Роль в жизни

Куда делось это отвратительное вино Желтокревича? Возможно, здесь другой воздух, другое настроение? «Парень делает отличные вина, наверное мне попалась испорченная бутылка?» – подумал он. И вот новые и новые бутылки. Большинство ещё без этикеток, юные и «не ободранные фильтрацией», как они говорят. Или, наоборот, пыльные и достаточно старые, чтобы рассказать историю становления и исполнения мечт. Из первых урожаев. Тонкий, чуть греющий пино нуар. В нём было всё, что он встречал в московских ресторанах.

– Это Ваше? – обратился Роман к одному из виноделов.

– Пино нуар? Мой. Один из первых, что я сделал, – ответил мужчина, на вид ровесник Романа. Его круглое, загорелое до черноты лицо было покрыто мелкими морщинами в тех местах, где кожа сжималась, когда человек улыбается. Не это ли отпечаток счастья? Даже сейчас, когда он был нейтрален в эмоциях, от него веяло приветливостью.

– Мне понравилось, я не специалист. Вкус почти бургундский, – искренне высказался о вине Роман.

– Спасибо. Это хороший... Это, это... Комплимент.

– Давно занимаетесь?

– Виноделием? Уже полжизни.

– А Вы? – спросил, винодел, покрутив собственное вино в бокале.

– Я? – не понял вопроса Роман?

– Да, чем Вы занимаетесь?

– Я? Я... Недвижимостью. Строительством. Как-то так. Вы здесь все загорелые, даже Еве до вас далеко, – уклонился от дальнейшего разговора о своей персоне Роман. Почему-то ему вдруг стало неловко, можно сказать даже стыдно за свою работу.

– Только лица и руки. Поле. Летом виноградник занимает всё время. Она не похожа на бездельницу, я успел пообщаться.

– Ева? Нет. Ну... Не знаю. Я никогда не задумывался. Точно знаю – утром она не уходит на работу, – ответил Роман. Его спутник, да и он сам были дружественно настроены, просты и открыты в жизни, чтобы беседа незаметно приобрела личный характер, не смущая ведущих диалог, быть неверно понятым или навязчивыми.

– А виноградник, он большой?

– Мой? Нет, не очень. По меркам крупных компаний. Около тридцати гектар. Но этот пино нуар не с моего. Часть я покупаю.

– А они, кто вам продаёт. Те... Они сами разве не делают?

– Делают. Уже начали. Здесь по-разному. Но пока возможность покупать есть. От винограда зависит.

– Козлёнок! – крикнул шеф, с призывающей к столу интонацией. Даже в его крике чувствовалась потребность в поклонниках и поклонении его таланту и внешнему виду.

– Козлёнок, козлёнок, – перебил Романа и его собеседника подошедший к ним Желтокревич. – К столу!

– Я после рапанов чуть живой. У вас отлично и очень вкусно, но если честно Я не справлюсь с козлёнком, – ответил Роман.

– Нет, нет. Роман! Не пропускайте. Это традиция. Наша. Мы когда собираемся... Пойдёмте, с вином вместится больше, чем Вы планируете. Одно из его полезных свойств, – поддержал коллегу, закатившего пир, винодел с круглым лицом, и хлопнул Романа по плечу. Казалось бы, – жест, неуместный при первом знакомстве. Если вот только, один из двоих не президент большой и важной страны или киноактёр со стройным рядом статуэток на полке. К удивлению Петра, Роман улыбнулся в ответ, как будто только и ждал момента, чтобы сказать последнюю фразу Хамфри Богарта из Касабланки своему новому товарищу.

– Стоит Вас оставить – Вы обзаводитесь друзьями, – с тоном наигранной ревности, произнёс Желтокревич.

– Петя! – с добродушной укоризной возразил круглолицый винодел, всем своим видом указывая на виновника, по его мнению, столь быстрых дружественных отношений – на бокал вина.

– Его шестнадцатый... Лучший, – формально, фраза была отпущена в сторону Романа, но у неё не было адресата, как у правды не бывает каталога и хранилища. Даже хитроватый от рождения Желтокревич был бессилен перед этим фактом.

– Уговорили. Надеюсь, это последнее на сегодня!

Тушку сняли с вертела. Почти два десятка человек выстроились в очередь перед шефом, орудующим большими щипцами и ножом. Он срезал пласты нежного, хрустящего розово-коричневой коркой мяса и выкладывал подходящим. Рядом стояла Ева, помогая повару с сервировкой гарнира. Местный шпинат, припущенным с орехами, молодой морковью и стручковым горошком.

– Возможно ты нашла своё признание? – серьёзно спросил Роман Еву, когда до него дошла очередь.

– Возможно, – ответила девушка, взглянув в лицо шефу, растерявшемуся от этой чужой семейной сцены, почему-то смахивавшую на сцену ревности.

– Я возьму у Вас пару уроков, шеф? – наконец сменив тон на шуточный, обратилась к Дроту соблазнительница. – Варить крутые яйца я умею. А вот пашот...

– Я люблю... В таком виде. Мы, мы задерживаем гостей своей семейной драмой, дорогая.

– Да! Да! — сказала Ева, наконец плюхнув в тарелку Романа гарнир, всё это время смирно лежавший горкой на большой деревянной лопатке, удерживаемой её тонкой кистью. Взгляд обоих мужчин остановился на её руке. Белоснежный цвет кости, казалось, просвечивался сквозь загорелую кожу. Рука была увешана десятком дамских фабрикушек. От камней, от безукоризненной пробы «шапардов», до бронзы народных промыслов Леванта. Есть в ней что-то

Иван был прав, а так звали винодела, чей пино нуар понравился Роману – вино помогало. Съесть удалось гораздо больше запланированного. Человеческий организм подчинился празднику и веселью. Подчинился линии перспективы отражению света, с пиками кипарисов перед сколотыми временем стенами скал. Подчинился горячему воздуху, спускающемуся со склонов, пропитанному ароматами подсохших трав и нагретого камня. И всей жизни, казавшейся в этом моменте праздной, но теряющей смысл без проделанной работы и достижений. Заслуженный отдых, передышка, наполненная пониманием предназначения. Не это ли причина, по которой замешкался Роман, озвучивая свой род деятельности? Но почему? Чего стыдится? После его работы пустыри и трущобы превращаются в места для полноценной жизни. После его работы разоряются лентяи. После его работы мегалитические каркасы складов-городов наполняются товарами со всего мира. Нет! Это, нужная, и хорошо оплачиваемая работа. Разве его вина в том, что он пьёт дорогое вино в ресторане? Он учил английский! Он защищал чёртов MBI. Он отличный семьянин... и отец... Нет... Хорошо, нет! Не отличный... Но при чём здесь чувство неполноценности? Среди этих фермеров. Нет! Нет никакого чувства! Ему показалось подумалось. Нет, он даже не успел подумать об этом. Эмоции. Подсознательное.

Расплескавшаяся тут и там на буковый стол красная краска вина. Звон бокалов. Тонких, вибрирующих, ничуть не отличающиеся от столичных. Травы, пряности. Будоражащий желудок аромат и вкус запечённого, местами подугленного мяса. Высота и стройность кипарисов... Ева с её оголённой спиной. Сотню раз. Он видел эту спину – сотню раз. Цвет? Звук, запахи? Что останется с ним, в его жизни от этого дня? Что? Что в ночи переложит мозг из одной своей части в другую, добавив к неискоренимой таблице умножения, и именам близких людей и к тому взгляду Юли, от которого хотелось бы, избавится.. но нет никаких шансов забыть. Календарь любого человека переполнен днями, от которых – ничего. Ноль. Как ни старайся их вспомнить. Будто и не жили. Но не сегодня, для нашего героя.

Роман обменялся контактами с понравившимися ему людьми, поинтересовался ценами на землю, выпил вина. Ещё и ещё. Долгий, никак не заканчивающийся день. Кто-то достал гитару, и он подпевал. Приятным хрипловатым голосом, так не соответствующим его внешности.

– Хорошо поёшь. В тебе... Не знала. У меня, прямо... мурашки, я даже не поняла, что это твой голос. Странно, – Ева начала разговор, по пути домой, после неловкого молчания.

– Я не знаю, что сказать... Спасибо, – ответил роман, с тоном, показывающим его нежелание продолжать диалог.

– Думаешь о ней? – Ева сумела осадить свою гордость.

– О будущем. Раз ты начала – тебе нужно возвращаться в Москву. Я побуду ещё недели две. Разберусь. Дай время.

– Не любишь? – девушка говорила о себе, она не желала представлять это чувство, точнее его отсутствие, направленное её мужчиной в любую другую сторону, кроме как на неё. Просто потому, что другого вектора в этой судьбе не существовало.

– Я не обещал.

Снова молчание. Пять, десять минут.

Нанятая машина послушно и плавно очерчивала извилистую дорогу, выхватывая бледным дальним светом стройных сторожевых юга Крыма. «Он хорошо ведёт» – подумал Роман. «Как Дима. Нужно оставить ему чаевых. Странные деревья. Не замечал. Много раз видел. Нужна им свобода? У дороги – вот так. Редким взглядом пассажиров пролетающей машины Или внимание? Аллеей с тосканской открытки. Уходя на холм. Где они важнее оранжевого дома, к которому ведут. Как говорил? Тот парень, Марко? «Чепрезе»». Роман пытался вспомнить поездку в Тоскану и кипарисовую алею ведущую в Болгери, городок, население которого полвека назад неожиданно подчинилось виноградной лозе. «Виа чепрезе!» Они были там с Юлей. Ещё до Макса. Один из немногих дней, которые отложился в памяти поминутно. Тогда он не обращал внимания на кипарисы. «Там была целая алея. Целая дорога из кипарисов».

– Тебе нравятся кипарисы? – неожиданно для Евы, возобновил диалог Роман.

– Кипарисы? Да, наверное. Почему ты спрашиваешь? Ты хоть немного любишь меня?

– Тебе нужно улетать.

– Я приехала на машине.

– Тогда уезжать.

– Ты чувствуешь. Я знаю. Выгоняешь... Боишься чувств. Видел, как они на меня... Все завидовали тебе.

– У меня «роликсы» на руке. А тебя кольцо, стоимостью с их машины. Вместе взятые. Они не завидовали. Удивлялись.

– Ладно. Всё понимаешь. Понимаешь. Почему Кипарисы? Они везде.

– Благородство. В них странное Захотелось дом с кипарисами вокруг.

– Ты нашёл, что искал? Я не спрашивала.

– Ты про что?

– По работе.

– Я навёл справки. Пару встреч на следующей неделе. Думаю – да. Тебя интересуют мои дела? Чем ты хочешь заниматься в жизни?

– Это прогресс.

– Что?

– Твой интерес.

– Я поддерживаю разговор.

– Я бы стала виноделом, – тон Евы был демонстративно серьёзный.

– Не замечал за тобой глупых шуток раньше.

– Я не шучу.

– Видела их? Тебе ни один крем не поможет. И придётся обрезать ногти.

– Ты плохо меня знаешь.

– Нет, Ева! Я хорошо тебя знаю. Увидела, что... И и передёргиваешь. Мой интерес.

– Виноделием? Давай купим землю у Желтокревича. Он успел напеть мне про участок на продажу. Посадим виноградник. И твои кипарисы. Построим желтый дом с черепицей.

– Он не терял время. Хм. Почему жёлтый?

– Как на картинках в Тоскане.

– Ты знаешь о Тоскане?

Она ответила ему. Не обращая внимания на его сарказм. Змеем Змеёй, легко шурша, почти бесшумно, без лжи, но с той долей коварства, необходимой женщине для подчинения противоположного пола. Рука Евы проскользила между подголовником и шеей мужчины. Обвитый, обманутый, ощутивший прилив крови, теплоту женского тела Роман не мог не подчиниться. Возможно, ночь. Возможно, вино. Возможно его слабость. Ещё ночь, ещё одну ночь можно прикрываться газетой, от его строгого взгляда.

Он поцеловал её в щёку. На большее при свете нового дня она и не рассчитывала. Рано утром синяя Мазерати, рыча соскучившимся по оборотам мотором, беспорядочно повиляв носом по серпантину вдоль Чёрного моря, преодолев небольшой перевал за Фаросом, легла на северо-западный курс до севастопольского кольца.

Вся сущность её автомобиля, как внешне, так и механически олицетворявшая скорость, требовала обгонов и торможений. Требовала оставлять позади неспешные хетчбеки провинциальных отдыхающий, навьючивших свои Киа и Лады пакетами, коробками, складными столами, мангалами и даже подушками с одеялами. Требовала не поворачивать голову вправо. При каждом обгоне не рассматривать незнакомых ей людей. Не смотреть на угрюмые и дремучие, озабоченные повседневностью лица.

Но вы скажите, что среди этих лиц бывают учителя и инженеры, работники музеев и ученые. Люди, мыслящие и знающие гораздо больше этой молодой, заносчивой девчонки, чья заслуга лишь в том, что при продаже своих длинных ног она была чуть образование и честнее среднестатистической «эскортницы». Да, вы правы – бывают. Эти люди не смотрят сериалы, а их дети тик-ток. Они не говорят своей совсем не старой, распухшей от бесчисленных пицц жене, что вот мол – сучка, насосала на Мазерати. Они не представляют себя рядом с ней в синем купе, уносящим их вперёд безо всего этого барахла в багажнике. Без кастрюль, банок с компотами из алчи, ящика персиков, которые в Крыму стоят в разы меньше, чем у «них». Без ипотеки и кредита за «китайца», который не разваливался только первый год. Бывают.

Но Ева не обгоняла. Она ехала размеренно и неспеша. Стрелка тахометра грустно висела в начале циферблата, а рокот четырёхлитрового мотора на таких низких оборотах совершенно не был слышен. Сегодня ей всё казалось удивительно правильным. Знаки, запрещавшие обгон, люди, подчинявшиеся этим правилам. Детские лица, прилипшие к стеклу задней двери автокемпинга, едущего перед ней. Вся жизнь впереди! Удивительная для них, рассматривавших спортивную машину, почему-то не решавшуюся обогнать путешествующий дом на колёсах. Удивительная для неё, думавшей о детях. Жизнь внутри неё. Ева верила, что новая судьба уже существует. По крайней мере, она сделал всё, от неё зависящее, для зачатия нового жителя планеты прошедшей ночью.

На такой законопослушной и непривычной для девушки скорости путь до Москвы занял больше времени. На полуострове новая автострада была почти готова. Перескакивая временами на встречное движение, с ещё не введённых в работу полос, Ева вздрагивала от каждого сближавшегося и проносившегося мимо неё грузовика. В такие моменты она отвлекалась от ощущения умиротворения, удерживающего на её лице улыбку, которую так точно показал Леонардо. «Возможно, это разгадка? Она узнала, что внутри неё дитя!» – сравнила в мыслях Ева с собой, одну из самых известных женщин в мире.

Как только её синее купе выбиралось на безопасный, уже запущенный в строй участок дороги, на внутреннее ощущение нового предназначения у Евы наслоился внешний видимый мир. А он был прекрасен и понятен для любого человека, хоть сколько способного смотреть. Идеально ровное, ещё тёмное и не успевшее выгореть полотно асфальта, очерченное металлом отбойников, врезалось в мир уходящей вдаль тесьмой. Раскатанной немыслимым трудом в нетронутый пейзаж. Холмы и мягкие хребты гор. Снова холмы и поля, где среди подрастающей и ещё не думающей желтеть пшеницы кропили своим красно-прозрачными лепестками маки. «Как же я прозевала её?» – подумала Ева, когда слева выросла белая полоса скалы, которая так и называемая здесь – «Белая скала». Указатель на Белогорск складывал воедино топоним и представшее глазам. «Была ночь» – ответила на собственный вопрос в голове девушка. Какая громадная разница! День и ночь. Та Ева, гнавшая к любовнику во тьме, не жалея ни топлива, ни прожорливого мотора, нисколько не заботясь о своей судьбе, подчиняясь только больному эгоизму, часто называемому страстью. И она, Ева, ставшая собой, как только решила, что её жизнь сейчас не только её. Но возможна она только решила? Возможно нет никакого инстинкта, интуиции и предчувствия? И желаемое лишь её фантазия и способ защититься от неопределённости и безразличия другого человека? По крайней мере любой акушер-гинеколог усомнился бы возможности будущей матери знать о собственной беременности, спустя несколько часов после соединения хромосом двух абсолютно разных организмов. Но разве не Бог дарует новые жизни? А он уж точно может предупредить по большому секрету, того, кто очень просит его об этом. Идеальная новая жизнь родилась в голове девушки и сопровождала её всю дорогу с юга страны до Москвы, раскрашивая оптимизмом пространство и