Полная версия
Я поднял голову. Мортимер говорил в трубку:
— Да, сэр, я полностью разделяю вашу озабоченность. Разумеется, мы подготовим все необходимые документы в кратчайшие сроки.
Его голос был ровным, почти подобострастным. Но то, что творилось у него в голове, больше напоминало сцену из фильма ужасов с элементами скотоложества и канцелярскими принадлежностями. Я моргнул, отвёл глаза, попытался вернуться к таблицам.
И снова — чужая мысль. Ещё одна — с другой стороны офиса.
...платят копейки, как собакам, а требуют как с директоров банка, будь оно всё проклято, вот бы уволиться и уехать во Флориду...
Это Дороти из бухгалтерии. Я узнал её сигнал — за прошлую неделю я научился различать людей по «почерку» их мыслей. У Дороти мысли были вязкие, как сироп, с оттенком хронической усталости. У миссис Армстронг — острые, колючие, быстрые. У Мортимера — густые, полные подавленной агрессии.
...интересно, у нового клерка из отдела страхования жизни жена симпатичная или так себе, надо бы глянуть на фотокарточку, которую он на стол поставил...
Я не знал, кто это. Какой-то парень из соседнего отдела. Его сигнал был тусклым, едва различимым — он, видимо, сидел дальше всех от меня.
Я потёр виски. В субботу мне казалось, что я контролирую ситуацию. В воскресенье — что у меня почти получается. Сейчас, в офисе, где вокруг было два десятка человек с гудящими, жужжащими, вибрирующими мозгами, я чувствовал себя дирижёром оркестра, который забыл партитуру.
Надо было брать ещё один больничный.
Но я не взял. И к обеду случилось то, к чему я был совершенно не готов.
───
В двенадцать я вышел из офиса и направился в закусочную «У Фрэнка». Это была моя маленькая традиция, унаследованная от прежнего Генри: по понедельникам он всегда завтракал вне офиса. Точнее, обедал. Или делал вид, что завтракает, когда на самом деле уже обед. Неважно, важно то, что в закусочной я оказался именно в понедельник, именно в полдень, и именно там всё полетело к чёртовой матери.
Я вошёл, звякнул колокольчик над дверью, и меня накрыло волной.
В прямом смысле — волной. Как будто я нырнул в бассейн с чужими мыслями, и они сомкнулись над головой. В офисе я сидел на одном месте, люди вокруг были одни и те же, их сигналы стали привычными. Здесь же была толпа — десять, пятнадцать, двадцать незнакомых сознаний, и все они вещали одновременно, на разных частотах, с разной громкостью.
...добавить бекона в омлет, Марта говорила меньше жирного, но к чёрту Марту...
...опаздываю на пятнадцать минут, старый козёл опять будет орать, надо было сказать что автобус сломался...
...волосы как золото, господи, посмотри на эти руки, она берёт кофейник, я сейчас умру...
...опять этот тип из угловой кабинки пялится, симпатичный вообще-то, но жуткий...
...котлета подгорает, чёрт, перевернуть, где лопатка...
Я замер на входе, вцепившись в дверную ручку. Перед глазами плыло. Звуки реального мира — звон посуды, гул голосов, шипение плиты — смешивались с внутренним хором, и я на секунду перестал понимать, где заканчиваюсь я и начинаются они.
Это было похоже на плохой трип. Я никогда не принимал ЛСД — ни в этой жизни, ни в прошлой, — но читал достаточно, чтобы представить: границы личности размываются, ты перестаёшь быть собой, ты становишься всеми сразу, и это сводит с ума.
Я глубоко вдохнул. Задержал дыхание.
Выдохнул.
Так. Соберись. Ты Алексей, тридцать четыре года, айтишник из 2025-го, и ты сейчас в теле американского клерка, который слышит мысли. Это не шизофрения. Это... какая-то другая хрень. Но ты справишься. Ты же справлялся с налоговой в две тысячи двадцатом, хотя у начальства были серые операции? Справишься и здесь.
Я отпустил ручку, выпрямился и прошёл к свободной кабинке. Сел, положил руки на стол, закрыл глаза на пару секунд. В голове постепенно прояснялось. Я снова настроил фильтры, приглушил громкость, отделил чужие сигналы от своих мыслей. Получалось с каждым разом всё лучше. Кажется, эта способность тренируется, как мышца.
Ко мне подошла официантка. Молодая, светлые волосы, усталые глаза. Та самая, которую парень из угловой кабинки провожал мыслями. Я заказал кофе и сэндвич с тунцом. Она кивнула, черкнула в блокноте и ушла.
...устала как собака, ещё шесть часов, потом домой, снять туфли, включить телевизор...
Я усмехнулся — люди везде одинаковы. В 1967-м, в 2025-м, в Калифорнии, в Новосибирске. Работа, усталость, телевизор. Меняются декорации, но не сценарий.
Я сделал глоток кофе. И в этот момент что-то изменилось.
Сперва я не понял, что именно. Просто фоновая музыка в голове — этот привычный гул чужих сознаний — вдруг стихла. Не приглушилась, как когда я сам выкручивал ручку громкости, а именно стихла. Как будто кто-то щёлкнул выключателем.
В закусочной наступила тишина.
Не снаружи — снаружи по-прежнему звенела посуда, гудели лампы, Фрэнк у плиты ругался на подгоревшую котлету. Тишина была внутри. Там, где только что звучал многоголосый хор, теперь была пустота.
Я поднял голову и увидел их.
Двое — мужчины в серых костюмах, белые рубашки, узкие галстуки, шляпы низко надвинуты на лоб. Лица — стёртые, никакие, как будто их рисовали под копирку и забыли добавить деталей. Один стоял у входа, загораживая дверь. Второй медленно шёл между столиками, не глядя по сторонам, но каким-то образом видя всё.
Я потянулся к ним своим новым чувством — и наткнулся на стену.
Нет, не стену — пустоту. Радиоэфир на их частоте был забит белым шумом, шипением. Как старый телевизор, когда заканчивается вещание и остаётся только рябь на экране.
...шшшш... квадрат семь-четыре, объект визуально подтверждён... шшшш... мужчина, лет двадцать пять, соответствует описанию... шшшш...
Обрывки, цифры, кодовые фразы и этот звук — не мысль, не голос, а что-то механическое, как будто у них в головах работала аппаратура.
Я медленно отставил чашку. Сердце бухало где-то в горле, но внешне я оставался спокоен. Спасибо годам работы в режиме аврала и дедлайнов. Когда у тебя на плечах полусдохший сервер, а заказчик орёт в трубку, ты учишься не показывать панику.
Тот, что проходил между столиками, остановился. Он смотрел в окно, на парковку, где стоял мой «Форд». Но я чувствовал — чувствовал без всякой телепатии, простым животным чутьём, — что его внимание приковано ко мне.
— Мистер Маллой?
Голос. Ровный, спокойный, без единой эмоции. Тот, что стоял у входа, сделал шаг вперёд.
— Мистер Маллой, — повторил он. — Федеральное бюро расследований. Мы бы хотели задать вам несколько вопросов.
ФБР. Я чуть не рассмеялся. Даже не ЦРУ, не какая-нибудь сверхсекретная контора с аббревиатурой из пяти букв, а просто ФБР. Обычные федералы. Я, конечно, в прошлой жизни читал про МК-Ультра и про то, как спецслужбы охотились за экстрасенсами, но одно дело читать в интернете в 2025 году, и совсем другое — сидеть в закусочной в 1967-м и видеть, как эти парни идут к твоему столику.
Я лихорадочно соображал. Как они меня нашли? В пятницу я обратился в клинику на Эль-Молино с головными болями. Идиот. В субботу и воскресенье сидел дома и тренировался читать соседей. Сегодня понедельник. От клиники до ФБР — три дня. Быстро работают, сволочи. Значит, у них уже есть система: протоколы, списки подозрительных обращений. Может, врачи обязаны сообщать о пациентах с внезапными неврологическими симптомами. Может, моя фамилия засветилась в каком-нибудь реестре, и алгоритм — или клерк, вроде меня самого, — поставил галочку напротив графы «потенциальный пси-актив».
Теперь я знал точно: я не первый такой — они делали это раньше, у них есть опыт.
Я положил на стол доллар и поднялся. Медленно. Без резких движений.
— Прошу прощения, джентльмены, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно в туалет.
Я знал, что там есть чёрный ход. Не спрашивайте откуда — может, рефлекс прежнего Генри, может, просто видел однажды. План здания, пожарный выход, переулок за закусочной. Я двинулся в сторону служебной двери, и в этот момент агент у входа сделал шаг, чтобы меня перехватить.
— Стоять! — рявкнул он.
Я не остановился. Я побежал.
Толкнул дверь с табличкой «Только для персонала», влетел в коридор, по пути опрокинув стопку пустых ящиков из-под пива, и вывалился через чёрный ход в переулок. Сзади хлопнула входная дверь закусочной — кто-то из агентов выскочил наружу.
Воздух в переулке пах помойкой и прогорклым маслом. Я бежал, не оглядываясь, и лёгкие начали гореть уже через полквартала. Спасибо сидячей работе и полному отсутствию физической активности. В прошлой жизни я хотя бы в спортзал иногда ходил — в этой, видимо, прежний Генри считал спорт излишеством.
Сзади раздавались шаги. Тяжёлые, размеренные. Агент бежал быстрее меня.
И тогда это случилось.
То, что не получалось у меня в субботу с миссис Гринберг. То, что я безуспешно пытался сделать два дня. То, что казалось мне невозможным в трезвом состоянии и при полном контроле.
Я обернулся.
Агент был в десяти метрах позади. Он выставил руку вперёд, его рот открывался для следующего окрика. Наши глаза встретились.
И я ударил.
Не кулаком. Не голосом. Не физически. Я ударил туда, в эту пустоту, забитую белым шумом и обрывками кода. Я собрал весь свой страх, всю панику, всю энергию, которая кипела во мне последние четыре дня, и вложил в одну простую команду.
... Ты ничего не видел. Ты уходишь. Прямо сейчас. ...
Я не думал о том, как это работает. Я не думал о том, правильно ли формулирую. Это было инстинктивно. Как дышать. Как моргать. Как кричать, когда больно.
Агент замер.
Его рука безвольно упала. Лицо обмякло, как будто кто-то выключил свет внутри его черепной коробки. Из носа тонкой струйкой потекла кровь — тёмная, почти чёрная в тусклом свете переулка. Он развернулся и медленно, негнущейся походкой, пошёл обратно.
Я не стал ждать. Переулок вывел меня на бульвар Колорадо, я смешался с толпой прохожих и через минуту уже сидел в своём «Форде». Руки дрожали так, что я трижды промахнулся ключом мимо зажигания.
Двигатель завёлся с третьего раза.
Я вырулил с парковки и направился не домой — дома меня будут ждать уже через час, — а к шоссе. Мне нужно было место, где можно спрятаться. Место, где людей мало, а фонового шума много. Каньоны. Хиппи. Те, о ком я читал в местных газетах — «Дети Солнца», «коммуна в Топанге», все эти ребята, которые сидят на кислоте и слушают Битлз задом наперёд. Если верить слухам, их там целые поселения. И плевать они хотели на федералов.
Я выехал на шоссе и утопил педаль газа.
Где-то позади остался переулок с агентом, который сейчас приходил в себя и не понимал, почему у него идёт кровь из носа. Где-то позади осталась закусочная «У Фрэнка» с моим недоеденным сэндвичем. Где-то позади осталась моя старая жизнь — вернее, жизнь Генри Маллоя, клерка страховой компании, тихого винтика в большой машине.
А где-то впереди был Лос-Анджелес, Тихий океан и полная неизвестность.
Я включил радио. Поймал волну джаза.
Колтрейн играл «A Love Supreme» — длинную, завораживающую композицию, которая звучала как гимн чему-то непостижимому. Я прибавил громкость, чтобы заглушить шум в голове, и подумал, что теперь моя жизнь изменится навсегда.
Потом я подумал о другом. О том, как агент замер и пошёл обратно. О том, как кровь текла из его носа. О том, что я только что влез в чужую голову и приказал.
И это сработало.
В субботу я не смог внушить соседке желание выпить воды. В понедельник я внушил федеральному агенту, что ему нужно забыть о моём существовании. Разница, видимо, была в мотивации. Или в уровне адреналина. Или в том, что агент был ослаблен своей собственной глушилкой.
В любом случае, это пугало меня до чёртиков.
Но ещё больше меня пугало то, что где-то внутри — где-то глубоко, в той части души, которую я не хотел признавать, — мне это понравилось.
Я гнал эту мысль прочь всю дорогу до каньонов.
Получалось не очень.
Глава 3. В которой я узнаю, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а бесплатная любовь — в каньоне Топанга
До каньона Топанга я добрался уже затемно.
«Форд» пыхтел на серпантине, фары выхватывали из темноты корявые дубы и щиты с рекламой придорожных мотелей. Воздух стал суше, горячее, пахло шалфеем и пылью. Где-то внизу остался Лос-Анджелес — море огней, растёкшееся по побережью, как ртуть из разбитого градусника. А здесь, наверху, было темно, тихо и тревожно.
Я вел машину одной рукой, второй потирал висок. Голова всё ещё гудела после инцидента в закусочной. Тот ментальный удар по агенту дорого мне обошёлся — как будто я пробежал марафон, не вставая с дивана. Мышцы ныли, перед глазами иногда плыли цветные пятна, а чужие мысли стали доноситься как сквозь вату. Может, способность имеет ограничения. Может, я просто выдохся. В любом случае, повторять эксперимент в ближайшее время не хотелось.
Я искал коммуну «Детей Солнца» по обрывочным слухам. В офисе «Pacific Mutual» как-то болтали о них — Мортимер назвал их «сбродом наркоманов и дезертиров», миссис Армстронг добавила что-то про «позор нации», а Дороти, краснея, шепнула про «свободную любовь». Из всего этого следовало, что место это — дыра, но дыра укромная, где не задают лишних вопросов. То, что нужно человеку, которого разыскивает ФБР.
Ориентиром мне служил покосившийся указатель «Ранчо «Небеса»» — я свернул с шоссе на просёлочную дорогу, проехал ещё милю и упёрся в некое подобие ворот. Две автомобильные покрышки, подвешенные к столбам. На одной кто-то вывел белой краской: «Добро пожаловать, если у тебя добрые вибрации». На второй: «Посторонним — вон».
Я припарковался у ворот и вышел. Ночь пахла марихуаной. Серьёзно — такой густой, сладковатый дым, что можно было накуриться просто стоя на месте. Где-то в глубине каньона били барабаны бонго. Ритм был неровный, сбивчивый, как сердцебиение пьяного. Им подпевала гитара — тоже фальшиво, но с душой.
— Эй! — крикнул я в темноту. — Есть кто живой?
Барабаны смолкли. Гитара взяла прощальный аккорд и затихла. Из кустов на меня уставились три пары глаз.
— Ты коп? — спросил один из них. Голос молодой, но сиплый, как будто парень сорвал его, споря с кем-то.
— Нет, — сказал я.
— А похож на копа, — заметил второй. — Рубашка, галстук. И стрижка эта. Фу.
— Я не коп. Я... путешественник. Ищу место для ночлега.
Глаза переглянулись. Кусты зашевелились, и на дорогу выбрались трое. Две девушки и парень. На вид — лет по двадцать, не больше. Одежда — пёстрое тряпьё, бусы, фенечки, волосы до плеч. У парня на лбу была нарисована какая-то руна, у одной девушки щека разукрашена блёстками, вторая куталась в мексиканское пончо и смотрела на меня с откровенным подозрением.
— Путешественник, — протянула та, что с блёстками. — А зовут тебя как?
— Генри.
— Генри, — она попробовала имя на вкус и скривилась. — Скучное имя. Ты скучный, Генри?
— Очень, — честно ответил я.
Это их развеселило. Парень хохотнул, показав щербатые зубы. Девушка в пончо фыркнула.
— Ладно, скучный Генри, — сказала она. — У нас тут коммуна. Если хочешь остаться, нужно поделиться. У тебя есть деньги?
Я полез в карман, достал две двадцатки. Она взяла их, не считая, и сунула куда-то в складки пончо.
— И ещё, — добавила она. — У нас правило. Никаких галстуков. Галстуки — это петля, которую система надевает на твою душу. Понял?
Я снял галстук и бросил его в пыль. Девушка в пончо одобрительно кивнула.
— Теперь другое дело. Пошли.
───
Коммуна «Детей Солнца» оказалась не тем, что я ожидал.
В моём представлении, почерпнутом из книг и фильмов прошлой жизни, хиппи были эдакими добрыми чудаками — пацифисты, вегетарианцы, дети цветов. Реальность, как всегда, оказалась грязнее. Ранчо «Небеса» представляло собой с десяток раздолбанных трейлеров, несколько палаток и большой дощатый барак с самодельной крышей. Повсюду валялся мусор: пустые бутылки, консервные банки, окурки, какие-то тряпки. Пахло дымом, немытыми телами и всё той же марихуаной.
Народу было человек двадцать, и все они пребывали в разной степени невменяемости. Кто-то лежал в гамаке, глядя в небо остекленевшими глазами. Кто-то сидел у костра и что-то напевал себе под нос. Пара человек спорили о чём-то — судя по обрывкам мыслей, которые я ловил, о том, чья очередь мыть посуду (спойлер: посуду не мыл никто). В углу палатки двое занимались любовью, не обращая внимания на окружающих.
Свободная любовь, чтоб её.
— Вот твой угол, — девушка в пончо, которую, как выяснилось, звали Вельвет, указала на свободный матрас в бараке. — Туалет — за сараем, вода — из колонки, еда — когда приготовим. Если хочешь жрать, помогай готовить. Если хочешь курить — делись. Если хочешь любви — спрашивай разрешения. У нас коммуна, а не бордель. Понял?
Я кивнул. Она постояла ещё секунду, разглядывая меня с тем же подозрением, и ушла.
Я сел на матрас и огляделся. Барак освещался керосиновыми лампами. Стены были завешаны плакатами: Джими Хендрикс, «Битлз», какой-то индийский гуру с гирляндой из цветов на шее. В углу стоял старый проигрыватель, рядом — стопка пластинок. «The Doors», «Jefferson Airplane», «Grateful Dead». Музыкальное сопровождение моего падения на дно.
Ко мне подсел парень, которого я видел у ворот. Тот самый, со щербатыми зубами. Представился как Ривер.
— Ты откуда сбежал, Генри? — спросил он, ухмыляясь. — От жены? От армии? От долгов?
— От всего понемногу, — ответил я.
— Хороший ответ. А чё по башке? Ты странный. Я такие вещи чувствую.
Я насторожился. Неужели и здесь есть кто-то с особенностями? Но нет — Ривер просто был накурен. Его мысли текли медленно, лениво, пересыпанные обрывками образов: огонь, бусы, женская грудь, снова огонь.
— Просто устал, — сказал я. — Долгая дорога.
— Понимаю. — Ривер хлопнул меня по плечу и протянул самокрутку. — Дерни. Помогает расслабиться.
Я взял самокрутку. Покрутил в пальцах. В прошлой жизни я не курил траву. Но в прошлой жизни за мной не гонялись федеральные агенты с глушилками в зубах. Я затянулся.
Дым был горьким и обжигал горло. Я закашлялся, Ривер засмеялся, а мир вокруг слегка поплыл. Не так, как в закусочной, — без паники, без шума. Просто краски стали ярче, звуки — глубже, и чужие мысли, которые я из последних сил держал за барьером, немного отступили. Как будто трава смазывала края моей способности, делала её менее острой, но что-то все равно не давало покоя.
— Хорошая штука, — признал я.
— А то. — Ривер снова затянулся и выпустил дым в потолок. — Добро пожаловать в «Небеса», скучный Генри.
───
Следующие два дня я провёл как в тумане.
Я помогал на кухне — чистил картошку, мыл посуду, резал хлеб. Еды было мало, готовили все в складчину: кто-то приносил овощи с соседней фермы (украденные, как я подозревал), кто-то — консервы из города. Один раз приехал парень на мотоцикле, привёз мешок риса и ящик дешёвого пива. Его встречали как героя.
Люди здесь были странные. Не плохие — именно странные, с изломом. Многие сбежали от призыва, и это я понимал — Вьетнам, судя по новостям, разгорался не на шутку, и желающих отправиться в джунгли было немного. Другие сбежали от семей, от работы, от «системы», как они её называли. Третьи просто ничего не хотели от жизни, кроме травы и музыки.
Но была в них какая-то тёмная сторона. То, что сначала казалось свободой, при ближайшем рассмотрении оказывалось обычной анархией, в которой слабых просто затаптывали. Я видел, как один парень отобрал у другого спальный мешок, и никто не вмешался. Видел, как девушка плакала в углу, а ей говорили: «Это просто бэд-трип, расслабься». Свобода здесь была только для тех, кто умел брать своё.
Вельвет, которая взяла мои деньги, оказалась кем-то вроде неформального лидера — не потому что её выбрали, а потому что она была самой громкой и агрессивной. Ривер был её тенью, поддакивал и хихикал. Ещё был долговязый парень по имени Сэм, который называл себя шаманом и постоянно сидел у костра, бормоча что-то под нос.
В первый вечер я не обратил на него внимания. Во второй — прислушался.
— ...псы в шляпах идут по следу, но след обрывается у воды, — говорил Сэм, раскачиваясь взад-вперёд. Глаза у него были закрыты, лицо блестело от пота. — Человек без лица видит сны, которые ещё не приснились. Железные птицы падают с неба. Красный шёпот ползёт через океан. А тот, кто слышит, должен молчать, иначе его найдут.
Я замер с кастрюлей в руках.
— Что? — переспросил я.
Сэм открыл глаза и посмотрел на меня. Взгляд был мутный, расфокусированный, но в нём мелькнуло что-то осмысленное.
— Ты, — сказал он. — Ты уже слышишь. Но ещё не знаешь, что с этим делать.
— Что я слышу? — спросил я осторожно.
— Голоса. Шум. Чужое нутро, — он постучал себя по виску грязным пальцем. — Это дар. Или проклятие. Смотря кто найдёт первым.
Я отставил кастрюлю и подошёл ближе.
— Кто меня найдёт?
— Те, кто уже ищет, — Сэм ухмыльнулся. — Люди в серых шляпах. И не только они. Есть другие. Красные. И те, кто вообще не отсюда.
— Откуда «не отсюда»?
— Со звёзд, — просто сказал Сэм и отвернулся к костру.
Я постоял ещё минуту, ожидая продолжения, но он снова начал раскачиваться и бормотать бессвязное. Что-то про «тарелки в пустыне», про «маленьких серых людей с большими глазами», про «обломки, которые стреляют молниями». Остальные у костра не обращали на него внимания — привыкли, видимо.
Я вернулся к кастрюле, но слова Сэма засели у меня в голове.
Красный шёпот ползёт через океан.
Я вспомнил газеты. Советские психотронные антенны. Дуга, Чернобыль-2? Или как там они это называют в этом мире? Может, Сэм просто бредит. Может, он нахватался обрывков слухов и мешает их с кислотными галлюцинациями. Но почему-то его слова звучали так, будто он знал больше, чем говорил.
На следующий день я попытался расспросить его ещё раз.
Он сидел у ручья, свесив босые ноги в воду. Был полдень, солнце пекло так, что воздух дрожал над камнями. Сэм, казалось, не замечал жары.
— Сэм, — сказал я, садясь рядом. — Что ты вчера говорил про красный шёпот?
Он скосил на меня глаз. Сегодня он был трезвее — или просто ещё не успел принять свою дозу.
— А ты любопытный. Как сорока. Сороки воруют блестящее и попадают в беду.
— Просто интересно.
— Интересно ему, — передразнил Сэм. — Ну слушай. Есть место. Далеко. За большой водой. Там стоит башня, которая не просто ловит сигналы. Она их посылает. В головы. Всем. Но башня большая, а мир — ещё больше. Поэтому она не достаёт дальше, чем на двести миль. Понимаешь? Если ты внутри — ты раб. Если снаружи — свободен.
— Откуда ты знаешь? — спросил я.
— Сны, — он пожал плечами. — Мне снятся сны, которые ещё не случились. Иногда. Не всегда. Это как радио — то ловит, то нет.
Я вспомнил субботние эксперименты. Мой приёмник. Мой шум в голове. Интересная параллель.
— А что насчёт «тех, кто со звёзд»?
Сэм оживился. В его глазах зажёгся нездоровый блеск.
— А! Они уже здесь. Давно. Прилетели на круглых птицах и прячутся. Их мало. Может, пятьдесят. Может, сто. Они серые, мелкие, с головами как дыни. Не говорят по-нашему. Не хотят говорить. Но их можно подбить.
— Подбить?
— Военные сбивают. Иногда. У них в пустыне есть база, там лежат обломки. Железо, которое само светится. Можно сделать оружие. Я видел во сне: человек держит палку, а из палки вылетает молния. Как у Зевса.
Я молчал, переваривая услышанное.
В моём мире, в 2025-м, были тысячи форумов, где обсуждали НЛО, Зону 51, крушения в Розуэлле. Это была классическая конспирология. Крайне популярная и столь же неподтверждённая. Здесь, в этом безумном 1967-м, возможно, всё было иначе. Но пока я не увижу тарелку своими глазами — или хотя бы обломок, который стреляет молниями, — я оставлю эту историю в папке «непроверенное».
— А ещё, — Сэм понизил голос, — есть женщина. Рыжая. Она придёт за тобой. Но не сейчас. Сначала ты попадёшь в беду, она тебя выручит, и будет спать в твоей постели.
Я чуть не поперхнулся.
— В моей постели?
— Ну, или ты в её, — он снова пожал плечами. — Сны — штука неточная.
— А ещё что-нибудь полезное скажешь?
— Шапочка из фольги, — сказал Сэм и захихикал.
— Что?
— Шапочка из фольги. Она помогает — блокирует сигнал. Не весь, но немного. Мы тут все ходим в таких, когда сильно шумит в голове. — Он постучал себя по макушке, и я заметил, что у него под волосами действительно что-то блестит. — Особенно когда полнолуние. Или когда русские свои эксперименты проводят.
Я уставился на него. Шапочка из фольги. В моём мире это был мем. Символ клинического идиотизма. Здесь это — средство защиты, реально работающее.