Зов крови. Зов дракона

Кассиан знал это из книг. Но одно дело — читать о драконах, и совсем другое — увидеть их вживую.

На полпути к Корвинии он увидел дракона впервые. Тот летел высоко — тёмный силуэт на фоне облаков. Крылья двигались медленно, величественно. Кассиан замер.

— Жалохвост, — сказал всадник. — Патрулирует границу. Привыкай, парень. В Рейвенхолде ты увидишь их сотни.

К вечеру они достигли Корвинии.

Портовый город встретил их запахом соли и рыбы, криком чаек и гомоном толпы. После тишины тракта это было оглушительно. Корабли с обвисшими парусами, сети на причалах, груды бочек и ящиков. Моряки орали на четырёх языках. Корвиния была последним оплотом цивилизации перед дикими землями.

— Вон там, — сказал всадник, указывая на восток.

Кассиан поднял глаза.

Над морем, на скале, врезанной в небо, стояла крепость. Она была чёрной — такой чёрной, что даже в лучах закатного солнца казалась вырезанной из ночи. Башни, острые как клыки, пронзали облака. Над главными воротами — герб: ворон с распростёртыми крыльями.

Рейвенхолд.

Подъём занял полдня. Дорога вилась серпантином, прижимаясь к скале, и с каждым поворотом море оставалось всё ниже, а небо становилось всё ближе. Ветер здесь был солёным и холодным, пробирающим до костей.

Ворота крепости были открыты. Двор внутри кипел жизнью: курсанты в серых формах тренировались с мечами, кто-то стрелял из лука, кто-то бежал по стене с полной выкладкой.

Кассиан спрыгнул с повозки. Ноги дрожали после долгой дороги, но он заставил себя стоять прямо.

По двору к нему шёл человек — высокий, седой, с лицом, изрезанным морщинами, как старая скала.

— Кас Бранд, — сказал Эйнар Торвальд, останавливаясь в двух шагах. — Так тебя теперь зовут. Запомни это.

— Я...

— Ты — курсант. Будешь жить в блоке со своей стаей, есть в общей столовой, подчиняться командиру. Твоё прошлое умерло. Твоё будущее — здесь. Ясно?

Кассиан посмотрел ему в глаза.

— Ясно.

Эйнар помолчал.

— Хорошо. Идём. Покажу, где ты будешь жить.

Он развернулся и зашагал через двор. Кассиан пошёл за ним, чувствуя на себе взгляды курсантов. Он не знал, что будет с ним дальше. Он знал только одно: он жив. И он выживет здесь. Чтобы задать отцу самый главный вопрос. Чего бы это ни стоило.

Глава 2. Дочь Эйгисов

Весть о смерти наследного принца разлетелась по Альдарии за день.

К вечеру о ней говорили в каждой таверне, на каждом рынке, в каждом доме — от мраморных особняков Верхнего Города до покосившихся лачуг у реки, где рыбаки развешивали сети и спорили о политике, не имея к ней ни малейшего отношения. Слухи, как водится, обгоняли истину: принца отравили, принца убили, принц сам бросился с башни, не выдержав тяжести дара, принц не умер вовсе, а превратился в дракона и улетел на восток. Последнее рассказывали дети, и им почти верили — в конце концов, в Эльдене и не такое случалось.

Но правда была проще. И страшнее.

В особняке Эйгисов, что стоял на холме над рекой, было тихо. Слуги ходили на цыпочках, стараясь не попадаться на глаза хозяину. Лорд Магнус Эйгис сидел в своём кабинете, запершись на ключ, и не отвечал на стук. А его дочь стояла у окна своей комнаты, выходившего на замок, и смотрела, как над башнями Альдарии сгущаются тучи.

Ей было одиннадцать. В этом возрасте девочки из знатных семей уже понимают, что мир устроен не так, как в сказках. Но она поняла это позже — может быть, в тот самый момент, когда глашатай развернул свиток с синей печатью и произнёс имя Кассиана.

Она не плакала тогда, в тронном зале. Не плакала и сейчас. Слёзы были где-то глубоко, спрессованные в тугой комок, который она не позволяла себе распустить. Она стояла и смотрела на замок, и думала о том, что где-то там, в этих каменных стенах, всё ещё живёт ложь.

В дверь постучали.

— Войдите.

Лорд Магнус шагнул в комнату. Он был высок, широк в плечах, с густой тёмной бородой, в которой только начали пробиваться серебряные нити, и глазами того же голубого оттенка, что и у дочери — только без сероватого ободка, который делал её взгляд грозовым. Он был военным, прежде чем стал политиком, и двигался по-военному: скупо, точно, без лишних жестов.

— Ты не ела, — сказал он. Не вопрос. Констатация.

— Не хотелось.

— Понимаю. — Он подошёл и встал рядом с ней у окна. Помолчал. — Я тоже не верю.

Сиена повернулась к нему так резко, что коса хлестнула по плечу.

— Правда?

— Правда. — Он смотрел не на неё — на замок. — Я знал Кассиана с рождения. Он был сильным мальчиком. Очень сильным. Лихорадка могла быть тяжёлой, но не смертельной. И магический выброс, уничтоживший тело — это... — Он замолчал, подбирая слова. — Это случается. Редко, но случается. Только я не верю, что это случилось с ним.

— Почему?

— Потому что Селдон Меридан был в его покоях в ту ночь. — Магнус перевёл взгляд на дочь. — А когда Меридан рядом с умирающим, этот умирающий редко выживает.

Сиена знала, что её отец не любит лорда-канцлера. Знала и то, что эта нелюбовь — не просто политическая неприязнь. Что-то было между ними, старая история, которую Магнус никогда не рассказывал. Может быть, связанная с покойной королевой Дианой. Может быть, с чем-то ещё. Но сейчас было не время для расспросов.

— Что мы будем делать? — спросила она.

— Ничего, — сказал Магнус. — Пока. Если я начну задавать вопросы сейчас, меня объявят паникёром или предателем. А ты... — Он положил руку ей на плечо. — Ты будешь жить дальше. Ходить в школу. Тренироваться. Ждать Зова. И никому не говорить о том, что ты думаешь. Ясно?

— Ясно.

Он кивнул и вышел. Сиена осталась у окна.

Ждать. Она ненавидела ждать. Но отец был прав: сейчас она ничего не могла сделать. Ей было одиннадцать, у неё не было ни дара, ни влияния, ни доказательств. Только чутьё — и холодный узел внутри, который отказывался верить в смерть Кассиана.

Три года спустя Лихорадка пришла к ней.

Это случилось весной, когда над Альдарией цвели яблони и город был окутан сладким, дурманящим ароматом. Сиена проснулась среди ночи от странного ощущения — ей было жарко, невыносимо жарко, хотя окно было распахнуто и с реки тянуло прохладой. Она попыталась сесть, но голова закружилась, и она рухнула обратно на подушки.

— Отец, — позвала она. Голос прозвучал слабо, почти жалобно, и она ненавидела себя за эту слабость. — Отец!

Магнус был рядом через минуту. Он, должно быть, не спал — ждал этого дня. Ждал с тех пор, как ей исполнилось двенадцать, с тех пор, как первая девочка из её школы слегла с Лихорадкой и вышла из неё с даром целительства.

— Я здесь, — сказал он, опускаясь на колени у кровати. — Я здесь, моя хорошая. Дыши. Дыши глубоко.

Она дышала. Воздух входил в лёгкие и выходил обратно, обжигая горло. Тело горело. Ей казалось, что она — факел, который кто-то поджёг и забыл. Перед глазами плыли цветные пятна, и в этих пятнах она видела лица — отца, Кассиана, Кейрана, какого-то незнакомого дракона с сине-фиолетовой чешуёй...

— Не уходи, — прошептала она.

— Не уйду. — Он сжал её руку. — Я с тобой.

Жар длился почти двое суток. Потом отступил — так же внезапно, как начался.

Когда Сиена очнулась, первое, что она увидела, были Знаки. Они проступили на коже, словно кто-то вытатуировал их светящимися чернилами: на правой лопатке — плавные линии, похожие на порыв ветра. На левом предплечье — изломанные стрелы молний. А на груди, прямо над сердцем, — третий Знак, которого она не ожидала и о котором знал только отец.

Магнус сидел в кресле у кровати, бледный, осунувшийся, с красными от недосыпа глазами. Он не спал все эти двое суток.

— Три Знака, — сказал он хрипло. — Воздух. Молнии. И щит.

— Щит — это хорошо, — прошептала она. Губы пересохли и потрескались. — Щит — это полезно.

— Это не просто щит. — Он наклонился ближе. — Посмотри.

Она посмотрела. Третий Знак, на груди, был не таким, как остальные. Он пульсировал мягким белым светом, едва заметным в полумраке комнаты. И когда она дотронулась до него пальцем, то почувствовала странное — как будто между ней и всем миром встала невидимая стена. Тонкая, прозрачная, но абсолютно непроницаемая.

— Это неуязвимый щит, — сказал Магнус. — Такой же, как у меня. Только у меня он держится несколько минут. А этот... — Он покачал головой. — Я никогда не видел такого Знака.

— И что это значит?

— Это значит, что тебя нельзя убить. — Он взял её руку и сжал. — Магией, оружием, ядом — ничем. Пока щит активен, ты неуязвима. Но слушай меня внимательно, Сиена. Никто не должен об этом знать. Никто.

— Почему?

— Потому что тот, кто знает о твоём щите, знает, как его обойти. — Его глаза были серьёзными, почти суровыми. — Абсолютная защита — это не подарок. Это мишень. Если при дворе узнают, что ты можешь выдержать любой удар, тебя начнут использовать. Пошлют в самое пекло. Поставят живым щитом между королём и смертью. Или попытаются изучить, чтобы понять, как это работает. Ты этого хочешь.

— Нет.

— Тогда молчи. Даже перед друзьями. Даже перед теми, кому доверяешь. Это твоя тайна. И моя.

— Хорошо, — сказала она. — Я буду молчать.

Он кивнул и отпустил её руку. Потом встал, потянулся — хрустнули суставы, — и направился к двери.

— Отдыхай. Завтра начнём тренировки.

— Отец?

— Да?

— Ты гордишься мной?

Он остановился. Повернулся. И улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую он приберегал только для неё.

— Каждый день, моя хорошая. Каждый день.

Школа для одарённых размещалась в восточном крыле королевского замка — в том самом крыле, где когда-то жила королева Диана и где до сих пор пахло, как говорили старшие ученики, сушёными цветами. Сиена не чувствовала этого запаха, сколько ни принюхивалась. Но ей нравилось думать, что он там есть — невидимый, как сама память о покойной королеве.

Школа была лучшей в королевстве. Лучшие наставники, лучшие условия, лучшие ученики. Сюда попадали дети из знатных семей, чьи родители могли себе позволить частные уроки, и одарённые простолюдины, которых отбирали по всей стране и привозили в столицу за казённый счёт. Последних было мало, и держались они особняком. Первые — держались стаей, как породистые скакуны в одном загоне, и мерили друг друга родословными.

Сиена не принадлежала ни к тем, ни к другим. Она была Эйгис — дочь лорда Магнуса, члена королевского совета, — и это давало ей достаточно статуса, чтобы аристократы не смотрели на неё свысока. Но она никогда не кичилась своим положением, не носила дорогих украшений, не сплетничала о мальчиках. Она приходила, занималась и уходила. И это делало её чужой для всех.

Почти для всех.

Кейран был в той же группе.

Он прошёл Лихорадку через месяц после неё. Она слышала об этом от наставников: принц выжил, принц получил Знаки на висках, принц будет учиться вместе с вами. Никто не удивился — в конце концов, он был Эшборном, а Эшборны всегда получали дар. Но когда Кейран впервые вошёл в класс, Сиена заметила перемену.

Он стал красивее. В четырнадцать лет мальчики часто вытягиваются, обретают угловатую, неуклюжую привлекательность, но Кейран обрёл что-то иное — лоск, отточенность, как будто кто-то взял его лицо и доработал резцом. Светлые волосы, уложенные волосок к волоску, бледная кожа, тёмные глаза с той самой загадочной поволокой, от которой млели дочери советников. Он улыбался иначе, чем в детстве, — не натянуто, а мягко, почти ласково, и только Сиена замечала, что улыбка не доходит до глаз.

Он сел с ней рядом в первый же день. Не спросил разрешения. Просто сел, как будто это место принадлежало ему по праву.

— Давно не виделись, — сказал он.

— Три года, — ответила она.

— Я скучал.

Она подняла бровь. Он усмехнулся — легко, обезоруживающе.

— Ладно, не скучал. Но рад тебя видеть. Ты изменилась.

— Ты тоже.

— Я знаю. — Он откинулся на спинку стула и оглядел её с ног до головы — без наглости, но с откровенным интересом. — Воздух и молнии, да? Мне говорили. Впечатляет. У меня иллюзии. Ментальный дар, но не чтение мыслей — тут я в отца не пошёл. Мать говорит, это даже лучше. Иллюзионисту доверяют больше, чем тому, кто копается в чужих головах.

— Твоя мать много чего говорит.

Он улыбнулся — на этот раз почти искренне.

— Ты всё ещё носишь траур?

Вопрос застал её врасплох. Она машинально коснулась волос — чёрная лента, которую она вплела в косу в день смерти Кассиана, всё ещё была там. Три года. Она не снимала её ни разу.

— Я ношу то, что хочу.

— Прошло больше трёх лет.

— Тебя это касается?

— Меня это касается, потому что я забочусь о тебе. — Он наклонился ближе, и она почувствовала запах — сандал, мускус, что-то дорогое и немного приторное. — Мы же почти семья, Сиена. Ты и я. Были и остаёмся.

Она ничего не ответила. Просто встала и пересела за другую парту.

Кейран проводил её взглядом. Он не был зол. Скорее, раздосадован — как охотник, который промахнулся по лёгкой дичи. Но он не собирался сдаваться. Сиена чувствовала это кожей — каждый раз, когда он садился рядом в столовой, каждый раз, когда предлагал проводить её после занятий, каждый раз, когда смотрел на неё слишком долго. Это было похоже на осаду — медленную, методичную, без единого штурма, но с постоянным присутствием вражеской армии у стен.

И каждый раз, когда он подходил слишком близко, её щит едва заметно дрожал.

Не от угрозы — от неправды.

Разговор о свадьбе случился через два года.

Сиене было шестнадцать. Она вернулась из школы позже обычного — наставник задержал её после урока, чтобы обсудить прогресс в управлении молниями, — и застала отца в гостиной. Он сидел у камина с письмом в руке и смотрел в огонь. Лицо у него было такое, какого она не видела со дня смерти Кассиана: усталое, злое и одновременно беспомощное.

— Отец?

— Сядь.

Она села. Он протянул ей письмо. Она пробежала глазами по строкам — изящный почерк, гербовая бумага, подпись королевы Ровены, — и почувствовала, как желудок сжимается в ледяной комок.

«...в интересах короны и королевства... укрепить союз двух великих родов... брак между Её Светлостью Сиеной Эйгис и Его Высочеством Кейраном Эшборном... ответ ожидается в течение месяца...»

— Они хотят, чтобы я вышла за него, — сказала она. Не спросила. Констатировала.

— Да.

— И что ты ответил?

— Пока ничего. — Магнус потёр переносицу. — Но долго тянуть не получится. Ровена ставит условие: либо ты выходишь за Кейрана, либо наш род теряет место в совете.

— Она не может так сделать!

— Может. Она — королева. — Он горько усмехнулся. — Формально она не правит, но после смерти Кассиана и с тем, что Альрик... ну, ты видела короля. Он не в себе. Решения принимает она. И Селдон.

Сиена сжала письмо в кулаке. Бумага хрустнула.

— Я не пойду за него.

— Я знаю.

— Ты знаешь, что он... — Она осеклась. Хотела сказать «лжёт во всём», но это было бы слишком слабо. Кейран не просто лгал — он был соткан из лжи, как гобелен из ниток. Каждое его слово, каждый жест, каждая улыбка были частью узора, который он плёл годами. И она была частью этого узора — хочет она того или нет.

— Я знаю, — повторил Магнус. — И ты не пойдёшь за него. Но открытый отказ сейчас — это война. Война, которую мы не выиграем. У нас нет союзников при дворе. Эйгисы всегда были одиночками.

— Тогда что?

— Тяни время. — Он подался вперёд. — Зов ещё впереди. Через год, может, раньше. Когда ты станешь всадницей, ты получишь статус, которого нет даже у королевы. Всадник дракона не подчиняется дворцовым интригам. Никто не сможет тебя заставить.

— А если Зов не придёт?

— Придёт. — Он посмотрел ей в глаза. — Ты — моя дочь. И ты — Эйгис. Зов не обходит Эйгисов стороной.

Она хотела верить ему. Очень хотела.

Но где-то глубоко внутри, там же, где лежал холодный узел, оставшийся со дня смерти Кассиана, шевелился страх: а что, если он ошибается?

Кейран не понял отказа.

Он нашёл её на следующий день в школьном саду — в том самом саду, где они когда-то сидели втроём у фонтана. Сиена была одна. Она сидела на бортике, глядя на воду, и думала о том, что всё в этом мире повторяется — только люди становятся другими.

— Можно? — спросил он, хотя уже садился рядом.

— Ты всё равно сядешь.

— Ты меня хорошо знаешь. — Он улыбнулся. — Я слышал, ты отказала.

— Ты слышал правильно.

— Почему?

Она повернулась к нему. Он сидел слишком близко — их плечи почти соприкасались. От него пахло сандалом, и этот запах вдруг показался ей удушающим.

— Я не хочу выходить замуж.

— За меня или вообще?

— За тебя.

Что-то мелькнуло в его глазах — быстрое, опасное, как вспышка молнии за горизонтом. Он тут же спрятал это за улыбкой, но она заметила. Заметила и то, как дрогнул её щит.

— Ты передумаешь, — сказал он мягко.

— Нет.

— Ты же знаешь, что после Зова мы будем учиться вместе. Столичная академия всадников. Лучшие наставники, лучшие драконы, лучшие условия. Мы будем видеться каждый день. Ты и я.

— Это ничего не меняет.

Он помолчал. Потом наклонился к ней — ближе, чем следовало, — и прошептал на ухо:

— Я подожду. Ты ещё поймёшь, что мы подходим друг другу.

Он встал и ушёл. Сиена осталась сидеть, глядя в воду. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели.

Она поняла две вещи.

Первая: он не слышит «нет». Он слышит «не сейчас». И это пугало её больше, чем открытая вражда.

Вторая: ей нужно убираться из Альдарии.

Год спустя Зов всё ещё не пришёл.

Ей было семнадцать. Кейрану — тоже. Их обучение в школе подходило к концу, и вопрос о столичной академии всадников вставал всё острее. Ровена настаивала на помолвке — на этот раз не письмами, а прямыми требованиями, которые передавала через советников. Магнус тянул время, ссылаясь на то, что Сиена ещё не слышала Зова и не может принимать решений до того, как станет всадницей.

Это работало, но ресурсы были не бесконечны.

Кейран стал настойчивее. Он больше не спрашивал разрешения — он просто был рядом, всегда, везде. Провожал её после занятий, появлялся на тренировках, присылал цветы — ей и отцу. На людях он был сама любезность. Без свидетелей — другим.

Однажды он поймал её в пустом коридоре после вечерних занятий. Она задержалась допоздна — отрабатывала контроль молний, — и когда вышла, было уже темно. Он стоял у стены, скрестив руки, и ждал. Свет факела падал на его лицо, делая тени глубже, а черты — резче.

— Поздно ты.

— Я не просила меня встречать.

— А я сам. — Он оттолкнулся от стены и пошёл рядом. — Мне нравится смотреть, как ты тренируешься. У тебя очень красивые молнии. Тонкие, точные. Как ты сама.

— Кейран...

— Подожди, дай договорить. — Он остановился и развернул её к себе — не грубо, но крепко. — Ты избегаешь меня уже год. Я устал, Сиена. Я устал ждать, устал надеяться, устал думать, что ты передумаешь. Ты нужна мне. Ты нужна мне сегодня, сейчас, а не через год и не через два.

— Я тебе не нужна. — Она попыталась высвободиться, но он держал крепко. — Тебе нужно моё имя. Мой род. Моя магия. Всё, что угодно, кроме меня самой.

— Это неправда. — Его голос стал мягче, почти ласковым. — Я люблю тебя. Я всегда тебя любил.

— Ты не знаешь, что такое любовь.

— А ты знаешь? — Он наклонился ближе. — Ты знаешь, что такое любить кого-то, кто не замечает тебя? Кто смотрит сквозь тебя, как сквозь пустое место? Кто выбрал другого, хотя я был рядом всегда, с самого начала?

— Ты говоришь о Кассиане.

— Не произноси его имя! — Глаза Кейрана вспыхнули, и на мгновение она увидела то, что скрывалось под маской: ярость, зависть, боль. — Его нет. Его больше нет. А я есть. И я хочу, чтобы ты это поняла.

Он отпустил её и отступил на шаг. Лицо его снова стало спокойным, почти безмятежным, но Сиена видела, чего ему это стоило. Пальцы дрожали. На висках — там, где были Знаки иллюзий, — пульсировала едва заметная тень.

— Ладно, — сказал он. — Я подожду. Но помни: у тебя нет выбора. Ты можешь тянуть время сколько угодно. Но рано или поздно ты станешь моей. Так или иначе.

Он ушёл. Сиена стояла в пустом коридоре и смотрела ему вслед.

И в этот момент она поняла: ждать нельзя. Зов может прийти через месяц, через полгода, через год — или не прийти вовсе. А Кейран не будет ждать. Его терпение кончилось.

Нужно уходить.

Всё случилось через две недели.

Сиена задержалась в школе допоздна — помогала наставнику с младшими учениками, которые только начинали осваивать контроль воздуха. Когда она вышла, стемнело, и замковый двор был пуст. Только факелы чадили на стенах, бросая дрожащие тени на брусчатку.

Кейран ждал её у ворот.

— Ты сегодня поздно, — сказал он. Голос был ровным, даже скучающим.

— Я не просила меня встречать.

— А я не спрашивал.

Они пошли рядом. Сиена молчала. Кейран говорил — о погоде, об академии, о драконах, которых они скоро услышат. Она отвечала коротко, односложно, и с каждым её ответом его голос становился всё более натянутым, как струна перед разрывом.

У дома Эйгисов он схватил её за руку.

— Сиена.

— Отпусти.

— Нет. — Он развернул её к себе, и она увидела его лицо: больше не спокойное, не ласковое, а жёсткое, злое, с тёмным огнём в глазах. — Хватит. Хватит бегать от меня. Хватит делать вид, что меня не существует. Я устал. Я больше не буду ждать.

— Ты делаешь мне больно.

— Больно? — Он усмехнулся. — Ты не знаешь, что такое больно. Больно — это когда ты смотришь на женщину, которую любишь, а она смотрит на твоего мёртвого брата. Больно — это когда ты просыпаешься каждое утро и знаешь, что ты — второй. Всегда второй. Даже сейчас, когда его нет, ты всё равно выбираешь его.

— Это не...

— Молчи! — Он прижал её к ограде и навис над ней. — Ты должна быть моей. Ты всегда должна была быть моей. Ещё тогда, в детстве, когда наши отцы договорились — но выбрали не меня. Всегда не меня. Теперь его нет. А я есть.

Он наклонился. Его губы почти коснулись её губ. И тогда щит сработал сам.

Вспышка. Белая, ослепительная, беззвучная. Кейрана отбросило на три шага — он врезался в ствол старого дуба и сполз на землю, оглушённый. Его лицо выражало не боль — шок. Он не понял, что произошло. Он не знал о щите.

Сиена стояла над ним, и её глаза светились. Воздух вокруг неё дрожал, готовый ударить молнией. Она никогда не чувствовала себя такой сильной. И такой испуганной одновременно.

— Ещё раз приблизишься, — сказала она тихо, но каждое слово звенело как сталь, — и я забуду, что ты принц. Я забуду, что ты Эшборн. Я забуду, что мы знакомы с детства. Ты для меня станешь никем. Просто мишенью. Ты меня понял?

Он смотрел на неё снизу вверх, и в его тёмных глазах плескалась смесь страха и ярости.

— Ты пожалеешь, — прошептал он.

— Возможно. Но не сегодня.

Она развернулась и ушла.

Лорд Магнус ждал её в гостиной. Он не спал — сидел у камина, хотя огонь давно прогорел, и смотрел на угли.

— Я всё знаю, — сказал он, едва она переступила порог. — Слуги видели. Мне доложили.

— Отец...

— Ты правильно сделала. — Он встал и подошёл к ней. — Но теперь ты не можешь здесь оставаться. Кейран этого не забудет. Ровена — тем более. Они объявят тебя сумасшедшей, предательницей, кем угодно. Они найдут способ заставить тебя пожалеть.

— Что мне делать?

Он протянул ей конверт. Письмо. Запечатанное гербом Эйгисов — щит и молния.

— Это коменданту Рейвенхолда, Эйнару Торвальду. Он мой старый друг. Мы служили вместе, когда ты ещё не родилась. Он знает, кто ты. Он защитит тебя.

— Рейвенхолд? Это же пограничная крепость. Это...

— Лучшая школа всадников в королевстве. — Магнус улыбнулся, но улыбка была грустной. — Лучше столичной академии, что бы там ни говорили. И самое главное — она не подчиняется ни Селдону, ни Ровене. Торвальд — человек чести. Он не выдаст тебя.

— А ты?

— Я прикрою тебя. Запутаю следы. Скажу, что ты уехала на север, к родственникам матери. Они будут искать тебя где угодно, только не в Рейвенхолде.

— Почему?

— Потому что никто не догадается, что аристократка добровольно поехала в пограничную дыру. — Он усмехнулся. — А ты — дочь Эйгисов. Ты справишься.

Она обняла его. Крепко, до хруста. Он прижал её к себе и закрыл глаза. Единственный ребёнок. Единственная дочь. Его гордость, его боль, его сердце.

— Я вернусь, — сказала она.

— Я знаю.

— И когда я вернусь, я всё исправлю.

— Люблю тебя. — Он поцеловал её в макушку. — А теперь иди. Корабль отходит через два часа. Всё уже готово.

— Ты знал? — Она отстранилась и посмотрела на него. — Ты знал, что так будет?

— Знал, что ты не сдашься. Знал, что Кейран не отступится. И подготовился. — Он грустно улыбнулся. — Я же твой отец. Это моя работа.