В плену у боса-тирана

— Да... — сорвалось с моих губ, больше похожее на всхлип. — Я хотела... чтобы вы... чтобы ты...

— Тсс, — он прижал палец к моим приоткрытым, влажным губам. — Никаких слов. Твое тело уже сказало мне всё. Твоя непокорность в бизнесе оказалась лишь прелюдией к твоей абсолютной покорности здесь.

Он наконец подцепил флешку и медленно вытянул её из моего декольте. Металл скользнул по разгоряченной коже, оставив после себя ощущение пустоты. Александр небрежно бросил бесценное устройство, содержащее компромат на миллиарды долларов, в карман своего пиджака, словно это была безделушка. Сейчас для него существовала только я.

Его руки скользнули под мою спину и под колени. С пугающей легкостью он оторвал меня от пола. Боль в ноге вспыхнула с новой силой, но я вцепилась в его широкие плечи, утыкаясь лицом в изгиб его шеи. Он поднялся, держа меня на руках.

Красный аварийный свет выхватывал из темноты контуры его лица. Он подошел к огромному, от пола до потолка, окну, за которым бушевала гроза. Молния разорвала черное небо над Москвой-рекой, осветив нас ослепительной вспышкой.

Александр нежно, но с непререкаемой властью опустил меня на свой массивный рабочий стол — алтарь его корпоративной империи. Моя спина коснулась прохладной поверхности красного дерева, сметая на пол какие-то папки и ручки. Мои ноги, дрожащие, в испачканных кровью чулках, бессильно свесились с края.

Он встал между моих бедер. Его руки легли на мои колени, медленно, неотвратимо раздвигая их шире. Я чувствовала себя абсолютно беззащитной, полностью открытой перед его изучающим, голодным взглядом. Вся моя былая гордость, вся спесь недоступной красавицы исчезли, сгорели в огне этого всепоглощающего подчинения.

— Я сказал, что ты — расходный материал, — произнес он, глядя, как вздымается моя грудь. Его рука скользнула по моему животу, забираясь под край разорванной юбки, туда, где от нетерпения и страха влага пропитала тонкое кружево белья. — Я ошибался. Ты — мой самый опасный актив. И прямо сейчас... я буду инвестировать в него всё, что у меня есть.

Его пальцы нашли то, что искали. Я выгнулась дугой, вскрикнув от ослепительного, пронзающего удовольствия, когда он грубо, но бесконечно чувственно вторгся в мою плоть. Боль в бедре, страх смерти, вой сирен где-то далеко внизу — всё это растворилось, исчезло, сменившись симфонией чистой, животной страсти. Я впилась ногтями в его плечи, притягивая его к себе, навстречу губам, которые уже искали мой рот, чтобы заткнуть мой крик глубоким, властным и неистовым поцелуем, в котором смешались вкус крови, слез и абсолютной, торжествующей любви.

Глава 2.

Мой крик, тонкий, пронзительный и абсолютно животный, все еще вибрировал в спертом воздухе кабинета, сливаясь с рокотом грозы за панорамным окном. Я лежала на массивном столе из красного дерева, раскинув руки среди разбросанных документов и разбитых бокалов, тяжело, прерывисто дыша. Мое тело больше не принадлежало мне. Оно было разобрано на атомы и собрано заново его руками, его губами, его безжалостной, карающей и воскрешающей силой.

Каждая нервная клетка пульсировала, переполненная сладким, тягучим ядом абсолютного подчинения. Боль в простреленном бедре исчезла, растворившись в эндорфиновом цунами. Я чувствовала тяжесть Александра, нависшего надо мной. Его грудь вздымалась в такт моей, его горячий пот капал на мою ключицу, смешиваясь с моей кровью. Красный свет аварийной сигнализации скользил по его широким плечам, превращая его в древнего языческого бога, которому я только что принесла самую страшную и самую желанную жертву — свою волю.

В этот миг абсолютной, звенящей тишины, нарушаемой лишь нашим дыханием, я познала истинную философию Эроса. Истинная страсть — это не нежность шелковых простыней. Это готовность быть уничтоженной. Это наслаждение от того, что человек, способный стереть тебя в порошок одним движением, решает вместо этого погрузиться в твою плоть, забирая твою душу. Мы были связаны кровью, преступлением и оргазмом, который больше походил на маленькую смерть.

Александр медленно открыл глаза. Его взгляд, обычно напоминавший замерзшую ртуть, сейчас был темным, расширенным, полным первобытного голода, который он только что ненадолго утолил. Он провел тыльной стороной ладони по моей пылающей щеке, стирая влагу слез. Его губы дрогнули, собираясь произнести что-то, что, возможно, изменило бы всю мою жизнь, что-то, что навсегда стерло бы границу между «боссом» и «ассистентом».

Но мир, в котором мы находились, не прощал остановок. И уж тем более он не прощал уязвимости.

Стекло не просто разбилось. Оно взорвалось.

Звук был оглушительным, разрывающим барабанные перепонки. Тысячи осколков матового стекла брызнули в кабинет, сияя в красном свете сирен, как смертоносные бриллианты. За этим стеклянным дождем последовал глухой, ритмичный, механический рык — очередь из автоматического оружия с глушителем. Пули вспороли кожаную обшивку дивана, разнесли в щепки барную стойку и со свистом вонзились в деревянные панели стен всего в метре от нас.

Экстаз, который еще секунду назад наполнял каждую мою вену, был мгновенно выжжен ледяной кислотой животного ужаса. Реальность вторглась в наше святилище грязным сапогом наемника.

То, что произошло в следующие три секунды, навсегда отпечаталось на сетчатке моих глаз, став главным доказательством того, в кого я влюбилась.

Александр не вздрогнул. Он не издал ни звука испуга. Трансформация была настолько стремительной, что человеческий глаз едва мог её зафиксировать. Его тело, еще мгновение назад тяжелое, расслабленное и горячее от страсти, в долю секунды сжалось, превратившись в стальную пружину.

Одной рукой, с пугающей, почти жестокой силой, он сгреб меня за плечо и положил со стола вниз, в узкое пространство между массивной тумбой и окном. Я задела плечом о паркет, издав сдавленный вскрик. В то же мгновение, когда я падала в укрытие, вторая рука Александра, словно повинуясь собственной, независимой воле, скользнула к полу.

Его пальцы сомкнулись на рукояти SIG Sauer, который он отложил всего несколько минут назад ради того, чтобы овладеть мной.

Я, скорчившись на полу, зажимая рот дрожащей ладонью, чтобы не кричать, видела это снизу вверх. Это был извращенный, смертоносный балет. Александр не стал прятаться. Вместо этого он перекатился через стол, сбрасывая на пол оставшиеся папки, и, оказавшись на одном колене, вскинул оружие.

Его обнаженный торс, блестящий от пота и испачканный моей кровью, напрягся. Лицо снова превратилось в античную маску, лишенную эмоций, лишенную страха, лишенную всего человеческого. В дверном проеме, среди оседающей стеклянной пыли, возникли два силуэта в черной тактической экипировке. Стволы их пистолетов-пулеметов искали цель.

Они опоздали на долю секунды. Но в мире Александра Введенского эта доля секунды означала разницу между жизнью и смертью.

Пфф. Пфф.

Два сухих, сдавленных хлопка прозвучали в кабинете. Никакой голливудской стрельбы веером. Никаких лишних движений. Идеальная, геометрически выверенная смертоносность.

Первый наемник рухнул как подкошенный, его голова откинулась назад в брызгах темной жидкости. Вторая пуля Александра вошла точно в висок второго силуэта, прежде чем тот успел нажать на спуск. Тяжелое тело в кевларовой броне с грохотом повалилось на испорченный ковер, сминая под собой остатки стеклянной двери.

Тишина, рухнувшая на кабинет после этого, была плотной, звенящей и тошнотворной.

Я лежала на полу, тяжело дыша. Мои легкие горели. Запах сандала и мускуса, запах нашего с ним секса, который еще минуту назад кружил мне голову, теперь грубо смешался с едким, кислым запахом свежепролитой крови. Это был аромат преисподней, в которую я добровольно спустилась.

Я смотрела на Александра. Он медленно поднялся в полный рост. Его грудь мерно вздымалась. Он бросил короткий, оценивающий взгляд на два трупа у входа, затем быстрым движением сбросил пустой магазин и вогнал новый, с холодным щелчком дослав патрон в патронник.

Только после этого он посмотрел вниз, на меня.

Я сидела в луже собственной крови, наполовину обнаженная, прикрывая грудь обрывками шелковой блузки. Мои волосы слиплись от пота, по щекам размазалась тушь. Я должна была чувствовать стыд. Я должна была биться в истерике, умоляя спасти меня. Но глядя в эти ледяные серые глаза хищника, убившего двух человек так же буднично, как он подписывал контракты, я почувствовала новую волну темного, тягучего возбуждения.

Грубое пробуждение состоялось. Романтика закончилась, но страсть лишь поменяла форму, перековавшись в нечто более прочное и страшное.

Александр подошел ко мне. Наклонившись, он протянул руку. Его пальцы, только что несущие смерть, были твердыми и уверенными.

— Вставай, — его голос звучал ровно, как и всегда на утренних брифингах, но теперь в нем лязгал металл. Никаких «моя смелая девочка». Время нежности истекло вместе с выстрелами.

Я вложила свою дрожащую ладонь в его руку. Он рывком поднял меня на ноги. Боль в простреленном бедре ударила с новой силой, заставив меня пошатнуться, но он удержал меня за талию, жестко прижав к себе.

Он свободной рукой дотянулся до своего сброшенного на пол пиджака. Быстро проверив внутренний карман, он убедился, что флешка — крошечный кусочек пластика и кремния, ради которого прямо сейчас на этаж поднималась армия убийц, — на месте. Затем он поднял с ковра мой оброненный «Глок», вытер его рукоять о свои брюки и вложил в мою руку.

Мои пальцы автоматически сомкнулись на теплой вороненой стали. Оружие было тяжелым. Оно было реальным.

— Синдикат знает, что мы здесь. Эти двое — только авангард, — Александр говорил быстро, почти шепотом, его губы находились в сантиметре от моего уха. — У нас есть полторы минуты, прежде чем штурмовая группа заблокирует лифты и перекроет лестницы.

Он отстранился на мгновение, чтобы заглянуть мне в глаза. В его взгляде больше не было снисхождения к секретарше. Он смотрел на меня как на равную, как на соучастника, который только что прошел кровавое крещение.

— Ты принесла мне ключи от их империи, Ева, — произнес он, и впервые я услышала в его голосе темное, жестокое торжество. — Теперь нам нужно выжить, чтобы забрать корону. Ты готова убивать за нее? За нас?

Я посмотрела на два трупа в лужах крови. Я посмотрела на пистолет в своей руке. Затем я посмотрела на мужчину, ради которого разрушила свою прежнюю жизнь до основания.

Мой кивок был едва заметным, но он сказал всё. Эгоистичная красавица, жившая в мире глянцевых журналов и безопасного флирта, умерла на том столе из красного дерева. Та женщина, что стояла сейчас с оружием в руках, пахнущая сексом и порохом, была готова сжечь этот небоскреб дотла.

— Да, — прошептала я пересохшими губами.

Александр скупо улыбнулся — холодной, пугающей улыбкой. Он перехватил свой пистолет, развернулся к выбитой двери и шагнул в залитый красным аварийным светом коридор, перешагивая через мертвецов.

И я, хромая, оставляя на идеальном мраморе кровавые следы босых ног, шагнула вслед за ним во тьму.

Мы покинули пятьдесят четвертый этаж, переступая через трупы так же буднично, как еще вчера переступали через порог зала для заседаний. За нашими спинами остался разрушенный кабинет — мое роскошное, залитое неоновым светом чистилище, где я только что принесла в жертву свою прежнюю жизнь.

Красный пульсирующий свет аварийных сирен окрашивал коридоры башни «Меркурий» в цвета свежей артериальной крови. Идеально отполированный мрамор, по которому я целый год вышагивала на шпильках от Louboutin, неся папки с договорами и двойной эспрессо, теперь холодил мои босые ступни. Туфли остались где-то там, в прошлой жизни, вместе с моей наивностью и иллюзией безопасности.

Александр двигался впереди. В нем не было ни капли суеты. Его широкая спина в облегающей, испачканной кровью рубашке была моим единственным ориентиром в этом внезапно сузившемся, враждебном мире. Я следовала за ним, прихрамывая, оставляя на безупречном полу едва заметные красные отпечатки. В правой руке, тяжелой и чужой, я сжимала «Глок». Металл рукояти нагрелся от моего пота, но сам ствол казался ледяным — как и реальность, в которую я проваливалась.

Мы нырнули в неприметную дверь без таблички, скрытую за декоративной панелью, и оказались в «кишках» небоскреба — паутине технических коммуникаций, о которых знали только инженеры и он, владелец этой империи. Здесь не было мрамора и кондиционированного воздуха с ароматом белого чая. Здесь пахло машинным маслом, старой пылью и железом.

— Стой, — его голос, тихий, но не терпящий возражений, разрезал полумрак.

Александр резко обернулся и прижал меня спиной к бетонной стене. Мое дыхание сбилось. Я посмотрела в его лицо — маску хищника, оценивающего состояние своей добычи. Его взгляд опустился к моему бедру, где сквозь разорванный шелк юбки и кружево чулка продолжала сочиться кровь.

Не говоря ни слова, он стянул с шеи свой галстук — кусок идеального итальянского шелка стоимостью в мою месячную зарплату. Быстрым, безжалостно-точным движением он обернул его вокруг моей ноги, чуть выше раны, и с силой затянул узел.

Я задохнулась от резкой вспышки боли, инстинктивно впившись ногтями в его плечо. Но крик так и не сорвался с моих губ. Боль, причиненная его руками, была странным образом сладостна. Она отрезвляла и пьянила одновременно. Этот галстук, туго стянувший мою плоть, казался мне теперь не кровоостанавливающим жгутом, а ошейником, клеймом его абсолютной власти надо мной.

— Терпи, — одними губами произнес он, глядя, как мои зрачки расширяются от боли и подступающего темного возбуждения. — Если оставишь кровавый след на бетоне, они найдут нас через десять минут. Перевязав мою ногу окончательно, мы двинулись дальше.

Он отстранился так же резко, как и приблизился. Спускаться по лестницам было нельзя — гулкие удары подкованных ботинок наемников Синдиката, прочесывающих этажи, эхом разносились по бетонным колодцам. Они искали нас. Они искали флешку, которая сейчас жгла грудь Александра во внутреннем кармане его пиджака.

Мы уперлись в тупик — тяжелые металлические створки служебного лифта. Александр вставил пальцы в узкую щель и, напрягшись так, что под тканью рубашки вздулись канаты мышц, с глухим скрежетом раздвинул двери.

Нас обдало ледяным, затхлым ветром из черной бездны. Шахта лифта уходила вниз на десятки этажей, в абсолютную, непроглядную тьму, напоминающую пасть гигантского левиафана. Там, внизу, переплетались стальные тросы, кабели и массивные противовесы. Это был не просто путь к спасению. Это был спуск в преисподнюю.

— Лестница справа, — скомандовал он.

Он шагнул в пустоту первым, легко перемахнув через край и уцепившись за скобы, вмурованные в бетон. Я сглотнула вставший в горле ком ужаса. Я панически боялась высоты. Но остаться здесь, без него, было страшнее смерти. Заткнув пистолет за пояс разорванной юбки, я перелезла через край шахты.

Спуск был пыткой. Мои руки дрожали, сдирая кожу о ржавый металл скоб. Раненая нога горела адским огнем, каждое движение отдавалось пульсацией в висках. Я не смотрела вниз. Я смотрела только на него — на его плечи, на его руки, уверенно перехватывающие металл. Я спускалась в ад, ведомая своим личным дьяволом.

Где-то на уровне сорокового этажа моя ступня, скользкая от собственной крови, сорвалась с узкой ступени.

Я полетела вниз с приглушенным вскриком, ожидая, что через несколько секунд моя жизнь закончится на бетонном дне башни. Но падение прекратилось так же внезапно, как и началось.

Стальная хватка сомкнулась на моем запястье с такой силой, что хрустнули суставы. Я повисла над пропастью. Подо мной была километровая чернота. Надо мной — лицо Александра. Его глаза горели во тьме диким, нечеловеческим напряжением. Одной рукой он держался за скобу, другой — удерживал на весу всё мое тело.

Он рывком, демонстрируя пугающую физическую силу, втащил меня на узкую техническую решетку, нависшую над шахтой. Я рухнула на металлический настил, задыхаясь, колотясь в крупной дрожи. Мое сердце билось о ребра как обезумевшая птица. Я попыталась отползти от края, но Александр не позволил.

Он опустился на колени передо мной, вжал меня спиной в холодный бетон стены и перехватил мое лицо обеими руками. Его пальцы, жесткие и требовательные, впились в мои щеки. В тусклом свете далекого аварийного фонаря его глаза были чернее самой шахты.

— Посмотри на меня, Ева, — его голос вибрировал низкими, бархатными частотами, пробирая до самых костей. — Посмотри внимательно.

Я подняла на него глаза, полные слез, боли и безграничной, фанатичной любви.

— Наверху остался мир, в котором ты была гражданской, — произнес он, и каждое слово падало между нами как тяжелый камень. — Там ты была красивой девочкой. Идеальной картинкой. Там ты пила латте на миндальном молоке, сплетничала с подругами и плакала из-за сломанного ногтя. Там ты была в безопасности.

Он наклонился ближе, его губы почти касались моих. Запах его кожи дурманил, смешиваясь с запахом страха и машинного масла.

— Если ты сейчас скажешь «стоп», я найду способ вытащить тебя из здания. Я переведу деньги на твой счет, и ты исчезнешь. Синдикат не будет искать обычную секретаршу. Ты вернешься к своей нормальной жизни. И больше никогда меня не увидишь.

Мое дыхание остановилось. Сама мысль о том, что я больше не увижу его, что я вернусь в ту пресную, пластиковую реальность без его ледяного взгляда, без его разрушительной власти, причинила мне боль в тысячу раз сильнее, чем простреленная нога.

— Но, если мы спустимся ниже этой решетки... — его голос стал тише, перейдя в опасный, гипнотический шепот. Он опустил руку и вытащил из-за моего пояса «Глок». Он вложил пистолет в мою ладонь, а затем обхватил мою руку своей, направляя дуло в кромешную тьму под нами. — Если ты пойдешь со мной дальше, пути назад не будет. Ты перестанешь быть жертвой. Ты станешь моей соучастницей. Моей тенью. Моим оружием.

Его большой палец медленно, почти ласково погладил мою дрожащую руку, сжимающую пистолет.

— В моем мире нет места невинности, Ева. В нем царят кровь, предательство и смерть. Если ты спустишься со мной в эту бездну, тебе придется нажимать на курок. Тебе придется убивать тех, кто захочет убить меня. Ты больше не будешь принадлежать себе. Ты будешь принадлежать мне. И моей империи. До самого конца.

Он замолчал, глядя на меня в ожидании. Это была Точка Невозврата. Мой личный Рубикон.

Я посмотрела на пистолет в своей руке. Еще утром я бы упала в обморок от одного его вида. Теперь его тяжесть казалась мне правильной. Естественной. Я посмотрела на кровь, пропитавшую его галстук на моем бедре — стигматы моей новой религии.

Иллюзия нормальности рухнула. Я поняла, что никогда по-настоящему не любила ту безопасную жизнь на поверхности. Моя красота была лишь маской, за которой скрывалась тьма, жаждущая, чтобы её выпустили наружу. И этот мужчина — безжалостный, властный, балансирующий на грани жизни и смерти — стал моим ключом.