(Не)Ангел для мажора

Развернулась. Рванула дверь и буквально вылетела в коридор. А оказавшись в своей комнате, прислонилась спиной к деревянной поверхности и сползла вниз.

И только здесь, в темноте, в пустоте, я дала волю слезам.

Они хлынули потоком — соленые, горькие, душащие.

Рыдала беззвучно, зажимая рот ладонью, чтобы никто не услышал. Тело трясло мелкой дрожью. В груди разрывалось от боли, от унижения.

Точка невозврата. Он сделал это. Сломал меня — быстро, чисто, беспощадно. Как и обещал.

Глава 25 Демьян

Громкий, надрывный звонок телефона в сотый раз разрезал тишину комнаты. Я стоял посреди полумрака, тяжело дыша, а перед глазами все еще стояло бледное лицо Ангелины. На губах до сих пор горел вкус ее поцелуев, смешанный с алкоголем, но внутри всё сковал ледяной, уродливый страх.

На дисплее снова мигало имя Артёма.

Я со злостью провел пальцем по экрану и прижал трубку к уху.

— Да, — рявкнул я, пытаясь выровнять дыхание.

— Дёма... бля, приедь, а? — из динамика донесся глухой, размазанный и явно пьяный голос друга. На заднем плане шумела какая-то музыка. — Приедь, братух... Мне пиздец как херово.

Я не стал раздумывать ни секунды.

Вина перед ним давила на грудь бетонной плитой.

— Адрес скинь, — коротко бросил я и отключил вызов.

Телефон пискнул сообщением.

На ходу натянув черную футболку, я схватил с тумбочки ключи от тачки. По херу, что сам был прилично нетрезв — алкоголь после этой вспышки страсти испарился из головы за секунду, оставив только дикий адреналин. Я вылетел в коридор, едва не задев косяк, и быстрым шагом направился к выходу, на автомате вбивая в навигатор адрес гребаного бара.

Через двадцать минут я уже входил в полутемное, прокуренное кафе на окраине центра. За дальним столиком в углу я сразу заметил Артёма. Растрепанный, в расстегнутой на несколько пуговиц рубашке. Он сидел, низко опустив голову и бессмысленным взглядом гипнотизировал полупустой стакан с виски.

— Тёма, — я подошел и тяжело опустился на стул напротив.

Друг резко поднял голову, его затуманенные глаза с трудом сфокусировались на мне, и он радостно, как-то по-детски вскинул руки:

— Дёма! Бля-я-я, приехал! Братуха-а.… — его язык заметно заплетался, он потянулся через стол, чтобы хлопнуть меня по плечу, но промазал и едва не задел бутылку. — Я знал, что ты приедешь. Ты... ты настоящий друг, понял? Не то что эти... все.

— Хорош, — я перехватил его руку и жестко усадил обратно. — Что случилось? Какого хера ты так надрался?

Гринёв криво усмехнулся, тряхнул головой и дрожащими пальцами потянулся к бутылке, плеснув себе еще виски прямо через край. Алкоголь разлился по скатерти темным пятном.

— Мне херово, Дём... Пиздец как херово, — он шмыгнул носом и сделал крупный глоток, поморщившись. — Помоги мне его найти, а? Слышишь? Помоги, блядь, найти этого утырка.

Я напрягся всем телом.

— Кого найти? Ты о чем вообще?

— Да того хера... — Артём с силой грохнул стаканом по столу так, что остатки виски брызнули мне на футболку. — Того хера, ради которого Ангелина меня кинул! У нее кто-то есть, Дёма. Понимаешь? Есть какой-то гондон, блядь. Она мне в ресторане прямым текстом сказала. Я хочу знать, кто это. Хочу посмотреть на него и… понять, что в нём есть такого, чего нет во мне.

В этот момент у меня внутри словно оборвался натянутый трос. Всё тело обмякло, и я сделал глубокий, судорожный вдох. «Я целовал не девушку своего лучшего друга. Между ними ничего нет».

От этой мысли в груди на секунду разлилось эгоистичное облегчение. Но легче, блядь, всё равно не стало. Хватило секунды, чтобы реальность снова дала мне под дых: ведь я всё равно предал Тёму в своих мыслях. Потому что я схожу по ней с ума, пока мой лучший друг напивается из-за нее в хлам.

Пытаясь скрыть бурю внутри, я сжал челюсти, отвел взгляд в сторону и глухо произнес, увиливая от его безумных глаз:

— Да брось ты, Тём... Ерунда это всё. Какой парень? Она в Москве пару недель всего. Если бы у нее кто-то был, я бы знал. Мы же в одном доме живем, я бы заметил. Она просто слилась, придумала отмазку, чтобы тебя не обидеть.

— Да нихуя не ерунда! — Артём упрямо мотнул головой, из-за чего чуть не потерял равновесие.

Он уставился на меня в упор, его лицо исказилось от пьяной, обиженной злости.

— Она сама сказала! Сказала, что её сердце занято, понял? Прямо так и выдала: «Артём, ты очень хороший. Ты встретишь девушку, которая будет тебя ценить. Но это не я. Я не могу. Моё сердце… оно не свободно».

— Дёма, ты понимаешь? «Не свободно», — прошипел он с горькой усмешкой. — Что это значит, а? Это значит — там кто-то уже сидит. Кто-то, ради кого она готова ждать. Ради кого… она вот так вот, одним движением… всё рушит. Она, конечно, начала рассказывать про то, что «просто не готова», что «всё запутано». Но это чушь собачья. Я не поверил ни единому слову. Я уверен, дело в другом парне, и я хочу выяснить, кто этот гондон.

Я смотрел на то, как Тёма судорожно сжимает пустой стакан, как его буквально выворачивает наизнанку от безответной любви к девчонке. К той, которую я еще полчаса назад прижимал к себе.

Горький привкус вины забил все рецепторы.

— Тёма, завязывай и хорош пить, — я резко вырвал у него из рук стакан и отодвинул бутылку на край стола. — Никого я искать не буду. И ты не будешь. Забудь ее, она того не стоит. Поехали домой, ты в говно.

Я подозвал официанта, достал из портмоне купюру и бросил её на стол. Артём начал упираться, ругаться сквозь пьяное забытье:

— Я хочу напиться! Дай мне напиться, Демьян! Не уводи меня, я ещё не всё выпил!

Я больше не слушал. Поднялся, перекинул его руку через свое плечо и практически выволок из-за стола. Пьяное тело обмякло, повисло на мне тяжёлым грузом. Я дотащил его до машины. Запихнул на пассажирское сиденье и пристегнул. Артём больше не сопротивлялся, только мычал что-то нечленораздельное.

Кое-как дотащив мычащего друга до лифта, я поднялся на свой этаж. Гриня уже практически отключился, перебирая ногами чисто на автопилоте и повиснув на мне всей тушей. Открыв дверь квартиры, я затащил его внутрь, пинком захлопнул тяжелую дверь и поволок этот стокилограммовый груз в гостиную.

Сгрузив его на огромный кожаный диван, я выдохнул и выпрямился, чувствуя, как ноют мышцы. Друг сразу свернулся калачиком, что-то невнятно пробормотал и уткнулся носом в подушку, мгновенно проваливаясь в глубокий сон. Я нагнулся, стянул с него кроссовки, швырнул их в угол, и накрыл его сверху шерстяным пледом.

Сам же развернулся и на не слушающихся ногах побрел в ванную. Мне жизненно необходимо было смыть с себя этот день, запах виски, и самое главное, стойкий, сводящий с ума цветочный аромат, который, казалось, въелся в мою кожу после поцелуев с Ангелиной.

Я сбросил с себя всю одежду и шагнул под ледяные струи душа. Вода с силой била по плечам, стекала по лицу, заставляя задыхаться, но это ни хера не помогало. Абсолютно. Ледяной капкан внутри груди не таял. Закрывая глаза, я раз за разом видел одно и то же: искусанные губы Гели, её рваный выдох, а затем — лицо Тёмы в баре. Образы сменяли друг друга, превращаясь в безумный хоровод, от которого хотелось орать. Я со всей дури ударил ладонью по кафельной стене, выключил воду и, даже толком не вытеревшись, натянул чистые домашние штаны.

Зашел в спальню. Сил не было даже на то, чтобы расправить покрывало. Я просто рухнул на кровать спиной вниз, раскинув руки и ноги в позе звезды, уставившись в абсолютно пустой темный потолок.

Простыня под телом казалась ледяной, но меня лихорадило. Я медленно поднял ладони, прижал их к лицу и с силой провел сверху вниз, до боли вдавливая пальцы в глазницы, словно пытаясь физически стереть из памяти последние несколько часов. Сердце колотилось в ребра рваными, тяжелыми толчками.

«Да что со мной происходит, блять?» — мысленно прорычал я, запуская пальцы глубоко в мокрые волосы и сжимая их у корней.

В голове звенело от противоречий. Ангелина... Эта девчонка за несколько недель перевернула мою жизнь к чертям. Я ведь ненавидел её десять лет. Ненавидел за то, что отец восхвалял её, чужого ребенка, пока меня в упор не замечал. Ненавидел её правильность, её идеальность. Но стоило ей появиться здесь, в Москве, под одной крышей со мной, как вся эта выстроенная годами стена вражды начала крошиться. Сегодня, когда она пришла поговорить, у меня окончательно сорвало все предохранители. Я сошел с ума от её близости, от вкуса её губ. Я ведь безумно, до дрожи в руках хотел её в тот момент.

И тут же — Тёма. Его дикая обида.

Я убрал руки от лица и снова уставился в потолок, шумно выдохнув сквозь зубы. Я сам, лично, разрешил ему ухаживать за ней. Дал слово. А теперь получается, что я предаю? Поступаю как последняя тварь?

Перед глазами тут же всплыло лицо собственного отца. Его признание, что он всю жизнь любил мать Ангелины, изменяя моей матери. Насмешка судьбы. Самый страшный мой кошмар — стать копией Вадима Сергеевича — прямо сейчас воплощался в реальность. Я пообещал себе, что никогда не наступлю на эти грабли, не предам близкого ради своей похоти. Но тело до сих пор помнило жар её кожи.

Я перевернулся на живот, зарываясь лицом в подушку. Мысли давили на виски с такой разрушительной силой, что башка буквально трещала по швам.

Я запутался. Окончательно и бесповоротно.

Впервые в жизни я чувствовал, что полностью потерял контроль над собственной жизнью. Что как бы сильно ни пытался удержать своих демонов на привязи, один взгляд на Ангелину мог сорвать эту цепь раз и навсегда.

Глава 26 Ангелина

Утро воскресенья ворвалось в комнату вместе с первыми лучами солнца. Я лежала на кровати, глядя в потолок, и пыталась понять, как мне двигаться дальше. После вчерашней ночи и того, что случилось, между нами, мне хочется исчезнуть, испариться. Но я понимаю: это невозможно. Мы раз за разом будем пересекаться. И я не знаю, как смогу смотреть на него, находиться с ним в одном пространстве. Это невыносимо.

Я поднесла пальцы к губам. Кончиками провела по нижней — медленно, словно пробуя на ощупь то самое прикосновение, что осталось там, как клеймо. Вкус его губ — солёный, терпкий, с нотками мяты и виски — до сих пор жил на моём языке. Пропитался насквозь. Застрял в горле. От этих воспоминаний дыхание сбилось. Рука скользнула ниже: к шее, к ключице, туда, где его губы оставили горячий след. Перед глазами вспыхнула картинка. Яркая, до боли настойчивая. Его близость. Его твёрдый, горячий член. То, как он настойчиво толкался им в меня сквозь ткань. Движения хищные, смелые, нетерпеливые.

Это сводило с ума. Внутри меня всё сжималось, ныло, молило о продолжении.

— Хватит! — я резко распахнула глаза и села на кровати, откидывая одеяло, будто оно могло меня задушить. — Забудь!

Слова звучали твёрдо, но где-то глубоко внутри затаилась предательская дрожь. Я знала: стоит ему появиться — и вся моя решимость разобьётся о его ухмылку. Но я запретила себе думать об этом. Я должна ненавидеть его. Презирать. И я ненавидела — только себя за то, как позволила себе эту близость, и за то, что ответила.

Вскочила, на ходу стягивая футболку. Быстро натянула джинсы, лёгкий свитер, расчесала волосы, стараясь не смотреть в зеркало — боялась увидеть там ту девушку, что всего несколько часов назад таяла в его объятиях.

Спускаясь по лестнице, я чувствовала, как внутри закипает злость. Я злилась на него, на себя, на эту дурацкую ситуацию. Но больше всего — на то, что не могла выбросить его из головы.

В гостиной было пусто. Стол накрыт к завтраку, но никто так и не спустился. Я села за стол, налила себе чай, но кусок в горло не лез.

Сидела и бездумно мешала ложкой остывающую коричневую жидкость, слушая, как металл с тихим, раздражающим звоном бьётся о фарфор. Внутри меня всё туже затягивалась пружина. Я буквально физически ощущала, как стены этого роскошного дома давят на меня, сужаются, лишая кислорода.

Я должна уйти отсюда. Это не просто каприз — это единственный способ выжить и не сойти с ума. Поэтому я собиралась поговорить и попросить Вадима Сергеевича помочь мне перевестись в университетское общежитие. Пусть устроит это через свои связи в ректорате, пусть выделят мне самый крошечный, самый захудалый угол, но только подальше отсюда. Подальше от Демьяна.

Я просидела за столом час, то и дело вздрагивая от любого шороха. Стрелка часов на стене неумолимо ползла вперед, отсчитывая минуты моего изнурительного ожидания. Завтрак закончился, а в доме по-прежнему царила оглушительная, мертвая тишина. Я не выдержала, поднялась со стула и принялась мерить шагами просторную кухню, нервно заламывая пальцы.

Когда в дверях наконец показалась Ирина, наша добродушная домработница, я едва не бросилась к ней.

— Ирина, доброе утро! — мой голос прозвучал излишне резко, выдавая внутреннюю панику. — А где все? Вадим Сергеевич... он у себя в кабинете?

Женщина замерла, удивленно посмотрев на меня.

— Гелечка, а тебя что, не предупредили?

— Нет, — я качнула головой, чувствуя, как сердце сделало глухой, тревожный кувырок. — А что случилось?

— Так Вадим Сергеевич с супругой ещё вчера поздним вечером уехали в Ярославль. Будут только сегодня к вечеру, ближе к ужину.

Слова Ирины упали на меня тяжелым свинцовым грузом. К вечеру. Значит, мне придется куковать в этом огромном, пустом доме еще несколько бесконечных часов, ежеминутно рискуя столкнуться с Демьяном лицом к лицу, если он решит выйти из своего логова.

— Спасибо, — тихо выдохнула я, силой заставляя свои губы растянуться в подобии улыбки.

Развернувшись, я почти побежала обратно наверх, в свою комнату. Колени дрожали. Ожидание душило. Оставлять всё так до вечера было выше моих сил. Мне нужно было действовать, сделать хотя бы один шаг к своему освобождению.

Я потянулась к лежащему на кровати смартфону. На экране светилась заставка с семейной фотографией. Мама и папа. Мой надежный тыл, моя безопасная гавань. Экран замигал, в трубке раздались длинные, размеренные гудки, и я изо всех сил сжала челюсти, до боли вонзая ногти в ладони. Я знала, что они будут категорически против. Мама при одном слове «общага» наверняка нарисует в голове картины студенческого притона с тараканами. Но мне было плевать. Я должна была найти слова. Должна была соврать, схитрить, вывернуться наизнанку, но получить их благословение. Потому что я не могу оставаться в одном пространстве с Демьяном. Дышать с ним одним воздухом. Притворяться, что тот поцелуй не выжег во мне всё живое — это было медленное, изощренное самоубийство.

Трубку наконец сняли, и из динамика раздался родной, слегка суетливый мамин голос. Я сделала глубокий, судорожный вдох, сглатывая подступивший к горлу ком, и заговорила.

— Мам, привет, — выдохнула в трубку, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и буднично.

— Здравствуй, родная! А мы как раз о тебе вспоминали! Папа, иди скорее! Лина звонит! — крикнула куда-то в сторону. — Ну рассказывай, солнце, как ты там? Как Москва? Как учеба?

— Всё хорошо, мам, потихоньку втягиваюсь.

— Привет, дочка! — В трубке послышался шорох, и микрофон перехватил отец. Его басовитый, уверенный голос мгновенно вернул меня в детство. — Как обстановка? Профессора не сильно лютуют? Вадиму привет огромный передавай. Я ему на днях звонил, он тебя прямо захвалил. Говорит, золото, а не девчонка: тихая, прилежная, сидит у себя, занимается.

При слове «золото» у меня внутри всё перевернулось, а перед глазами мазнул вчерашний полумрак комнаты Демьяна. Тихая. Прилежная. Если бы папа только знал, какая буря бушует в этом «тихом» доме.

— Да, Вадим Сергеевич очень добрый, — я сглотнула вязкую слюну, потирая похолодевшие пальцы и судорожно подбирая слова. — Пап, мам... Я на самом деле почему звоню. Тут в университете... В общем, освободились места в студенческом общежитии. Прямо в центральном корпусе.

В трубке на секунду повисла короткая пауза, и я поспешила продолжить, пока они не перебили, чувствуя, как сердце начинает разгоняться:

— Помните, я говорила, что добираться от Вадима Сергеевича безумно долго? Вот. А тут девчонки из группы сказали, что освободился отличный блок. Буквально пять минут пешком от дверей до аудитории. И я... я подумала, что мне нужно туда переехать. Было бы очень удобно.

— Твою ж дивизию! — рявкнул отец, и я буквально увидела, как он хлопнул ладонью по столу. — Мы же это уже обсуждали! Сколько можно к этой теме возвращаться?

— Да обсуждали, папа! — звонко перебила я его. — И я с самого начала говорила, что не хочу ехать к Дымовым! Это вы с мамой настояли. Мне с первого дня было неудобно стеснять чужих людей.

— Каких ещё чужих, Ангелина? — папа явно начал закипать, его голос в трубке стал жестким, командирским. — Вадим мне как брат! Мы с ним в таких переделках вместе бывали, тебе и не снилось. Он мне слово дал, что ты у них как за каменной стеной будешь! А ты через пару недель фокусы устраивать начинаешь? Что за капризы…

— Юра, подожди! Дай сюда телефон, ну господи! — перебила мама, и я услышала, как она буквально вырвала у отца трубку. — Дочка, послушай меня, — мама перешла на заговорщический шепот, явно отойдя в другую комнату, подальше от бубнящего отца. — Скажи мне честно. Тебя там кто-то обижает? Ты поссорилась с кем-то? С Вадимом? С Лерой? Или, может быть, с Демьяном? Скажи честно, мы же не чужие люди. Если что-то случилось — я сама позвоню и всё выясню.

— Нет, мам! — выпалила я слишком быстро и резко. — Ничего не случилось. Ни с кем не поссорилась. Вадим Сергеевич ко мне относится прекрасно. Я просто… я хочу жить как все студенты. Понимаете? Хочу быть ближе к университету, чтобы пешком ходить, а не тратить по часу на дорогу. Хочу научиться сама себе готовить, стирать, планировать бюджет. Я уже взрослая, мне скоро двадцать лет. А вы относитесь ко мне как к ребенку.

Мама тяжело, обреченно вздохнула и замолчала. Я почти физически ощущала, как на том конце провода рушатся ее железные аргументы.

— Линочка… — тихо протянула она после затянувшейся паузы. — Ну хорошо, допустим. А Вадим? Вадим знает, что ты собралась переехать? Что он вообще говорит по этому поводу?

— Еще нет, мам, — я присела на край кровати, нервно разглаживая ладонью складки на покрывале. — Я еще ничего ему не говорила. Хотела сначала с вами посоветоваться, получить ваше разрешение. Не хотела делать ничего за вашей спиной.

Мой честный и уважительный тон сработал как надо.

Мама заметно смягчилась, в ее голосе вместо паники появилось привычное материнское беспокойство. Она уже не кричала, а скорее пыталась взвесить все «за» и «против».

— Ох, дочка… Самостоятельная какая стала, — тихо пробормотала она, но договорить не успела.

В трубке снова раздался характерный шорох, и отец бесцеремонно забрал у нее смартфон. Я приготовилась к новой волне криков, но папа неожиданно произнес абсолютно спокойным, хотя и строгим голосом:

— Ладно, Геля. Допустим. Переезд мы обсудим. Но ты мне ответь прямо: в этом твоем общежитии студенты-то нормальные живут? Или там криминал один, пьянки да притон? Ты же знаешь, какая сейчас молодежь в этих мегаполисах.

Я облегченно перевела дух, понимая, что самая глухая стена позади. Папа перешел к конструктивным вопросам.

— Пап, ну какой криминал, ты чего! — я даже улыбнулась, чтобы придать голосу максимум уверенности. — Это же официальное общежитие нашего университета, туда кого попало не селят, только студентов с хорошей успеваемостью. Я уже знаю ребят оттуда, у нас несколько девочек с потока там живут. Комендант очень строгая, на входе охрана, пропускная система, после одиннадцати вечера посторонних вообще не пускают. Там чисто, уютно, на этажах порядок. Никаких гулянок.

Чтобы окончательно добить его сомнения, я сделала глубокий вдох и выложила последний, самый сильный козырь:

— И самое главное, пап. В общаге ребята постоянно вместе готовятся к семинарам. Там в любой момент можно зайти к старшекурсникам, попросить конспекты, посоветоваться по поводу курсовой. В одиночку в чужом огромном городе адаптироваться гораздо сложнее, а там я буду среди своих. Это как одна большая семья. Мне это правда нужно для учебы.

Отец на том конце линии помолчал, обдумывая мои слова, а потом тяжело вздохнул — этот звук означал, что капитуляция подписана.