Талицы. От крыльца до причала

К моему деду

Я родился, когда четырнадцать лет назад закончилась война. Что-то понимать в этом стал лет в пять. Мы, пацаны, слышали со всех сторон: дядя Леня воевал, дядя Кузьма воевал, дядя Гриша, дед Иван. Все хотели играть танкистами. Танки бывают невидимые. То есть невидимые рычаги, невидимый мотор и твой рот, который заменяет и двигатель, и даже пушку. И ты пытаешься страшно командовать кому-то: «Механик, газу!». Слово «мотопехота» мы повторяли, как что-то очень героическое. Мы же видели это в кино, хотя чаще показывали немцев на мотоциклах, а наших ни разу. Поэтому сами довыдумывали.

А дядя Гриша, как малость выпьет, так громко всем объявлял: «Я командир роты противотанковых ружей!». Но мы нисколько его не боялись. А как это – с ружьем против танков что ли? Что-то сомневаюсь я, что из ружья можно танк подбить – мы брали у дяди Яши Грошева дробь на полочке, знаем. Честно сказать, мы и порох у него отсыпали немножко. Дробь для удочек, а порох для экспериментов.

А про погибших нам не рассказывали, хоть мы и знали, что приходили похоронки чуть не в каждый дом. И как в день, когда объявили о нашей победе, все радовались – бабка Паня рассказывала. И вдруг пришла почтальонка и принесла новые похоронки. И тетя Настя вдруг перестала плясать, упал на землю и завыла.

Дед мой Иван Алексеевич погиб под Могилевом, ему было тридцать лет. Потом ещё четыре года войны, потом ещё четырнадцать лет и я появился на свет.

Мне кажется, что во мне живет мой дед. Я тысячу раз думал о нем, тысячу раз вспоминал о нем. Все пытался представить по единственной фотографии, как он выглядел. Я считаю, что у меня его характер. Мама рассказывала, что он был очень спокойным, улыбчивым и добрым. Не знаю, добрый ли я. Часто злюсь, часто срываюсь на глупость, часто потом пережевываю неприятность. Но я же чувствую, что во мне живет мой дед. Он разве не ругался тогда? Разве его не обижали?

Хотя он ведь уже Финскую тогда прошёл, вернулся цел и невредим. Значит добрее все-таки, чем я.

Я сто раз представлял его ранение в живот. Больно! Очень больно! Не смогла их дивизия из окружения вырваться. Много полегло, много попало в плен. Комдива, генерала Скугарева тоже взяли в плен. Все кончилось – и патроны, и снаряды, и связь. Да и то: почти два месяца они мотали немцев по болотам на реке Сож. Случайно нарвались на склад с боеприпасами и ещё продержались, и ещё фашистов помотали.

Но попали в окружение. 160 стрелковая – лучшая дивизия по итогам 1940 года. Хотя дед тогда ещё был простым кузнецом, его призвали-то 14 июня: боец опытный, можно хоть сразу в бой. Еле-еле успели до фронта доехать, рассыпали их по всей длине, как горох –– кого куда, не разберешь.

Я раньше все хотел пофантазировать, придумать и написать, как он с товарищами был в плену на цементном заводе в Кричеве. А вокруг фашисты с автоматами. Собаки. Очень жарко – июль. Очень хочется пить, а пить нельзя. Да и воды нет, нет совсем. И очень больно! Очень! А потом забросил эту мысль: почитайте лучше про Христа, там все человеческие страдания записаны.

Деду Ивану было тридцать лет. «Дедко» – у нас так обращаются к дедушкам. Дедко, я тебе сейчас все расскажу!

Дедко, я к тридцати годам школу закончил, потом высшее военно-морское училище. Хожу с четырьмя звездочками – капитан-лейтенант, значит. Служу на корабле, на Тихом океане.

Дедко, у тебя родился правнук, ему уже годик. Твои дочери живы-здоровы, замужем, у них замечательные мужья и большие хорошие семьи. У тебя теперь четыре внука и одна внучка. А правнуков, боюсь просчитаться, тоже пять. И в каждом из них живешь ты, дед. Но я про тебя пока ничего не знаю. Мне ещё тоже только тридцать лет, как и тебе. Знаю, что ты без вести пропал где-то в Белоруссии. Но я постараюсь хоть что-то найти про тебя. Я буду искать в архивах, я буду писать письма. Ну не может такого быть, что целая дивизия пропала!

Да, дедко, через три года мы немцев выгнали из Белоруссии за две недели, а вы их держали три месяца. Отомстили и за тебя, и за твоих товарищей. И в войне мы победили, аж до Берлина дошли. Но это ты, наверно, и сам знаешь.

Хотя про войну я теперь все-таки знаю больше, чем ты. А про ядерную бомбу слышал? Сначала мы подружимся с американцами, они хоть и к концу войны, но тоже решатся повоевать маленько против немцев. Но потом все равно рассоримся и почти полвека будем с ними кукиши друг другу вертеть. Да и сейчас от них, как от козла молока.

А хочешь смешной случай расскажу?

Идет твой правнук такой задумчивый, в землю смотрит.

– А я знаю, для чего у машины руль!

– Для чего?

– Вот не было бы руля, шоферу надо из кабины вылезать, колеса руками поворачивать…

Или это уже позже было, не в тридцать лет? Уже сам запутался. Точно, вспомнил – позже!

Мне же, как и тебе пока всего-то тридцатник! А внуку годик всего.

Это уже потом будет: и про руль в машине, и я немного повзрослею. Это все потом. Потом и страну нашу развалят. Да как-как? Мы и сами не заметили.

Помнишь же песню?

Киев бомбили.

Нам объявили,

Что началася война.

Вот и нам объявили, что страны больше нет. У нас уже тогда президент появился, как в Америке. Это сложно все объяснять, дедушка, да и не очень интересно. Даже стыдно.

Но в свои тридцать я про это, как и ты, не знал ещё. Мы много строили, у нас был огромный флот, танков на сотни дивизий, мы стояли в Германии. Ты бы свою деревню Черные не узнал, у нас там недалеко новая школа теперь, асфальт.

Ты бы видел, какая красивая у меня была мама, твоя дочка!

Но нам стали что-то говорить плохое про вас, про Сталина и Ленина. Мы качали головами, но не верили (я правду говорю). Мы даже совершенно по-деревенски, не часто, но дрались из-за вас, честное слово. Потому что кто-то начинал верить в эту ерунду, а я знаю, что если бы ты тогда не погиб, то ты бы мне такого задал за эти сплетни! Коммунизм у нас не получился, это все сложно объяснить, но жили сносно, неплохо. Но потом мы все захотели стать капиталистами, купцами и владельцами собственных магазинчиков. Чтоб все это передавать своим детям, правнукам вашим, значит.

Кто-то и правда стал капиталистом, банкиром, но таких мало совсем. Как-то не получилось сразу у всех-то.

Но я опять забегаю вперёд, столько всего хочу тебе рассказать! Мне-то пока только тридцать лет, как и тебе. Но зато когда прошло ещё тридцать лет, то у нас снова хоть что-то стало получаться.

Купцом я не стал, честно дослужил. Да и никто из наших купцом не стал, я даже не знаю, почему так получилось, а точнее, почему не получилось. Обманули? Нет, дедушка, сами обманулись.

Потом я буду в два раза старше тебя. Наверно тебе сложновато понять, как это быть старше своего дедушки в два раза. Честно скажу тебе, Иван Алексеевич, быть стариком, хотя я не считаю себя стариком, очень даже неплохо. Ты не представляешь, сколько всего насмотрелся в этой жизни!

Вон дети растут. Им уже тоже больше, чем тебе годков. У них будут свои ошибки и это хорошо, ну правда же, дедко! Ну дай им, Господи, сделать их собственные ошибки! Но пусть это будут только ошибки по поведению, а не ошибки выбора.

Как считаешь, я прав? Что скажешь?

Тебе-то всего тридцать. Не такой замшелый, как я. Вся жизнь была бы впереди. В ней, в жизни, не всегда все гладко, но ты бы видел, как красиво взрослеют дети! Как замечательно умнеют сыновья и как расцветают дочки!

Мама моя, твоя дочка всю жизнь скучала по тебе. Да, она уже умерла, мне же уже далеко не тридцать. Как переживаешь за их, детей, школу и институты всякие! Как они смеются над твоими переживаниями. Пусть смеются! Ты вот так и остался с улыбкой только на фотографии. Больше скажу – пусть даже обижаются, или сердятся на меня. Ты не представляешь, как это здорово, когда на тебя обижаются, сердятся, а потом мирятся и смеются!

Ты вот какой запомнил жизнь, дедушка? Ведь не цементным же заводом в Кричеве! Ты запомнил свою жену-красавицу, бабушку мою, ты запомнил своих маленьких дочек, таких славненьких, таких лопочущих. Так бы ещё хоть разочек и потискал, и пообнимал их! И все равно не хватает жизни, чтоб насладится всем этим, а тебе-то всего тридцать. Я очень хочу, чтоб ты именно такой свою короткую жизнь запомнил! С пеленками, с детскими ручонками. Мы все стали старше тебя. Ты взял и заткнул эту дыру смерти твоих потомков. Как пробоину в борту корабля.

И мы живем. А пока ты умирал, мы «научились штопать паруса».

Иван Алексеевича, я не знаю, запомнят ли меня на столько лет. Но мы тебя помним многие и многие годы! И жизнь продолжается. Рождаются и растут дети. А я родился, когда всего лишь четырнадцать лет назад закончилась война. Дай, Господи, нам такую же силу духа, как была у вас!

Убитые бойцы Красной Армии

Дело номер 69

1881 год. Замысловатое время. Заканчиваются годы Великих реформа Александра Второго. Император убит. На престол вступил Александр Третий.

Первые телефонные линии в Российской Империи. электрическое освещение в Санкт-Петербурге.

Победой России закончилась Русско-турецкая война.

В 1880 году в столице было зарегистрировано сто велосипедистов.

Удачные испытания и дальнейшее развитие подводной лодки Александровского.

Проложен трансатлантический телеграфный кабель, производится целлулоид, изобретен динамит; железобетон.

Уже известен «Капитал» Маркса и Периодический закон Менделеева.

Владивосток получил статус города.

В. И. Ленину шел двенадцатый год.

Огромная страна, бесконечные территории и такой же бесконечный крестьянский труд. Вас не берёт оторопь от глубинности нашей истории? Можно ли сличить быт тех лет с нашим временем? Можно ли понять мысли наших предков?

Среди громоздкой истории страны я расскажу только одну – из небольшой Ковернинской волости Макарьевского уезда Костромской губернии.

После всех военных событий тех лет вернулся на родину в деревню Большие Талицы этой волости солдат Иван Дементьевич Гурылёв. Службу тогда уже уменьшили до 12 лет, из них семь лет в запасе, как мы бы сейчас сказали. Ну а если война, то топай, солдатик, снова на службу. Но и льготы имелись, даже пенсия в 35 рублей. А больше у Гурылева ничего и не было. Прожил 55 лет, не молодой уже.

У других-то и лошади, и дома большие. И семейство огромное. Вон Курочкины, совсем рядом два брата Иван и Макар. Тогда их обзывали так: Иван Титов, да Макар Титов, отец-то у них Тит. Это уж потом стали Титовы Курочкины. А у Макара сын, например, Евдоким Макаров-Курочкин. Это мой прадед. А потомки Ивана Гурылева до сих пор соседствуют.

Это пока прелюдия. Лес для крестьянина – самая важная часть его жизни. Значит будут дрова, чтоб зимой выжить. Значит будет и пища, и тепло в доме. Значит будем что-то строить. Так было и триста лет назад, и сейчас.

А вы говорите, что в Питере появилось электрическое освещение.

А потом рождается уголовное дело. Разобраться в нем, даже имея весь материал, почти невозможно. И следователь Страхов разбирался, и так называемые надзиратели над лесом, но уж больно запутано, как и все подобные дела.

Пропало 28 деревьев в удельных лесах деревни Шляпино. Декабрь уже. Надзиратели только пеньки и увидели. Стали искать, да засады устраивать. Ну какие засады? Дороги-то зимние все через деревни лежат. Лесами дремучими не проедешь, полями не обойдёшь. Старост подключили. Бабенок побойчее. Надо искать.

Но ведь и украсть лес не так просто. Да ещё всякие порубщики его продают. Кто они такие никто и не знает: я продаю, ты покупаешь. Даже сходку устраивали в Талицах, был там и брат Ивана Титова Макар. И все говорят, что лес не рубили, лес не воровали, да и не были там в Шляпино, далековато оттуда лес возить. Что-то купили у порубщиков, но это давненько уже было. Ничего не решили и разошлись. Пока.

Но вот 15 декабря едут возле деревни, едут не прячась два Ивана – Гурылев, да Титов. Гурылев, скорее всего, попросил с лошадкой помочь. И останавливают их надзиратели Тарасий Сидоров и Григорий Смирнов. Мы, говорят, нашли три новых пенька там в Понуровском обходе Шляпинской-Хохломской дачи (так назывались делянки тогда).

– Так у нас же одно только! – Возмутился Гурылев.

– Сыщем и другие! Протокол сейчас выправим.

Нельзя, наверно, было Гурылеву у них бумаги отбирать, да в снег бросать. Но чего уж там – что сделано, то сделано.

Да, в это время Европа общается с Америкой по телеграфу.

Написали надзиратели жалобу мировому судье. Так, мол, и так. Мы тут стережём удельные секвестровые леса, но никак не можем совладать с местными мужиками. Что, мол, остановили мы двух Иванов с тремя деревами. Да вот избили они нас, а бумаги все в снег побросали. И видело это безобразие множество свидетелей. А украли, мол, они три секвестровых дерева из тех 28.

И подписи свидетелей все есть, ваше высокоблагородие! Вот: Устин и Иван Архиповы, Петр Корнилов и Екатерина Арсеньева. Да вот только одна незадача: свидетели все тоже по-разному болтают. То ли от маслобойни Архиповых везли три дерева, то ли через Талицы проезжали с одним деревом.

На 16 февраля назначается суд, вызывают обвиняемых, свидетелей. Дело уголовное.

Мировой судья:

– Свидетели, а вы видели, как они лес пилили?

– Нет.

– Свидетели, а вы видели, как они лес грузили?

- Нет, ваше высокоблагородие! Мы видели, как они везли вдоль деревни одно дерево.

-– И все?

– Да, ваше высокоблагородие!

И мировой судья посчитал, что «не имею оснований привлечь к ответственности Титова и Гурылева».

Думаете что все? Была драка, или не была? Виновны, или нет? Одно дерево, три, или 28? Лес государственный, удельный, секвестровый!

Телеграф, железобетон и целлулоид – это, конечно, хорошо, но ведь и воров надо излавливать, да за государственный лес спрашивать.

И мировой судья отправляет дело №69 в уездный съезд мировых судей Макарьевского округа. Не как сейчас – апелляция, кассация, каждый истец доказывает свою правоту, а судья по своей внутренней убеждённости принимает решение. Нет, тогда было не так.

И съезд судей 1 мая 1882 года присуждает Ивану Титову, да Ивану Гурылёву по полтора месяца заключения в тюрьме. Судьи спрашивали по -совести, без присяги.

Но ведь и это ещё не конец моей истории.

Съезд мировых судей отправляет дело в Костромской окружной суд. Оправдали? Нет, окружной суд присудил Ивану Титову, да Ивану Гурылеву полгода заключения в тюрьму.

Такая вот история Государства Российского в масштабе моей семьи. Но я родился, и дети мои родились. И значит не зря жил-то мой предок Иван, да брат его Макар Титовы-Курочкины? Не зря! Конечно помучались. Посадили на все лето и осень. А дрова заготавливать кто будет? А сено? А деток кормить. Ну ничего-ничего. Семьи большие, да и брат по соседству. Братья всегда помогали, дружно жили. Как-нибудь выдюжим!

Изучив дело номер 69, я так и не понял, крали они секвестровый лес в удельной даче, или нет? Одно, или три? А может все 28? Нет, не крали, я думаю, свидетели не врут! Одно смущает, ещё ведь одно уголовное дело было на Ивана Титовича, дело номер 60, да сгорело оно, не существует. И тоже про кражу леса.

Поди разберись теперь. Без леса в деревне беда.

Было это 144 года назад.

Последняя несправедливость

– Ну вот кто тебя за язык тянул? Сидел бы молча! А теперь-то что? Думаешь, что из области назад отвозят?

Это местный милиционер Савичев ругается. Ну как ругается – тихонько выговаривает, хоть и сам знает: чего уж теперь выговаривать, поздно. Наше дело задержать и отвезти в Горький.

Так что, гражданин Курочкин Михаил Сергеевич, рожденный 1877 года, пройдемте, как говорится.

Везут, «сопровождают», как написано в бумагах, в Горький. Эх ма, как бы денег тьма! Не жили богато, нечего и начинать!

«И чего жил?» - это уже Михаил: «Сидел бы тихо. Рождество уж скоро. Мавру жалко, пропадёт теперь жёнушка. Хорошо хоть успел уехать подсказать, не будет её теперь житья в Талицах». Да и сиди, не сиди тихо, эта Лёска все равно ведь чего-нито выдумает. Уж сидел, тише некуда. Ну спросят, отвечу мужикам. Не спросят, так и я не лезу. Мавра тоже всегда говорила: «Не лезь, твое ли дело! Сколько уж эта Лёса посадила? Вон, молвят, за Логином все ходит, следит. За Кузьмой. Да она как только видит где народ собрался, тут же, как змея подкрадывается. Помолчи, Миша! Ну, помолчи!». Чего теперь рассуждать! Расстреляют, ясно расстреляют! Хоть бы уж после Рождества.

Савичев тоже: «Да ты пойми!». А чего тут понимать, все переврали, все перевернули, все припомнили. Я уж и сам забыл, а у них все записано. Будто бы начал я разложение колхозов аж в тридцать четвертом году. А чего тогда было-то? Да и ничего и не было. Мужики собрались возле черёмухи. Что, да как. Яшка и спроси, мол, что, Михаил, думаешь? А что думать? От колхозу-то для меня толку нет. Плотничать я и без колхоза умею. Соберемся с кем, избенку кому поставим.

Ну и услыхал кто-то, народу-то много было. Вызывали потом к следователю, все расспросил. Ты, говорит, языком-то не мели. Предупредил, значит. Деньги за избенку кто получал? Ты? Мужикам рОздал? Наемные работники, значит. Но отпустил. Записал в кулаки, в бывшие кулаки. Сеялку забрали, да мялку. Ну хоть инструмент оставили. А то беда была бы. «Эксплуататор и ростовщик» - так и записали. Мать их…Колька подошёл тогда: «Дай денег, верну, как кадки продам». Ну дал, он мужик-то не бестолковый, вернул все до копейки.

А следователь: «Деньги в долг давал?». Давал! Значит ростовщик. А какой я кулак? Домишко так себе. И нет ничего, считай. Записали, что, мол, нашли контрреволюционные церковные книги. А они, чай, у нас ещё от тятеньки в доме. Как без книг-то?

Да, Мавре тяжко будет. Ну ничо, она у меня баба крепкая. Ну дом не продаст, кто уж купит. Сгниёт дом-то, жалко. И братьям он не нужен – запишут каким-нибудь контрреволюционером. Веселая она у меня была, добрая. Когда белогвардейцев искали по деревням, так она и спасла меня: «Какой он белогвардеец? Он при царе в инженерных войсках служил! Чай не партизанил!».

А я ещё спрашиваю у Савичева, когда, мол, я коммунистам угрожал? Я и не знаю, кто у нас в коммунистах то. А Савичев-то:

– Ты говорил, что в теньке под берёзой-то хорошо лежать?

– Говорил, вроде.

– Говорил, что у вас, мол, топоры, да пилы, работа, не дай бог, что случится?

– Ну!

– Вот тебе и приговор при свидетелях. Куда я эти показания дену? Что написано пером, так не вырубить и твоим топором! Говоришь вам, говоришь, учишь вас, учишь.

Ладно, чего уж там рассуждать. Случая не было, чтоб из Горького возвращали, уехал – все, можно котомки собирать, да по миру итти. Надо было ещё в двадцать втором уйти к черту за Керженец. И деньжонки тогда чуть появились. И была ещё возможность. Да и помоложе был. А сейчас-то уж что горевать. Или убьют, или с голодухи помру. Тоже ведь сил-то мало стало. Ну может ещё годик-два топором-то помахал бы. Да про войну все мужики бают.

Так что ладно. Пожил. Шесть десятков уже. Мавру только жалко. Ну Бог даст, не пропадет Она баба у меня крепкая.

– Слышь, Савичев, а бабе-то хоть сообщат про расстрел?

– Нет. Про кээрдэшников не сообщают.

– Как собаку что ли убьют?

– Да нет, все по закону. Ну там прокурор, начальник НКВД. Я скажу Мавре Васильевне, не переживай. А может ещё и вернёшься, ты уж не загадывай. И Логина предупрежу пока, что языком не болтал.

– Ты скажи Ефиму, чтоб косы, да топоры мои забрал себе. Сгодятся косы-то, они у меня семиручные.

– Скажу!

Проехали плашкоутный мост. Канавино. Сормово. Вот и новый мост через Оку. Морозно сегодня. А снег-то как скрипит! Всё! Окрики. Собаки. Вылазь давай!

Расстреляли «беспартийного б.кулака, ростовщика и эксплуататора, малограмотного» Михаила 18 января, после Рождества Христова, как и загадывал. Реабилитировали в 1989 году.

Пропал и Логин Макарович, это брат моего прадеда выходит. Даже дядя Боря Ничего не знал про своего отца.

А у меня только один вопрос остался – вопрос к самому себе. Мы часто ворчим на несправедливость какого-нибудь штрафа с видеокамер. Пошипишь-пошипишь, друзьям расскажешь, они покивают, да и забудут через минуту («подумаешь, штраф!»). Да и сколько таких несправедливостей! Но вот гложет и гложет она, несправедливость эта. А как переживал последнюю несправедливость в своей жизни человек, которому уже объявили приговор, лживый приговор по навету, который сидит в камере, который знает, что не держал зла на людей, не украл, не убил, который не понимает свою вину и знает, что выхода уже нет и никто не помилует, не пощадит? Когда все всё понимают.

Лучше бы уж сразу в деревне, в Талицах. При людях. И чуда не произойдёт. И этот страшный сон не прекратится, как бывает, когда утром открываешь глаза. Впереди неотвратимая смерть по приговору. Смерть осознанная, плановая, официальная, оформленная, но не об Бога. Неужели все равно, как умирает человек? Носит ли эту обиду его душа? Остается ли эта несправедливость нам, или она вместе с убиенным уходит куда-то? Если остается на земле, то кто носит её, кто страдает?

А будет ли справедлив Господь наш там? Воздаст? Воздаст! Иначе нельзя! Иначе уж совсем все без смысла. Понять бы это замысел божий, да и самому стать хоть чуточку умнее.

Почти про политику

Да уж! Старею что ли? Россия, которую мы потеряли. Жили в нашей деревне русские, татары, башкиры, евреи, поляки, немцы. У всех была работа. Когда я рассказываю своим сыновьям, что в деревне были вакансии, они уже не верят. Да, была работа! Врачи, электрики, колхозники, шофера, механики, лесничий, зоотехники, агроном, культработники, несколько начальников (отец – начальник автошколы).

В поселке учебные заведения: четыре школы. ПТУ, где готовили строителей, механизаторов. Автошкола. музыкальная школа. Три Дома культуры.

Куча всяких Межлесхозов, Леспромхозов, Сельхозтехник, АТП. Три завода (льнокомбинат, два кирпичных).

Дома был телевизор, даже три, первый появился в 1965. Холодильник, всякая мебель. Обувь для всех – девать некуда, правда я не знал о таком чуде, как чешские сапоги, или кроссовки, ну и хрен бы с ними, вместо них –кеды. Отец умел и сам обувь шить. Он вообще очень многое чего умел делать руками. Я и трети из его умений не знаю. Всё забыли.

Помочь бы деревеньке.

Мы поколение, которое ело морковку с грядки. Огромное ещё пока поколение. Может быть и эта морковка помогает нам жить и выживать? Кто знает. Молоко своё, мясо в магазине я впервые увидел будучи совсем взрослым – тоже своё. Хлеб и сами пекли и покупали – какой же он был душистый!

Мне часто боязно за своих детей – фастфуд, искусственное молоко, ненатуральный хлеб. Что они едят! То, что мне принадлежало без сомнения – учёба, работа – им достаётся через чёрт знает какие коллизии.

Клянусь, у меня не было мечты прорваться в Москву, я был удовлетворён нормальной жизнью хоть на Камчатке, хоть в деревне. В деревню возвращалось довольно много офицеров запаса, находили работу – кто в школе, кто во всяких учреждениях. Устраивались. Нужны были.