо распахнулись, а брови поползли вверх. Взгляд стал недоверчивым, но всё же он протянул мне свою игрушку.

Я взял в руки лёгкую фигурку лебедя. Шея его была вытянута вверх, клюв чуть приоткрыт, словно в безмолвном радостном зове. Тельце гладкое, устремлённое вверх. Лебедь расправил огромные крылья, через ажурное кружево которых сияло солнце.

— Очень красиво! Это что ж за птица? Лебедь?

Пашка замялся.

— Нет. Это птица счастья.

— Точно. Птица счастья! Как я сразу не догадался. Отличная работа. Ты, брат Павел, настоящий мастер.

— Правда? — парень заулыбался и всем телом потянулся ко мне, хотя в глубине его глаз на самом дне радости плескалось недоверие.

— Правда, — твёрдо кивнул я. — Я очень рад, что молва о тебе идёт правдивая. Потому у меня к тебе дело.

Он молчал и ожидающе смотрел на меня.

— Мы хотим в нашей общине организовать плотницкие курсы. Там смогут обучаться все желающие, как монахи, так и поселенцы. И если взрослым людям интересно будет получить основы плотницкой профессии, то детям, хотя может, и кому из взрослых, захочется обучиться и более тонкому столярному мастерству: изготовлению декора, игрушек — в общем, деревянному искусству. Так вот. Я предлагаю организовать и вести такие курсы тебе, брат Павел.

Он от неожиданности отпрянул и чуть не свалился с ящичка. Ойкнул и встал. Я тоже поднялся.

— Что скажешь? Возьмёшься за такое важное дело?

— Я-то?

— А почему нет? Смотри, как у тебя здорово получается. А в плотницком деле, я уверен, ты тоже хорошо понимаешь. Основы дать сможешь. Так?

Он молчал.

— Ты сколько здесь работаешь?

— Скоро три года будет.

— Вот видишь. Что скажешь?

— Я даже и не знаю.

— Подумай над моим предложением.

Он кивнул.

— И не робей. Мы с тобой вместе придумаем, как и где лучше организовать эти курсы. Скоро праздник. Возьми с собой несколько поделок. Покажи ребятам-поселенцам. Узнай, кто может, захочет научиться такие фигурки делать. Договорились?

Он молча кивнул.

— Ну ладно. Не буду тебя отвлекать. Очень на тебя надеюсь. На празднике встретимся! Бог в помощь, — сказал я и вышел от оторопевшего парня.

Я шёл к себе, и на душе у меня было спокойно и светло. Эта тихая радость породила такую твёрдую уверенность, что у нас всё получится, что сам себе удивлялся. Уж и не помню, когда я чувствовал себя таким сильным.

«Вот и хорошо. Надо запомнить, сохранить это чувство. Завтра праздник. Я должен быть сильным и уверенным. Таким меня должны увидеть и почувствовать все. И друзья, и недруги», — мелькнула мысль.

И наступило завтра.

Вот уже и поздний вечер чёрным глазом заглядывал в решётчатое окно библиотеки, посылая гипнотические импульсы ко сну. А я, усталый и измотанный, сидел в глубоком кресле библиотеки и никак на них не реагировал.

Я был счастлив, вновь и вновь мысленно прокручивал события дня, стараясь удержать в душе его радость, а она, эта радость, заглянула ко мне уже утром. Я закрыл глаза и ясно представил, как лежу в своей спальне

В дверь спальни постучали, и вошёл Георгий. Мой длинный и худой, как жердь, друг, шевеля своими залихватски закрученными усами, распахнул объятия и воскликнул:

— Хватит спать, дорогой! Встречай гостей!

— Георгий, — подскочил я, — приехали? А я сам хотел за вами ехать! Что ж Егорий меня не разбудил, когда за вами уезжал? Вот ведь!

Мы обнялись. Я отодвинул его от себя и не мог насмотреться:

— Ужасно рад тебе! Словно сто лет не виделись. Как ты? Как твои?

— Всё хорошо. Альбинка передавала тебе привет, и с мальчишками всё отлично. Растут сорванцы. Сам-то как? Вроде похудел?

— Тебе показалось.

— Да? Ну, может быть. Хотя без Люсеньки, — он с сомнением покрутил головой, — отощаешь тут.

Я отмахнулся:

— Ерунда это всё. Ты знаешь, Георгий, а мне удалось наладить контакт поселенцев с монахами. Даже кое с кем договорился об открытии курсов.

— Да ты что? — удивился тот. — За такой короткий срок? В общем, внедряешь свой план.