Талицы. От крыльца до причала

Читалась любая книжка, в которой писали о море. «Лоцман» - какие же загадочные и романтичные, необычайные слова. Кому скажешь, совершенно не поймут: «Бом-брам-стеньга стаксель». И завел отдельную тетрадь, куда выписывал эти заковыристые слова и даже целые фразы: «Капитан, вода шумит в подветренных шпигатах». Значит корабль так накренился, что стало видно воду через отверстия. Записал.

Корабль не наклоняется, а кренится. Писали сочинение в третьем классе по картине Левитана, так взял и написал: «Береза накренилась над рекой», уж больно слово красивое. Анна Ефимовна слово подчеркнула волнистой красной чертой и поставила четверку вместо пятерки. Так-то у меня пятерки были.

Но она же не моряк. Так что ладно, пусть будет четверка. Правда Юрка списал у меня и у него тоже «накренилась» и четверка.

Задала вслух задание придумать слово и просклонять его. «Канонир», сказал я. Просто потому что у капитана Блада был канонир Огл – его близкий друг, отчаянный друг.

Взял в библиотеке Жюля Верна: «Тебе ещё рано» – сказала библиотекарша. Как рано, если я уже всё у него прочитал?

Знал все песни про море. «Море, ты слышишь, море? Твоим матросом хочу я стать». А «И бой суровый, как во сне. И бескозырка на волне» доводила до слез. Не очень-то сначала и задумывался, что есть офицеры, есть матросы. Это мелочи. Все они моряки.

А в первом классе приехал в отпуск дядя Юра с Черноморского флота! Он ходил и напевал неизвестную песню: «Дочь родилась у шарманщика доброго Карла». Юра был в море, он видел его. Он очень красивый («Моряк вразвалочку сошёл на берег»), он веселый. И смотрел на него, как на такого же канонира Огла. А за наглаженный гюйс, воротничок такой, я бы все отдал, даже семицветную шариковую ручку. Но нельзя его снимать, это же форма! Но романтики захотелось ещё сильнее.

А потом уже классе в восьмом на школьные танцы пришел в морской форме Серега Верин. «Ты откуда?». «Из Кронштадта». Он был очень серьёзный и сосредоточенный. Но девушки все приглашали и приглашали его.

А в девятом на военных сборах нами командовал только что уволенный старшина 1-ой статьи Тихоокеанского флота, военкомат его на неделю к нам командировал. Он много чего рассказал. И это было последней каплей в граненом стакане будущей флотской службы.

Никто меня никуда в море не звал, никто и не знал, что такая вот мечта живет. Мало-ли, мол, о чем мечтают мальчишки! Все мечтают, не у каждого такая глупость в голове долго держится. «Видно много нагрешил, коль в матросы попал» - знал я все эти поговорки. Потом уже понял, что в поговорках все традиции флота: «Уходишь в море на день, готовься на неделю». Ну и по мелочи: «Ветер дует в компас, вода вытекает из компаса». Не «кОмпас», а «компАс». Кто знает, тот поймёт.

Иногда пугали, особенно тётя Поля. Ах, да ах! Там волна-то какая! Там ведь ни семьи, ни дома. Мама: «Шёл бы в агрономы. Всегда при деле». А отец не удивился, когда я ему заявил, что еду в военно-морское училище. Он, мне показалось, просто не знал, что ответить. Так и сказал: «Решай сам!».

А чего там решать-то? Сел и поехал, делов-то! Одно только жалел. Что надо бросить наш ансамбль, наши гитары. Мотоцикл – ну это ерунда, все равно он не мой, а старшего брата. С девочками попрощаться – да ладно, не до них сейчас.

А Саша Курочкин сказал, он уже после армии пришел, мудрый уже был, мы все его слушались: «Едь! Захочешь петь и играть, и там найдёшь все это. А так хоть мир посмотришь».

Так что поехал. И стал сдавать экзамены. Это не тяжело, хотя когда строем нас вели на камбуз, то как-то робковато было от такого количества таких же, как я пацанов. Хотя нет, не такие. Я-то деревенский, а они вон какие – москвичи, да ленинградцы, и словечки всякие модные знают. Это у меня «пластинка», а у них «диски». У них «шузы», «старичок». Да ещё какие-то лейтенанты-отпускники с Северного флота ходят, мозги будоражат: «Вы что, не понимаете, куда вы попали? Романтики захотелось? Приказано выжить, понял, салага?». Да ещё и пропел: «Кто видел наши корабли не на конфетных фантиках, кого [цезура], как нас [цезура], тому не до романтики…».

И сломался я. Да и Эдик написал рапОрт об отчислении из абитуры. Игорь в слезах вышел от командира потока, уехал домой. Он резко захотел быть учителем. Остались-то из друзей только я, Вадим, Костя, Саня Зубарев, да Андрюха Егоров.

А я ещё и подрался с одни там длинным. До крови подрались. Он потом экзамены не сдал, плакал и мы с ним подружились снова.

Так что физику я сдавать не буду! Да и маме надо хоть что-то написать, волнуется, наверное, больше месяца прошло. Через пару дней буду в Талицах.

– Я не знаю ответ – это я.

– Совсем ничего не знаешь? – это Клавдия Петровна, экзаменатор мой, мы очень потом любили нашу старенькую преподавательницу физики.

– Совсем! – я был тверд.

– И закон Ома?

– Нет, закон Ома я знаю.

– Напиши.

Раскусила меня Клавдия Петровна, увлекла. Сколько таких через неё прошло, все она понимала. Подвела ко всему ответу и поставила четверку. Сдал, все сдал. И физо тоже – бег, да плавание.

И на полжизни я влез во флотскую форму. Сначала матросские «гады» и «хромачи» (ботинки такие), а потом и в офицерские туфли. Романтика началась.

А что потом было, все и не упомнишь, и не расскажешь. Потом-то проще - четыре океана, четыре флота, куча кораблей и масса флотского народа. Народа: когда надо – злого, когда надо – веселого. Жесткого и одновременно доброго. Тропики и лёд. Холодное железо и раскалённый воздух на экваторе. Земля-то тогда была поменьше, сейчас подросла, мне все труднее передвигаться по ней. Флот – это люди и корабли. Сплошная романтика даже когда выть хочется. Здорово все-таки, что кто-то мне когда-то нужные книжки подсунул.

«До сих пор мне снятся буруны разбивающиеся о его берега и я вскакиваю с постели, когда мне чудится хриплый голос капитана Флинта: «Пиастры! Пиастры».

«Бог, храня корабли, да помилует нас!».

Балтийское море, 1984 год

Коротко про то, что было

С 1959 по 2004 год наша страна производила испытания межконтинентальный баллистических ракет (МБР) на предельную дальность в район центральной части Тихого океана, полигон под названием «Акватория». Это район официально закрывался для плавания всех кораблей и судов, для пролётов самолётов, об этом сообщало ТАСС.

Это очень удаленный район, где вероятность появления иностранных судов минимальна. Для произведения испытаний на Тихоокеанском флоте ВМФ СССР существовала 35 бригада кораблей измерительного комплекса с легендой прикрытия Тихоокеанская океанографическая экспедиция («ТОГЭ-4», «ТОГЭ-5»). Никакой океанографией бригада никогда не занималась, а занималась испытаниями баллистических ракет и обеспечением космических запусков. Всех без исключения.

Каждый выход кораблей ТОГЭ в район падения головных частей во время испытания советских МБР сопровождался появлением в том же районе кораблей США аналогичного назначения и отряда американских эсминцев, авиации. Чаще всего в 60-80-е годы это был USNS «General H.H.Arnold», реже – USNS «General H.S.Vandenberg». Как правило, присутствие кораблей США сопровождалось всякого рода инцидентами. Иногда простенькими, но несколько раз это могло привести к очень серьёзным последствиям.

Вот как описывает одно из происшествия с американским кораблем «Генерал Ванденберг» заместитель командира 35 бригады по специзмерениям капитан 1-го ранга Литвинов В.С.

«Многие ветераны помнят, так называемый, «инцидент с «Генералом Ванденбергом». Чаще всего мы «работали» с другим кораблём США - «Генерал Арнольд», но он тогда встал в ремонт, он был самым активным. И командир «Арнольда» хорошо знал нашу тактику, знал все существующие опасности. «Ванденберг» же был не таким опытным… Осенью 1976 года корабли ТОГЭ пришли и заняли позиции в полигоне. На флагманской «Сибири» находился командир Экспедиции капитан 1 ранга Энгельс Яковлевич Краснов и его заместитель капитан 1 ранга Владимир Сергеевич Литвинов. Планировалось 2 или 3 пуска. В этот раз было решено размещать корабли не по типовой схеме треугольника, а поставил их вдоль одной линии.

Пошли первые 3 головы. Их разворот, разброс был незначительным в пределах группы кораблей, а натовцам известна плоскость стрельбы, стандартные схемы ордера, они уже заняли этот известный им наш треугольник. Ближе к концу, к точке прицеливания становился «Генерал Ванденберг» и по их мнению, если на него полетит ракета - он спокойно её двумя антеннами удержит, отследит.

Если есть сторожевой корабль, то он, как только ракета падала в точку, полным ходом шёл туда. В противовес им наш лётчик должен был выполнять очень сложную задачу: никакой навигации не было, он по нюху, по ветру, по расчёту должен подлететь как можно ближе к точке прицеливания ракеты, упасть как можно ниже и передать сигнал на корабль.

Ракета летит, она уже над СССР, пролетела Камчатку. Приняв всё это по связи, Литвинов поднимается в штурманскую рубку, чтобы уточнить позиции кораблей. Готовность 30 мин. И вдруг: «Генерал» стоит в точке нашего прицеливания! К Краснову: «Товарищ командир, Вы знаете?» – «Знаю! И они тоже должны знать!»

От точки падения до «Генерала» было всего несколько метров, а в головной части десятки килограмм взрывчатки!

Командир вертолёта рассказывал: «Я лечу прямо на точку прицеливания и вижу, что у меня по носу американский корабль. Ничего не пойму, не должно быть так - обычно он далеко стоит! Штурман, проверить расчёт! Штурман: «Летим, как можем, все правильно». Американцы высыпали на палубу, машут руками, фотоаппаратами щёлкают, плакаты вывесили: «Как дела, Москва?» - как дети. И вдруг как бабахнет! Лётчики видели, как американцы кинулись с палубы корабля во внутренние помещения, сбивая друг друга. Потом пришла разведсводка флота, была выдержка из газеты, где было написано, что осколки попали к ним на палубу, на корабле образовалась паника, ситуация была критической».

А так описывает очередной инцидент американская газета (вырезка из газеты «The Palm Beach Post», 1 июля 1975 г).

«Часть макета советской ракеты упала на палубу американского корабля в Тихом океане в начале этого месяца, сказал вчера обозреватель Джек Андерсон.

«Это был несчастный случай, который должен был помочь экспертам лучше понять новое советское ракетное оружие», - заявил Андерсон.

Советы объявили, что они будут проводить огневые испытания ракет в Тихоокеанском регионе и предупредили о закрытии определенной области для судоходства. ВМС США, следуя своей обычной практике, направили корабль для контроля за испытаниями.

Ракета, выпущенная из центральной России 3 июня, была гигантской SS18, которая может нести до восьми боеголовок. Это одна из четырех видов ракет, принадлежащих новому поколению.

«Ожидалось, что ни одна из боеголовок, не упадет ближе 3,5 миль от Ванденберга», - сказал Андерсон. «Но за две минуты до падения траекторные измерения показали, что одна боеголовка направлялась непосредственно на корабль». Он сказал, что боеголовка по-видимому распалась на две части, одна упала в океан, вторая на палубу корабля.

«Конечно, корабль торжественно привез обломки для анализа военным», - сказал он. Андерсон сказал, что он разговаривал с членами экипажа Ванденберг, который сейчас в Перл-Харборе, и они подтвердили, что у них не было времени чтобы уклониться.

Тем не менее. Министр обороны Джеймс Шлезингер сказал в своей последней пресс-конференции, что обломки упали в 100 ярдах от одного из судов наблюдения.

Андерсон также сказал, что это были обломки макета боеголовки, а не реальной».

А это немного сокращенный рассказ матроса с «Генерала Арнольда» про один из таких случаев..

«Рассказывает Билл Льюис, USNS «General H.H.Arnold», 1964-67 гг.

Самое опасное место, где мне доводилось бывать, было также одним из самых красивых. Камчатский ракетный испытательный полигон находился в Тихом океане. Это было около сто восьмидесятого меридиана в области, которую древние моряки назвали «Владением Золотого Дракона». Там были потрясающе чистые воды.

Крошечные светлячки танцевали около антенн, крапинки морской соли искрились убийственным огнем, вызванный сыростью, энергией радара пятнадцати миллионов ватт.

Устойчивая вибрация гигантских турбин была успокоительной, как и нежный всплеск, который издавала носовая часть корабля, медленно рассекающая спокойные воды. Тарелки радара плавно перемещались через их сетку поиска, хотя все судно дрожало каждый раз, когда они останавливались и меняли направление.

Внезапно мечтательность была нарушена хриплым звуком, ревущим голосом громкоговорящая система корабля победно объявила, «Излучение от ракеты обнаружено! Автоматическое отслеживание! Держать пятьдесят, машина двадцать три!».

Наши глаза устремились на антенны, затем уставились глубоко в пустоту вдоль направления, на которое они указывали. Не было мчащейся ракеты, которая привлекла бы наше внимание, только единственная яркая звезда, мерцающая в черной ночи!

Нервный смех. «Эти идиоты следят за Венерой» - сказал кто-то.

Но антенны были неподвижны. Никогда антенны не были неподвижны во время отслеживания! Это было неестественным для антенн –быть неподвижными. Такого не бывает?

Яркая звезда? Она не двигалась, только светилась. Но ракеты всегда двигаются! Они перемещаются вверх, вниз, в стороны - в зависимости от точки зрения наблюдающего. Но они всегда двигались и антенны всегда перемещались с ними. Но эта звезда висела неподвижно на чернильном небе…. эта звезда висела неподвижно и антенны были без движения….и эта звезда становилась всё ярче и ярче!

В десяти тысячах квадратных миль испытательного полигона только одно место позволяет наблюдателю рассматривать приближающуюся ракету как неподвижную с нарастающей яркостью! И это место наше! Ужас понимания охватил нас с отвратительным эффектом!

«Боже мой», произнес голос, «Они собираются поразить нас!».

Я отступил назад и споткнулся о свернутый кольцом провод. Соленый вкус крови наполнил мой рот, в то время как горький вкус желчи встал в горле. Звезда всё еще росла ..., и тем не менее она не перемещалась! Всё ярче и ярче …… всё больше и больше! Это был злобный глаз какого-то ужасного монстра, который ищет меня с неба. Хотя палуба была многолюдной, каждый человек столкнулся с этим разрушающим существом. Запах рвотных позывов страха наполнил воздух.

Я закрыл глаза, как будто это спасет меня. Закрыв глаза, я почувствовал обжигающую жару и дыхание дракона на моем теле. И затем звук, как дракон ревел... звук... этот ужасный звук. Акустический рёв транспортного средства перемещающегося со скоростью в двадцать раз превышающего скорость звука. Всплеск трех тонн ракеты, резко падающей в море на расстоянии в триста футов. «Арнольд» поднялся на волне, на рукотворном цунами. Он дико вздрогнул, когда его винт выскочил из воды. Ужасные брызги от всплеска тысяча футов высотой нахлынули на нас. И затем... все стало тихо.

Той ночью никто не обсуждал, что произошло. Некоторые, я верю, никогда не говорили о той ночи, когда они столкнулись с Золотым Драконом».

Многие слышали об американской логистической фирме «Пони-Экспресс». Но мало кто знает, что эта фирма выполняла разведывательные функции. Об их работе из книги П.Хухтхаузен, А.Шелдон-Дюпле. «Военно-морской шпионаж. История противостояния».

Был один тревожный случай, когда спускаемый аппарат приближающейся советской МБР разделился на несколько ложных боеголовок. Боеголовки плюхнулись в Тихий океан таким образом, что два американских эсминца оказались буквально в «вилке», в которой дистанция до упавших ложных боеголовок составляла менее 100 метров. Ситуацию усугубляло присутствие в этом районе советских судов инструментальных измерений, которые предназначались для наблюдения за ракетой на конечном этапе ее полета. Этими судами были суда поддержки и контроля космического пространства класса «Сибирь», каждый из которых имел на борту вертолет. Присутствие в районе падения такого количества надводных судов и вертолетов часто делало его похожим на карнавал.

В районе падения головных частей советских ракет могли находиться три советских судна инструментальных измерений, американское судно и два американских эскортных эсминца — «Клод Джонс» и «Мак Моррис». Все эти корабли и суда старались занять выгодное положение по периметру округлого в плане участка моря, который объявлялся Советским Союзом опасным для навигации в международном «Уведомлении для моряков и летчиков". Подобные уведомления выпускались за несколько дней до пусков с целью недопущения входа в указанный район кораблей и самолетов, могущих попасть там под удар несущихся в восточном направлении головных частей испытываемых МБР. Добавим к общему числу участников тройку советских вертолетов Ка-25, летающих по кругу, по меньшей мере один Р-3 «Орион» от ВМС США, еще, возможно, и ЕР-3, тоже от ВМС, от ВВС США RC-135 и, иногда, С-130 «Геркулес"; каждый из них старается очутиться как можно ближе к спускаемым аппаратам и никому не уступает.

Когда советские матросы догадались, для чего предназначены плавающие сетки, поставленные американцами, они усложнили дело тем, что заполнили их мусором и отходами, которые они с чрезвычайной ловкостью сбрасывали со своего судна до появления спускаемого аппарата. После окончания операции американские матросы с большим интересом ожидали результатов анализа пойманного сетками улова — одна бутылка из-под «Столичной» водки, горбушка заплесневелого черного хлеба, неопознанный предмет одежды, скорее всего, носок, и так далее. Во время одного подобного испытательного пуска советский вертолет случайно упал в море. Американские корабли присоединились к поиску и спасению и подняли раненого члена экипажа, который, получив первую медицинскую помощь, был доставлен на советское судно. Несмотря на некоторые комичные аспекты этих операций, общая атмосфера была зачастую тягостной.

Ну вот так мы и вели холодную войну, если это кому-то интересно. Без обид, заявлений и сантиментов. Хотя американцы периодически передавали нам протесты на уровне МИДа.

Три моих деда

У меня было три деда. Скажете, что так не бывает? Бывает! В жизни все бывает! И деды мои все в той жизни застали, все видели. Чай, не поле перейти.

Ефим Евдокимович воевал ещё в Первую мировую, но я не застал его, только и знаю, что бабушка, да отец рассказывали. Немного рассказывали, но с годами такие мелочи всплывают, что даже удивительно. Как будто заново узнаешь человека.

Иван Алексеевич Беляшкин в июле 41-го погиб в Белоруссии, под Могилевом, погиб в лагере для военнопленных. Только и было от него одно письмо, которое очень долго шло и пришло к бабушке Аксинье уже в январе 1942 года. Письмо потом затерялось. По этой дате и определил после войны военкомат, что пропал без вести, якобы, в январе того страшного года. Был ему 31 год, в два с лишним раза моложе меня нынешнего.

И Иван Алексеевич Гаврилов, мой третий дед, тоже воевал, никак не отвертеться русскому мужику от войн.

Аксинья Алексеевна, бабушка, была просто красавица! Я не знаю, как и где они встретились. Но уж пройти мимо Аксиньи было просто невозможно! И поженились, и стал он для её двух дочек отцом. А потом и ещё три парня родились.

Любил я очень своего деда. Худощавый, невысокий, подвижный. На сенокосе никому покоя не давал, все торопит, все ему быстрее надо. Поест окрошку и снова за косу: «Давайте, давайте, мужики, берите косы-то!».

Вы понимаете, он разговаривал с нами, с детишками. Даже не так: он разговаривал с нами, как со взрослыми, как с мужиками на делянке. Чуть крикливо, он такой – громкий был. Часто решительно, обязательно вставляя: «Натошка!» - это я, значит. И смеется при этом! Он часто смеялся. Совсем его не помню злым-то.

Только однажды, когда я чем-то отравился, так он так всех ругал, так за меня беспокоился! А мне и правда было очень плохо, я смотрел на него, как теленок на свою мамку. И он совсем не смеялся тогда. Умел, значит, ругать-то! Мы ведь вспоминаем людей по их добрым делам и поступкам. У меня вот в голове так и осталось, что никогда дед без подарков не приезжал.

Он на лесовозе работал. То гороху охапку. Ну городские не знают, что значит «охапка гороха». Горох же, по их мнению, в банках бывает, или в пакетах. А горох растет большими такими кустами, целое поле гороха, вот он и рвал его и нам привозил целыми охапками. А-то достанет что-то из сумки: «На вот, это бабушка лесная вам передала». Мы и не спрашивали, кто это такая «лесная бабушка», сказки-то нам читали, мы знали, что в лесу всего полно. А весь подарок – это кусок копченого сала. Пока дед мотался по лесам, он весь извалялся в хлебных крошках, и грызли мы этот «подарок» со всем детским удовольствием.

Как вот не любит такого деда! Не забыть бы все это, все эти подробности!

До войны он в Чащевке жил, рядом совсем деревня. Сгорели при пожаре все документы, а когда день рождения у него был он и не знал, взяли и записали 1 июля 1920 года. А после войны в Большие Мосты переехал, купил дом у Федора Беляшкина. Мать его Марфа похоронена, скорее всего, в Чащевке – было там небольшое кладбище, помню его.

Я вот тоже уже немало прожил. Прекрасно понимаю. что значит детей вырастить да на ноги поставить. И всех ведь на ноги поставил!

Как-то ещё маленьким пожил с полгода у деда с бабкой Сергей, мой братец двоюродный. Ну пожил и пожил. Приехал дядя Коля, отец его, посадил на колени и тут Иван в дом заходит:

– Папа! Папа! – обрадовался Серёга. Ну а как? Вовка с Сашей его папой называют, маленькие ещё, ну и Серёжа тоже «Папа, папа!».

А как-то взял и маленькой моей сестренке Наташе мешок песка с речки притащил – пусть играет! Девочка ведь, пусть учится куличи делать.

Заболела как-то Наташа, жили они на Вахтане, город такой. Дед взял больничный и прикатил к ним. Купил ей большие плетеные санки, новые валенки и приехал.

Ну не сиделось ему на месте! Не мог он вот не отдавать все, что имел на сердце да на душе. Ну как не любить такого деда! Он-то ведь всех привечал, Пятеро своих, да внуки-внучки.

Ну и погостились они меленько с зятем. Дядя Коля всегда в больших начальниках ходил. Я и запомнил его тоже высоким, красивым, веселым и добрым человеком, любил, когда он в гости приезжал.

Так получилось, что заколол дядя Коля свинью перед приездом тестя. Да синюю светлую рубаху подарил. Вот они и жарили эту свинью, пока сестренка выздоравливала.

Бабка Аксинья потом все ворчала: чем, мол, он так полы рубахи-то замазал? Чем-чем? «Мясо жарили!» – дед сказал, как отрезал, а про то, что выпивали, ничего не сказал. Ну а обо что проще всего руки-то вытирать? Об рубаху, конечно! Так тебе любой мужик скажет.

Ездил как-то с ним в лес. Загрузились хлыстами, выпил он малость с мужиками, ну чуток совсем. Дорогой остановился, пожевал еловую веточку: «А-то мать-то учует!». Не ГАИ опасались, а жен своих. Так вот! Хотя и не бывает в лесу инспекторов.

Время бежит. Я стал уже офицером. Он меня всегда очень уважительно встречал, хоть все равно командовал: «Натошка!». И умел ведь расспросить обо всем: про Ленинград, про моряков, про корабли, про Камчатку. И спросит так, что отвечать интересно. И все ему и расскажешь, все и выведает. Да посмеётся: «Ну, инженерА! Ну, инженерА!» - считай высшая похвала у него.

Сам-то дед Иван Алексеевич был неграмотным! Я все допытывался, как же он на лесовозе ездил? Надо же на права сдавать! Ну как? Был у него сводный брат Анатолий Овчинников, жил в Ковернино, вот брат и читал ему вслух все правила, да устройство автомобиля, а Иван запоминал. Так и сдал на права.

Мало что в жизни теперь удивляет. Может только злость какая-то из ничего у людей поражает. Или всегда так было? И любовь у нас какая-то показательная: быстро приходит и быстро уходит. Вроде как разучились любить-то, да беречь по-настоящему.

Но вот умели наши отцы и деды перейти через эту злость. Умели ухватить главное. Учись, если надо учиться. Работай, если надо работать! Бывало ссорились – мало ли поводов для мелкой ссоры. Мирились. Растили детей. Обязанность свою наши воевавшие деды понимали строго. Жили своим внутренним законом, своей внутренней правдой. И детишек не разбазаривали, не баловали – берегли, учили, да воспитывали. Не было бы у нас этой опоры, этого твердокаменного их упорства, то не известно, чтобы из нас получилось.

Умер Иван Алексеевич очень просто: шёл по огороду, припал в борозду и все.