Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

Гриша сидел с грудой бумаг в руках, с новеньким бейджем на груди, на котором его имя светилось каким-то внутренним светом, и с лёгким ощущением, что его жизнь превратилась в самый невероятный учебник, где каждая глава посвящена тому, о чём не напишут ни в одном университете мира. Даже в МГУ. Даже на самых специальных курсах.

Он поймал на себе взгляд Светочки, и ему показалось, что она едва заметно подмигнула. Или это просто свет так упал? В этом месте уже ничего нельзя было сказать наверняка.

Он хотел было ещё что-то спросить, но тут дверь, уже в который раз за этот бесконечный день, с грохотом распахнулась.

— Соломон Давидович!

В комнату вошла женщина небольшого роста и совершенно неопределённого возраста — ей могло быть и двадцать, и тридцать пять. На ней был дорогой костюм, который, кажется, стоил больше, чем Гришина ипотечная квартира. На пальцах, запястьях, шее и,как подозревал Гриша, даже, возможно, на лодыжках сверкали драгоценности такого качества и размера, что, продав их, можно было бы открыть большой ювелирный магазин. От неё пахло дорогим парфюмом — тем самым, который оставляет за собой шлейф длиной в несколько метров и заставляет прохожих оборачиваться и думать: «Кто это? Я тоже такой хочу».

— Наталья Юрьевна, какими судьбами?! — воскликнул Соломон Давидович, стараясь придать голосу нотки радости. — Вы пришли проведать несчастного старика?

— Не ерничайте, — гаркнула она голосом, от которого, кажется, слегка задрожали стёкла. — Вы прекрасно знаете, зачем я пришла!

— Светочка, налейте нам мартини. Наталья Юрьевна не в духе.

— Свет! И побольше! Я сейчас с твоим начальником буду ругаться. Я отвечаю за бухгалтерию крупнейшей компании страны. У меня каменные нервы. Я выдерживала проверки, которые ломали людей. Я видела отчёты, от которых седели за одну ночь. Я, в конце концов, пережила переход на новую версию 1С! И сейчас я близка к бешенству. И знаете почему?

При слове «бешенство» Светочка, не дрогнув ни единым мускулом, взяла не изящный бокал для мартини, а самый обычный гранёный стакан — из тех, что в советское время стояли в автоматах с газировкой. Наполнила его до краёв янтарной жидкостью и молча сунула в руку Наталье Юрьевне.

Та залпом, не поморщившись, осушила половину.

— У меня работают в основном женщины. И большая часть из них — нелюди!

«Ох», — подумал Гриша.

— Мало того что с полей им приносят документы, на которых начертаны пентаграммы, проклятия, а то и молитвы от нечисти! Люди ради зарплаты закрывают на это глаза, а нелюдей это нервирует! Это же дискриминация, понимаете? Прямое оскорбление чувств!

Она допила остатки мартини и с такой силой поставила стакан на стол, что тот жалобно звякнул.

— Так ещё и у всех бухгалтеров бардак в личной жизни! Сплошной! Тотальный! У одной кикиморы муж-оборотень ушёл к молодой ведьме, у другой русалки хвост зацвёл от нервов, а Домовиха вообще — представляете? — влюбилась в начальника отдела IT, а он, зараза, на неё даже не смотрит, потому что у него, видите ли, сервер упал! Скоро нелюди начнут открывать свою сущность людям — и тогда что? Коллапс! Паника! Конец света! А где же наш отдел межвидовой адаптации?

Она обвела взглядом присутствующих так, будто искала, кого бы ещё испепелить.

— А у отдела кадровый кризис! — развёл руками Соломон Давидович. — Я делаю всё, что в моих силах. Вот новых специалистов принимаем. — Он схватил Гришу за плечо и выдернул его вперёд, как фокусник кролика из шляпы. — Знакомьтесь. Григорий Владимирович.

Гриша открыл рот, чтобы поздороваться, но не успел издать ни звука.

— Григорий, это Наталья Юрьевна. И да, сразу отвечаю на ваш вопрос: она — Хозяйка Медной горы.

— Та самая? — выдохнул Гриша, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Рука сама потянулась к очкам. Он их надел — и мир заиграл новыми красками.

Наталья Юрьевна засияла. Её костюм оказался соткан из тончайших нитей малахита, которые переливались и искрились, будто живые. Драгоценности — не просто камни, а сгустки земной энергии, каждый со своим характером. Волосы струились зелёным пламенем, а глаза были глубиной в тысячу лет — в них плескались мудрость, сила и лёгкое, очень уставшее «как же вы все меня задолбали».

Вокруг неё мерцали крошечные искорки, похожие на драгоценные камни, и каждая, касаясь стены или мебели, оставляла на мгновение едва заметный малахитовый след.

— Та самая, — улыбнулась она. — Только, бога ради, не спрашивайте про малахитовую шкатулку. Это было двести лет назад, я была молода и глупа.

Гриша кивнул, всё ещё не в силах закрыть рот. И тут краем глаза заметил другое свечение — тихое, ровное.

Светочка изменилась по-своему. Она не сияла — она мерцала. Её фигура будто состояла из отражений: в одном она была строгой секретаршей, в другом — мудрой старухой, в третьем — девчонкой с хулиганским огоньком в глазах. Вокруг неё змеились едва заметные нити — дороги, тропинки, пути, и все они сходились к ней.

— А вы кто? — выдохнул Гриша.

— Хозяйка перекрёстков, — улыбнулась Светочка. — Пути открываю и закрываю, дороги стелю.

«Господи, — подумал Гриша. — Я сидел в приёмной с Хозяйкой перекрёстков. Она подавала мне чай. Она смотрела на меня с жалостью. И я даже не знал! А если бы я её обидел? Если бы нагрубил? Она бы мне такую дорожку открыла — до самого дна Марианской впадины, пешком и босиком!»

— Так, ну хватит, — Наталья Юрьевна хлопнула ладонью по столу, и на мгновение Грише показалось, что под её рукой проступил малахитовый узор. — Соломон Давидович, давайте вернёмся к нашим делам. Как, я спрашиваю, вы собираетесь и главное, сроки мне точные скажите, изменить ситуацию?

Соломон Давидович тяжело вздохнул. Вся его эйфория от успешного завершения сессии куда-то улетучилась, и перед Гришей предстал усталый, пожилой человек, на плечах которого лежал груз, способный раздавить и не такого.

— Наташа, — сказал он устало, — я стараюсь изо всех сил. Вот новенький завтра приступает к работе. — Он кивнул на Гришу. — Но ты же знаешь: у него ещё нет иммунитета. Он может принимать пока только самых безопасных сущностей из твоей сферы.

— А что, — очки сами собой сползли с Гришиного носа, потому что от удивления у него отвисла челюсть, и они просто не смогли удержаться, — ещё и опасные есть? — Он подхватил очки на лету и уставился на начальника круглыми глазами. — И насколько опасные?

— Григорий, завтра, — Соломон Давидович поднял руку в останавливающем жесте. — Всё завтра. А сейчас — домой. Отдыхать. Набираться сил перед работой. Никифор! — крикнул он в сторону двери.

И в кабинете, прямо из воздуха, материализовался тот самый мужичок из лифта — маленький, сморщенный, в картузе, с вечно недовольным лицом. Прямо как в лифте, только сейчас он, кажется, был ещё злее.

— Никифор, проводи до калитки. Невредимым, — приказал Соломон Давидович.

Никифор буркнул что-то нечленораздельное, что могло означать и «сделаю», и «да пошли вы все», и «опять мне, старому, работать».

Соломон Давидович буквально выпихнул Гришу из кабинета, сунув ему в руки его потрёпанный рюкзак.

— До завтра, Григорий! К девяти! И не опаздывайте!

Дверь за ним закрылась, и Гриша остался в коридоре наедине с Никифором, который смотрел на него с таким выражением, будто Гриша был причиной всех его бед за последние пятьсот лет.

— Пошли, — буркнул Никифор и засеменил в сторону лифта.

Гриша послушно поплёлся за ним, чувствуя, что сегодняшний день вымотал его так, как не выматывала ни одна сессия в институте.

***

А в кабинете Соломона Давидовича, как только за Гришей закрылась дверь, раздался звонок.

Красный. Допотопный. Телефон, который стоял в самом углу стола и на который Гриша даже не обратил внимания.

Телефон зазвонил резко, требовательно, каким-то нехорошим, леденящим душу звоном.

Соломон Давидович побледнел так, что даже седые волосы, кажется, стали белее. Девушки замерли, превратившись в статуи.

— Да, слушаю... — голос начальника звучал глухо, как из могилы. — Сейчас поднимусь.

Он положил трубку. Потом посмотрел на потолок и с несчастным видом произнёс:

— Этот день когда-нибудь закончится? — простонал он и, не дожидаясь ответа, вышел из кабинета.

Светочка молча налила ещё мартини себе и Наталье Юрьевне.

— Что, у вас тоже, смотрю, тяжело? — спросила Хозяйка горы, пригубив напиток.

— Тяжеловато, — призналась Светочка, и в её голосе впервые за весь день послышалась усталость. Не та, показная, а настоящая, глубинная. — Старик сам на грани. Я стараюсь сейчас сдерживать напор, закрываю сюда дороги самым агрессивным. Охраняю его, как могу. Но боюсь, скоро сил не хватит. Даже у меня.

— Да-а, — протянула Наталья Юрьевна, отпивая мартини и глядя куда-то в стену, где, кажется, видела не штукатурку, а что-то другое, более древнее и печальное. — Надо собраться. Посидеть где-нибудь. От работы отвлечься. Давно я наших бездельниц не видела, этих птиц счастья.

— Это да, — кивнула Светочка, и на её губах мелькнула тёплая, почти домашняя улыбка. — Хоть у них тишь да гладь.

Они чокнулись и выпили, думая каждая о своём. А где-то внизу, в лифте, Гриша слушал ворчание Никифора и пытался осознать, в какую же историю он вляпался.

И, кажется, эта история только начиналась.

Глава 3

Проснувшись рано утром, Гриша первым делом подумал, что всё вчерашнее ему приснилось. Яркий, дикий, совершенно невероятный сон. Он даже выдохнул с облегчением и потянулся за телефоном проверить утренние новости, как вдруг взгляд упал на тумбочку.

Рядом с будильником лежал пропуск.

Холодный, весомый, с его улыбающейся физиономией и загадочным логотипом, который при дневном свете казался ещё более нереальным.

Гриша замер. Потом осторожно, двумя пальцами, взял его, будто боялся, что пластик зашипит или укусит. Не зашипел. Не укусил. Просто лежал в ладони, доказывая, что вчерашний день был не бредом перегретого воображения, а суровой реальностью.

— Ну, допустим, — сказал он пустой комнате. Голос прозвучал сипло. — Допустим, я не сошёл с ума. И что мне с этим делать?

Ответа не последовало.

За окном был свой привычный панельный двор, где собаки уже выгуливали своих хозяев, а мужики из соседнего дома традиционно пили пиво на лавочке, Наспех позавтракав,Гриша облачился в свой единственный и самый лучший костюм. Тот самый, который пах нафталином и надеждами с прошлых собеседований. Пиджачок чуть жал в плечах, брюки, кажется, за время хранения успели слегка полинять, но выбора не было. Галстук Гриша завязал с третьей попытки, пальцы предательски дрожали, а узел норовил уползти куда-то под ухо.

Собрав необходимые вещи — блокнот, ручку и магические очки (он теперь даже мысленно называл их именно так), Гриша решительно вышел из дома. Поехал на метро, на всякий случай, чтобы не попасть в пробку и не опоздать в свой первый рабочий день в самом странном месте на свете.

В вагоне он поймал на себе пару взглядов. Обычных, равнодушных, московских. Люди смотрели сквозь него, как сквозь пустое место. И это было успокаивающе. Хоть что-то в этом мире оставалось неизменным.

Благополучно добравшись до сияющего небоскрёба, Гриша влился в бурный поток людей, спешивших к турникетам. Все они выглядели удивительно нормально: деловые, сосредоточенные, с привычной утренней тоской в глазах. Кто-то пил кофе из стаканчика, кто-то листал ленту в телефоне, кто-то на ходу досыпал.

На фоне этой обыденности собственная история казалась Грише ещё более нелепой.

Возле ворот его окликнули:

— Григорий?

Он обернулся. К нему подходил улыбчивый чернявый парень, на вид немногим старше. Тёмные волосы, задорно блестящие глаза, лёгкая, по-южному яркая улыбка. От него буквально веяло солнцем и какой-то беззаботной энергией.

— Привет, — парень протянул руку, и рукопожатие оказалось крепким, уверенным, без дурацкой манеры сжимать пальцы в смятку. — Нарэк, твой коллега из отдела адаптации. Соломон Давидович приказал встретить и сопроводить. Чтобы ты не заплутал в наших хитросплетениях.

— Я бы, наверное, и сам дошёл, — немного смутился Гриша, чувствуя, как под мышкой предательски мокнет рубашка.

— Не загоняйся, — Нарэк легко взмахнул рукой, словно отмахиваясь от пустяков. — Новеньких всегда провожают первые несколько недель. Пока шок не пройдёт. — Он окинул Гришу быстрым, но цепким взглядом и усмехнулся. — Я сам точно таким же зелёным, вытаращившим глаза привидением четыре года назад был. Думал, меня разыгрывают, что все эти лешие, русалки и прочая братия — это корпоратив такой затянувшийся. — Он хохотнул. — Ты главное рядом со мной держись и на кнопку «Паноптикум» в лифте не нажимай.

— А что там? — насторожился Гриша.

— Шутка, — подмигнул Нарэк и шагнул вперёд, увлекая Гришу за собой в человеческий поток. — Пошли, а то опоздаем. Соломон Давидович опозданий не любит. Говорит, что пунктуальность — это единственное, что отличает цивилизованного человека от разбушевавшейся нежити.

С замиранием сердца Гриша пересёк порог. Всё внутри сжалось в тугой комок. Он всё ещё не мог поверить, что это его первый рабочий день в, без сомнения, самой крутой и, как оказалось, самой секретной компании страны.

Охранник Семён, тот самый гранитный утёс в форме, узнал его, кивнул с едва заметной, но одобрительной улыбкой. По меркам Семёна это, видимо, был высший пилотаж проявления дружелюбия.

— Пришёл, значит. Не сбежал. Молодец.

— Доброе утро, — выдавил Гриша, чувствуя себя первоклассником перед строгим директором.

В просторном, отделанном мрамором холле оказалось не один, а целых четыре лифта. Нарэк, как опытный проводник, скользнул к самому свободному. Гриша поспешил за ним, чувствуя себя перелётной птицей, примкнувшей к стае.

— Сейчас у нас планерка, — сообщил Нарэк, когда двери лифта плавно сомкнулись. — Она всегда по пятницам и понедельникам. Познакомишься как раз со всеми, ну или почти со всеми нашими. Некоторые на выездной работе, в командировках — он добавил загадочно, и в его голосе послышалась та же интонация, с какой обычно говорят «в командировке в Антарктиде» или «на месяц в космосе».

Гриша с облегчением отметил, что в лифте не было ни намёка на брюзжащего домового. Зато люди, ехавшие вместе с ними, украдкой, но с нескрываемым интересом разглядывали нового сотрудника. Их взгляды были разными: кто-то смотрел с простым любопытством, кто-то с одобрением, а в паре глаз ему почудилось что-то вроде старой, затаённой жалости.

«За что жалеют? — подумал Гриша. — Во что я вляпался?»

Он поправил галстук, который внезапно начал душить, и уставился на мигающие цифры над дверью, чувствуя, как сердце отстукивает ритм, похожий на барабанную дробь перед выходом на цирковую сцену. А сцена его новой жизни уже включила огни рампы и с нетерпением ждала его.

***

Планерка проходила в том самом учебном классе, что напоминал гибрид библиотеки алхимика и кают-компании звездолёта. По подсчётам Гриши, на стульях, стоящих между стеллажами с фолиантами «МКБ-10 для Неупокоенных» и «Арт-терапия для Троллей», собралось человек двенадцать.

Компания подобралась пёстрая: здесь были и седовласые мужчины с мудрыми, усталыми глазами, и женщины, чей взгляд, казалось, видел сквозь время, и пара человек, чья национальная принадлежность угадывалась лишь по чертам лица. Одна женщина на заднем ряду не поднимая головы, вязала что-то длинное и явно шерстяное, . Рядом с ней дремал пожилой мужчина с бородой, в которую, кажется, был вплетён серебряный колокольчик — при каждом вздохе тот тихо позвякивал.

Самыми молодыми, без сомнения, были Гриша и беззаботный Нарэк.

Соломон Давидович сидел за столом у массивной доски, испещрённой руническими символами и обычными маркерными пометками. Судя по разводам, руны иногда пытались сбежать со своего места и заползали на соседние секции.

— Светочка, — начал начальник, хмуро окинув взглядом полупустой класс. Голос его звучал устало, как у человека, который уже раз сто объяснял одно и то же и ещё сто раз объяснит. — Подсчитай, будь добра, сколько душ должно озарять этот зал своим присутствием в данный момент.

— Девятнадцать, Соломон Давидович, — отчеканила Светочка, даже не заглядывая в журнал. Она сидела за отдельным столиком у двери, с идеально ровной спиной и выражением лица «я всё вижу, я всё знаю, но пока молчу».

— Девятнадцать, — повторил он, и слово прозвучало в воздухе, словно похоронный колокол. — А сидит двенадцать.

В комнате повисла тишина. Густая, тягучая, как мёд, который забыли на солнце. Кто-то на заднем ряду шумно вздохнул — судя по звуку, грудная клетка у этого «кого-то» была размером с небольшой автомобиль.

— Это плохо, — продолжил Соломон Давидович. — Очень плохо. Но, будем надеяться, пока что не смертельно. Что ж, начнём.

Он обвёл взглядом присутствующих, задержался на Грише и слегка кивнул.

— Во-первых, познакомьтесь с новым коллегой — Григорием Владимировичем. Надеюсь на вашу моральную поддержку начинающему специалисту.

Одинадцать пар глаз уставились на Гришу.Его ладони моментально вспотели. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как галстук сжимает горло удавкой.

Взгляды были разные. Женщина с вязанием на секунду подняла голову, окинула его быстрым, но цепким взглядом, хмыкнула и снова уткнулась в спицы. Бородатый мужчина с колокольчиком приоткрыл один глаз, оценивающе сощурился и снова задремал. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с сочувствием, а одна пожилая дама с неестественно зелёными глазами даже слегка улыбнулась, но улыбка вышла такой, что Гриша внутренне поёжился.

Только теперь Гриша смог рассмотреть того, кто только что тяжело вздохнул: перед ним сидел громадный мужчина с золотистыми, будто летнее поле, усами и такими исполинскими плечами, что в дверной проём он бы точно проходил боком. Тот скрестил руки на груди и всем своим видом — от насупленных бровей до вялого покачивания ногой — явно показывал: к происходящему относится с изрядной долей недоверия.

Соломон Давидович поднялся и с торжественным видом произнес:

— Наша работа — больше чем просто отчёты на столе начальства, — начал он и строго овел взглядом аудиторию. — Миссия каждого из нас — спасать страну. А если уж быть совсем честным, так глядишь и всё человечество сразу. (При этих словах усы огромного соседа дёрнулись в лёгкой ухмылке: ну-ну, мол.)

Гриша моргнул.

— Чего?

— Да-да, вы не ослышались, молодой человек, — Соломон Давидович бросил взгляд в сторону скептического мужчины, и от этого взгляда у того, кажется, даже усы слегка задымились. — Для нашего нового члена команды объясняю главную суть. Остальным тоже не помешает освежить в памяти, какую ношу мы несём.

Он сделал паузу.

— Рассказываю предысторию, — продолжил Соломон Давидович, снимая очки и начиная медленно прохаживаться вдоль доски. — Нечисть — он обвёл рукой воздух, словно собирая в ладонь невидимые сущности, — появилась не вчера. Она зародилась вместе с первым проблеском осмысления человеком себя как разумного.

— Простите, — не выдержал Гриша. Голос прозвучал сипло, пришлось откашляться. — А можно вопрос? Когда это было? Ну, примерно?

Соломон Давидович остановился, посмотрел на него поверх очков.

— Примерно? — он хмыкнул. — Если по научным данным, то первые религиозные представления у Homo Sapiens появились около 40 тысяч лет назад. — Понимаете, Григорий, — голос Соломона Давидовича стал тише, но от этого, кажется, только весомее. — Всё началось не с религии. Всё началось с того момента, когда человек впервые осознал себя человеком. Когда он отделил себя от мира и спросил: что мне хорошо, а что мне плохо?

Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе.

— Хорошо — жить. Плохо — болеть и умирать. Хорошо — когда тепло и сытно. Плохо — когда холодно и голодно. Вот так, из простейшего выбора между жизнью и смертью, и родилось то, что мы потом назвали добром и злом.

Гриша замер. Ему показалось, что в комнате стало чуть теплее.

— А дальше случилось то, чего никто не планировал, — продолжил начальник. — Человеческая мысль оказалась сильнее, чем мы думали. Представление о добре и зле, о защитниках и вредителях, о свете и тьме — оно не осталось просто абстракцией. Оно визуализировалось.

Соломон Давидович щёлкнул пальцами, и в воздухе на секунду вспыхнула крошечная искра.

— Грань между мирами иногда истончается. И в неё, как в открытую дверь, просочились те, кто раньше просто ждал своего часа. Сущности. Бестелесные, безликие, голодные. Но вместе с ними, в те же короткие секунды, когда мироздание выдыхает, проникают и другие — крошечные, светлые частички того, кого мы потом назовём Творцом. Они оседают в людских сердцах, в мечтах о защите, в надежде на добро. И превращаются в тех, кто встаёт на стороне света. В богов-защитников. В святых. В добрых духов. Так у каждой тьмы появляется свой свет. И каждая новая религия, каждая новая вера, каждая новая сказка даёт форму не только страхам, но и надеждам. Одним — облик. Другим — имя. И все они теперь здесь, с нами.

Он посмотрел на Гришу в упор.

— Понимаете? Мы породили нечисть. Каждый раз, когда человек верил во что-то тёмное, это тёмное обретало плоть. Каждый раз, когда кто-то молился о защите, защита приходила. И так тысячелетиями.

В комнате повисла тишина. Густая, как туман, и звенящая, как натянутая струна.

— Так что все эти лешие, русалки, домовые, — Соломон Давидович обвёл рукой пространство, — они не враги нам. Они наши попутчики. Спутники. Дети наших же страхов и надежд. И теперь мы все в одной лодке.

Он устало улыбнулся.

— И вы, Григорий, теперь тоже в этой лодке. Добро пожаловать в реальность, которую человечество создавало тысячелетиями, само о том не подозревая.

Гриша помотал головой. Он не представлял. У него от этой правды уже голова шла кругом.

— Опять же, не буду объяснять, как так вышло, — махнул рукой Соломон Давидович, — если интересно — почитайте специальную литературу в нашей библиотеке. Ну или поинтересуйтесь у службы безопасности.

— У кого? — переспросил Гриша.

— У магов, — буднично ответил начальник. — На подземных этажах.

Гриша моргнул. Потом ещё раз.

— Магов? — переспросил он, не веря своим ушам.

— А вы думали, весь этот зоопарк можно сдержать без магов? — Соломон Давидович возвёл глаза к потолку с таким видом, будто Гриша спросил, а правда ли рыбы плавают. — Вы вообще фэнтези хоть раз читали?

— Я да, конечно.

— Периодически там пишут достоверные сведения, — кивнул начальник. — Даже не знаю, как они просачиваются в головы обывателям. — Он снова снял очки и устало потёр переносицу. Гриша заметил, что на переносице у него уже давно пролегла глубокая бороздка от очков — видимо, носил их не одно десятилетие.

В комнате кто-то кашлянул. Вязальщица на заднем ряду сменила клубок.

— Ну и так — продолжил Соломон Давидович, снова начиная прохаживаться вдоль доски. — Всегда человечество уничтожало нечисть, нечисть уничтожала людей. По примерным подсчётам у человечества было 4200 религий. представляете, сколько люди наплодили как и белых духов, так и чёрной нечисти. Потом появились первые государства, потом границы у этих государств. Сначала эти границы менялись, как почерк у первоклассника. Но потом они стали крепче и практически неизменны.

Он остановился, повернулся к аудитории.

— И нечисть тоже была разделена этими границами, на которые ей поначалу было начихать. У нечисти свои территории, которые она оберегает и не даст другим разгуляться. Но потом вдруг случилась инквизиция и начала крестом и калёным железом косить её ряды. Вот тогда она на всей земле заволновалась и поняла, что людишки-то могут быть опасней её в разы.

Гриша слушал, забыв про галстук. Рубашка прилипла к спине, но он этого даже не замечал.

— В России, — голос Соломона Давидовича внезапно наполнился гордостью, — наша нечисть оказалась самой сметливой. Быстро переговорив друг с другом — по национальности, по стихийности — они первые приняли людские границы и договорились не допускать чужаков без надобности на свои земли. Поэтому Россия и преумножала свои владения.

— А они — Гриша поднял руку, как школьник. — Нечисть, которая согласилась она что, на границах стояла? Воевала?

— А вы как думаете? — усмехнулся Соломон Давидович. — Конечно. Были, конечно, и у нас гигантские прорывы. Это Наполеон, полукровка-маг, который взрастил численность своей нечисти. Но того быстро выгнали. А вот Гитлер — лицо начальника помрачнело. В комнате стало ощутимо холоднее. — Гитлер собирал самую отборную падаль со всей земли. И нашей нечисти тоже много полегло вместе с людьми. Она, знаете ли, наотрез отказалась отдавать свои территории чужакам. Дралась неистово.

— А потом Советский Союз, — неожиданно подал голос огромный мужчина с заднего ряда. Голос у него оказался под стать внешности — низкий, рокочущий, как камнепад. — И борьба с мракобесием. Тут уж спецподразделения постарались на славу.