Похищенная невеста. Расплата за грехи

— Я Полина, — говорю, с трудом ворочая языком. — Полина Паровозова. Два года назад я курировала твою выставку в ЦДХ. Ты тогда сломал руку скульптору из соседнего павильона, потому что он обозвал твои работы «дутыми». А потом вы вместе пили коньяк в подсобке.

Вавилов — Слепой — смотрит на меня, и вдруг его лицо расплывается в настоящей, почти человеческой улыбке.

— Помню, — говорит он. — Ты тогда носила красные туфли и бесилась на организаторов, что освещение недостаточно выгодно представляет скульптуры. Ты ведь искусствовед, Полина Паровозова, если я не ошибаюсь?

Я лишь киваю, чувствуя некое злорадное удовлетворение, от того, что меня узнал сам Вавилов, а мой похититель теперь косится на нас, поигрывая желваками.

— Искусствовед это хорошо... Значит, я не зря тебя не убил, — тихо произносит Кирилл, подходя ко мне и проводя большим пальцем по моей скуле. Его прикосновение обжигает. — Сама судьба тебя послала, Полина. Ты станешь частью нашего плана.

— О чём вы говорите? — шепчу, хотя знаю, никто мне не ответит.

Слепой улыбается, поправляет очки и уходит, бросив через плечо:

— Завтра расскажу. А пока... не порти её, Кир. Девочка нам нужна целой. И желательно — в здравом уме.

Когда дверь закрывается, остаюсь наедине с сероглазым демоном. Он смотрит на меня: раздевает, оценивает, словно примеряет. И я знаю, что здравый ум — это то, что он собирается отнять у меня в первую очередь. Кажется, я уже заразилась его безумием.

Глава 9

Я вылетаю из дома Кира, как пробка из тёплого шампанского, которое как следует потрясли, и несусь по холодной траве босиком, прижимая к груди остатки разорванного платья. В голове кашаиз образов: мужские руки на моём теле, голодный взгляд, Слепой с его янтарными глазами и странными словами о плане.

Слишком много впечатлений, эмоций, которые бьют через край. Вся моя короткая жизнь не была насыщена событиями, как один этот день.

Гостевой домик, который считаю уже своим, встречает меня безопасной тишиной. Сдираю с себя клочья вишнёвого шёлка, бросаю их в мусорную корзину, ведь это платье — свидетель моего позора.

Встаю под душ, смываю с себя вино, пот, жадные мужские прикосновения, запах тела психа,который, кажется, въелся в каждую клеточку. Сероглазый — это яд, токсин, который чувствую под кожей, в собственном дыхании, между ног, где пульсирует глухая, тягучая боль неудовлетворённости.

Безумно хочется запустить руку к центру горячей пульсации, пальцы сами собой скользят по лобку, опускаясь ниже... Но это значит признать, что сероглазый победил, а я схожу с ума от желания.

И пусть никто не видит, но выигрываю битву с самой собой: наскоро вытираюсь, натягиваю чистое бельё и просторную футболку, которую нашла в шкафу. На сегодня я израсходовала запас внутренних сил, поэтому забираюсь под одеяло, сворачиваюсь калачиком и закрываю глаза в надежде уснуть.

Но не проходит и двадцати минут, как дверь распахивается, и на пороге появляется Злата. Её блядские глаза блестят, на губах застыла довольная, почти сытая улыбка, как у кошки, которая только что сожрала банку сметаны. И губы у неё припухшие. Сразу заметно — их целовали жёстко, долго, со вкусом. На шее горничной бесстыже красуется свежий розовый след. Не иначе как засос.

Меня накрывает волной такой жгучей, острой ревности, что я даже дышать перестаю на секунду. Вот оно значит как... Пока я смывала с себя прикосновения Кира, эта дрянь... она кайфовала от них.

Грудь сдавливает, в глазах темнеет, и чтобы не расплакаться или не заорать, я вцепляюсь ногтями в одеяло. — Хозяин приказал забрать алкоголь из твоего домика, — Злата не обращается ко мне по имени, даже не смотрит в глаза. Она проходит к холодильнику и мини-бару, деловито собирает бутылки в коробку. Все до одной, даже недопитый виски.

— Он мне не хозяин, — цежу сквозь зубы.

Злата замирает на секунду, потом поворачивается ко мне с гадкой снисходительной улыбкой старшей сестры, которая нашла дневник младшей с тайнами.

— Конечно, не хозяин, — мурлычет она. — Ты просто его вещь. Как эта бутылка. Или кровать. Пользоваться — можно. Воспринимать как человека — не обязательно.

Она выходит, даже не оглянувшись. Дверь за ней закрывается с тихим щелчком, а я остаюсь одна, в очередной раз понимая, что мне уготована лишь роль игрушки.

Хотя нет, я не одна, а со своими мыслями. Они в голове бьются, как мухи о стекло. Злата только что была у сероглазого. Почему меня это так бесит? Ведь я хотела, чтобы псих оставил меня в покое, чтобы никогда вообще не появлялся в моей жизни, а теперь...

Ругнувшись нецензурно — чего редко себе позволяю — отключаю свет, ныряю с головой под одеяло и зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами пляшут искры.

Эмоции переполняют. Злость на Кира за то, что он... ну, естественно, он мужик... Злость на себя за то, что мне не всё равно. Ненависть к Злате, которая даже не скрывает своего торжества. И главное — тянущая, глупая, нелепая боль в груди, которая называется одним словом, но я не произнесу его даже мысленно. Потому что, если назову, значит, признаю, что этот псих стал для меня чем-то большим, чем похититель. А этого не могу себе позволить!

Я считаю до ста, потом до двухсот. Затем просто перестаю думать и, наконец, проваливаюсь в зыбкий, неверный сон. Конечно, мне снится Кир, — нет нигде от этого сероглазого покоя...

Он наклоняется надо мной, проводит пальцами по моему лицу, по плечу, потом спускается к груди. Я хочу сказать «нет», но тело не слушается. Оно прогибается, ищет его руку, прижимается. Псих начинает медленно ласкать меня, зная, куда нажать, где погладить, где задержаться. Я чувствую его дыхание на своей шее, тяжесть его тела, жар ладоней. Хочется застонать, и я не сдерживаюсь...

— Ммм...

Просыпаюсь от собственного томного, тягучего стона, который вырвался сам, без спроса. В комнате пусто, только звёзды холодно и насмешливо мерцают за окном, наблюдая за моими мучениями. Нет ни горячих мужских рук, ни жадного взгляда, ни обжигающего дыхания.

На секунду испытываю облегчение: хорошо, что псих не здесь и не видел меня такой — растерянной, возбуждённой, сломленной. Но следом приходит тоска. Потому что во сне Кир был нежным: не тот монстр в полотенце, не человек с пистолетом у моего виска. Во сне он был просто мужчиной, который хотел меня... И которого хотела я.

Я переворачиваюсь на живот, зарываюсь лицом в подушку и заставляю себя дышать ровно. Забудь, Поля, это был лишь сон.

Но засыпаю только под утро. А когда открываю глаза — мой похититель уже здесь: и не во сне, а наяву. Кир стоит у кровати, скрестив руки на груди, и рассматривает меня в упор. Этот мудак идеален: чёрная футболка обтягивает рельефные мышцы, сам свежий, выбритый, пахнущий чем-то цитрусовым и ещё тем самым, его, до дрожи манящим.

— Долго спать будешь? — спрашивает он, и уголок его губ дёргается вверх.

Подскакиваю, натягивая одеяло до подбородка, хотя под ним длинная футболка и вроде всё прилично. Надеюсь, что во сне я не храпа и не пускала слюну. Но тут же во мне просыпается едкая злость: этот псих наблюдал за мной во сне, когда я была такой уязвимой.

— Ты... сколько здесь стоишь? — интересуюсь, гордо вскинув подбородок и глядя на непрошенного гостя, словно королева на слугу.

— Неважно. Вставай, красавица. — он садится на край кровати, и я чувствую тепло его тела даже через одеяло. — Пора тебе познакомиться с планом.

— Каким планом?

Кир смотрит на меня долго, пристально, так, что хочется зажмуриться или отвернуться, но я не могу, попадаю под гипноз его серых глаз. Хотя бы держу одеяло и продолжаю смотреть на него по возможности надменно — уже достижение. Со злорадным удовольствием замечаю, что моя прохладная реакция его удивляет. Неужели он думал, то я раздвину ноги от его появления? Не на ту напал!

— Тем, который вернёт тебе свободу, — говорит спокойно, но в серых глазах мелькает раздражение. — Если ты в нём поучаствуешь, я тебя отпущу.

После его слов воздух в комнате становится тяжёлым, почти осязаемым. Неужели у меня есть шанс обрести свободу?

— Отпустишь? — переспрашиваю шёпотом. — Просто так?

— Не просто так. Поможешь — и свободна. — он наклоняется чуть ближе, и я чувствую запах его кожи, сводящий с ума. — Даю слово, Полина.

Глава 10

Я вхожу в главный дом ровно через пятнадцать минут, как и обещала. За это время успела принять душ, натянуть джинсы и простой белый топ, которые нашла в шкафу, и даже накрасить губы полупрозрачным блеском. Кир и Слепой ждут меня в гостиной на втором этаже. Той самой, где вчера была разбита посуда и пролито вино. Сейчас здесь царит идеальный порядок: ни осколка, ни пятнышка. «Кажется, Злата не только ублажила хозяина, но и поработала по своей специальности горничной!» — лезет в голову ядовитая мысль. На стене красуется огромный плазменный экран, на котором развёрнута какая-то схема. Карта, фотографии, надписи на английском.

— Садись, — Кирилл кивает на кресло напротив них. Покорно опускаюсь в кресло и закидываю ногу на ногу, с независимым видом. Слепой, сидящий в углу с бутылкой минералки, смотрит на меня сквозь очки и чуть заметно кивает — то ли здоровается, то ли одобряет мой внешний вид.

Кир щёлкает пультом, и на экране появляется изображение Картина. Масло, холст, тёмные тона, женский профиль, тонущий в сумерках. Я узнаю её мгновенно.

— Это... — начинаю и осекаюсь.

— «Крик в темноте», Альберто Санчес, — заканчивает за меня Слепой. — Последняя работа мастера перед смертью. Была украдена из частной коллекции в Вене три месяца назад. Страховая оценка — восемнадцать миллионов евро. На чёрном рынке потянут на тридцать-сорок.

Чувствую себя полной дурой — чего не переношу — и перевожу взгляд с картины на Кира, с Кира на Слепого. Понимание приходит не сразу, а потом накрывает волной, как виски вчера вечером.

— Она у вас, — выдыхаю неверяще. Кир усмехается и посылает мне воздушный поцелуй, а Слепой поправляет очки.

— Умная девочка, — констатирует блондин.

— Спасибо, — отвечаю сухо, стараясь не показывать, как мне приятна эта похвала. — Дальше.

На экране вместо картины появляются лица размытые мужские лица. Так обычно маскируют в передачах людей, которые не желают раскрывать свою личность.

— Покупатели, — поясняет Кирилл. — Крупные игроки. Коллекционеры с деньгами, которые не задают вопросов. Каждый готов отдать за картину сумму, о которой ты и представить не можешь. Но... — он делает паузу, — они жадные, осторожные и хитрые. А нам нужно, чтобы аукцион раскалился до предела.

— И тут появляешься ты, — вступает Слепой, и его янтарные глаза вспыхивают. — Подсадной участник, красавица. Твоя задача — развести этих старых козлов на максимальные суммы. Ты искусствовед, разбираешься в этой сфере, умеешь говорить убедительно, с огнём. Ну а ещё ты красивая женщина. Никто из них не устоит.

Мысли в голове устраивают игру в чехарду, никак не получается собрать их воедино. Может, я просто неправильно поняла?

— Вы хотите, чтобы я пошла на подпольный аукцион и притворилась коллекционером, чтобы... разогнать ставки? Это безумие.

— Это бизнес, — поправляет Кирилл холодно.

— Криминальный бизнес.

— Самый прибыльный, — вставляет Слепой. — Искусство, Полина, всегда было вне закона. Картины воровали, подделывали, продавали тайно сотни лет. Мы просто продолжаем традицию.

— Никто не называет имён, — продолжает Кир. — Будут псевдонимы, маски. Ты — просто голос и охеренная фигура, которую мужики запомнят. Никто не узнает, кто ты на самом деле.

— Кроме вас, — замечаю я.

— Кроме нас, — соглашается он. — Но мы не враги, Полина. Как и сказал: поможешь — уйдёшь свободной. Я не враг своему бизнесу. А с твоим отцом найду другой способ поквитаться.

Серые глаза психа сейчас кажутся холодными и бесстрастными, вместо привычного огня и безумия — в них расчёт и лёгкая насмешка. Этот мудак словно проверяет меня на прочность, изучает, насколько далеко могу зайти. Если единственный способ получить свободу — стать участницей этого плана, то придётся это сделать.

— И что мне нужно делать?

Слепой поднимается, подходит к карте на экране, касается пальцем точки.

— Завтра ровно в полночь будут проводиться торги. До этого — бал-маскарад. Ты должна быть там. Не просто быть — блистать. Твоя задача — познакомиться с каждым из потенциальных покупателей, очаровать, показать, что разбираешься в живописи лучше всех, и бросить намёк, что ты пришла за «Криком» и у тебя глубокие карманы.

— Всё просто, — усмехаюсь я. — Очаровать мужиков, которые покупают ворованные картины, и развести их на бабки.

— Ты справишься, — голос Кира звучит уверенно, и от этой уверенности в груди разливается странное тепло. — Ты же хотела быть в центре внимания, красавица? Мечтала об идеальной свадьбе, где все на тебя смотрят? Вот твой шанс! Морщусь от того, что сероглазый читает меня, словно открытую книгу. Сейчас понимаю, что свадьба была нужна мне не для того, чтобы оформить отношения с Ником (о котором, кстати, даже не вспоминала), а чтобы ощутить восхищённые взгляды, устремлённые на меня одну.

— Псевдоним, — говорю я, чтобы сменить тему. — Вы сказали, никто не называет имён. Как мне представляться?

Слепой и Кир переглядываются, и я уже начинаю их ненавидеть — будто они общаются без слов.

— Выбирай сама, — пожимает плечами Кирилл. — Что-то запоминающееся и красивое.

В голове проносятся клички, образы, ассоциации. Что-то сильное, опасное, но женское. И вдруг меня осеняет.

— Чёрная вдова, — произношу, глядя на них с вызовом.

— Ты серьёзно? — голос сероглазого звучит с нотками удивления.

— А что? Ты же Каракурт? Так что мне мешает стать Чёрной вдовой, которая убивает самцов после спаривания. Думаю, символично.

Несколько секунд Кир просто смотрит на меня, а потом его губы расплываются в той самой кривой, опасной ухмылке.

— Дерзко, — констатирует он. — Мне нравится. Чёрная вдова так Чёрная вдова.

Слепой кивает, внося что-то в планшет.

— Записано. На маскараде будешь в чёрном. Кир проследит за костюмом.

Мужчины, которые планируют преступление века, выглядят так буднично, будто обсуждают поход в супермаркет.

— К чему такие сложности? — задаю я последний вопрос, который вертится на языке. — Зачем маскарад, бал, клоунада? Не проще ли собрать покупателей в каком-нибудь подвале, показать картину и взять деньги?

Слепой подходит ближе. Его янтарные глаза изучают меня, и я чувствую себя прозрачной.

— Преступление, Полина, — говорит он тихо, почти с благоговением, — это тоже искусство. А аукцион, где сталкиваются алчность, страсть и тщеславие — это самый прекрасный спектакль, который только можно поставить. Мы режиссёры, покупатели — актёры, а ты — наша прима. Так что да, маскарад и пафос.

Боже, они точно психи... И только что я согласилась стать одной из них.

Глава 11

Чёрное длинное платье облегает фигуру, струится прохладным шёлком, как ночная река. Декольте такое глубокое, что я сама краснею, глядя на свою грудь. Словного этого мало, у платья тонкие бретельки, открытая спина до поясницы и разрез до бедра, открывающий ногу при каждом шаге.В день маскарада стою перед зеркалом в полный рост и почти не узнаю себя.

Стою с закрытыми веками и чувствую его приближение. Каракурт обходит меня сзади, ощущаю жар его тела, хотя он не касается меня. И вдруг — холод. Прохладное прикосновение к шее, скользящее к груди, заставляет меня вздрогнуть.Хорошо, что лицо скрывает чёрная маска в кружевах и стразах, сквозь прорези которой горят возбуждением угольно подведённые глаза. В зеркале не Полина Паровозова, искусствовед и примерная дочь. А кто-то другой, опасный. Женщина, которую я сама боюсь. Сердце колотится как бешеное. Внутри порхает рой бабочек, хотя нет, — целая стая ястребов. Сегодня вечером я должна покорить мужчин, обвести вокруг пальца самых хитрых коллекционеров и не сорваться. А главное — не потерять себя в этом безумном танце лжи. Дверь открывается без стука. Я знаю, кто это, ещё до того, как вижу его отражение в зеркале. Мужская энергетика пускает по телу разряды тока. Кир в костюме цвета запёкшейся крови небрежно приваливается к косяку и рассматривает меня с неприкрытым голодным интересом. На нём белоснежная рубашка, чёрные туфли, начищенные до зеркального блеска, а на лице — маска демона с рогами. Но его серые, пронзительные глаза видны отлично, и сейчас я дрожу и плавлюсь под их взглядом. — Закрой глаза, — приказывает псих, не здороваясь, не спрашивая, готова ли я. Подчиняюсь. Потому что в его голосе ледяная сталь, которой нельзя перечить. Я знаю, что бы ни делала, как бы ни сопротивлялась, всё равно выполню требования своего мучителя.

— Но знаешь что, Чёрная вдова? — шепчет Кир, и в голосе появляется отчаянная хрипотца, от которой всё внутри переворачивается. — Я не отдам тебя никому. Слышишь? Ты — моя личная кукла. Только я могу с тобой играть. Только я имею право трогать, целовать, трахать. И если кто-то посмеет на тебя позариться... убью его на месте. Плевать на план. Плевать на аукцион. Ты — моя!— Открой глаза, — шепчет мужчина на ушко, слегка задевая мочку губами. На моей груди, в ложбинке между ключицами, висит кулон. Массивный чёрный бриллиант, оправленный в платину в форме паука. Чёрная вдова... Дорогая, страшная, завораживающая вещь. — Небольшое дополнение к твоему образу за сто тысяч евро, — говорит Кир спокойно, будто речь о чаевых в ресторане. — Не потеряй, красавица. — С ума сошёл? — выдыхаю я, но не трогаю кулон. Он лежит на коже, греется, будто живой. — Я его... — Ты его наденешь, это не обсуждается! — Кир стоит позади, смотрит на наше отражение с интересом, почти любопытством. — Смотри. Каракурт и Чёрная вдова. Идеально подходят друг другу, правда? В зеркале — мой мучитель в маске демона, я — в чёрной маске, похожая на призрака королевы. Паук сверкает на моей груди. И правда — смотримся как единое целое... Пара хищников. — Что я должна делать на приёме? — спрашиваю, чтобы отвлечься от бешеного пульса, который долбит в висках и внизу живота. — Слушай внимательно, — его тихий, вкрадчивый голос обволакивает меня. — Твоя задача — лишить мужчин способности соображать. Ты должна вызвать в них животные инстинкты, Полина. Один твой взгляд, одно слово — и их разум должен отключиться. Останется только похоть, тщеславие, желание доказать, что они — альфа-самцы, лучшие, достойные этой картины и... твоей улыбки. Сделай так, чтобы они забыли про осторожность, разбуди в них зверя. Пульс разгоняется ещё быстрее, а в горле пересыхает. — А если... если ко мне будут приставать? — спрашиваю шёпотом, понимая, что, скорее всего, так и будет. Руки Кира тяжело ложатся на мои плечи. В зеркале я вижу, как его глаза стали почти чёрными, окончательно превращая этого мужчину в демона. — Если я прикажу, — говорит медленно, чеканя каждое слово, — ты будешь обязана удовлетворить каждого из них. Таков план! Меня прошибает холодом, потом жаром. Открываю рот, но не могу вымолвить ни слова, чувствуя, как меня накрывает паника. Удовлетворить... каждого? Это он серьёз