Песнь о том, чего не было

— Морвейн, кровь наша, приветствуем тебя! Наконец-то ты дома!

«Божечки-кошечки! Серьезно? В смысле «приветствуем»? В смысле «наконец-то»? У Эдериона что, с памятью беда?» — вот что-то в таком духе крутилось у меня в голове. Не на языке, к счастью.

— Эдерион, кровь моя, рада нашей встрече. Братья и сестры, кровь моя, приветствую вас всех.

Кто бы знал, каких усилий мне стоило безмятежное лицо и церемонные речи. Не только из-за отравляющих оков, но и из-за ярости, которая бушевала под ледяной коркой железного яда. Эдер же смотрел на меня с выражением бесконечного принятия и прощения. Актер погорелого театра, чтоб его! Получив ответное приветствие Сотворенных, он благосклонно кивнул и продолжил свое цирковое представление.

— Благословен тот день, когда ты решила отринуть свою гордыню и вернуться, чтобы исполнить свой долг Защитника ши-о-даннар. Авалаш ликует от твоего прибытия!

Он взмахнул руками, показывая, что все присутствующие разделяют его чувство. Самое мерзкое — это искренность, с которой он говорил и выражения лиц присутствующих. Если бы они издевались — ок, это приемлемо, глумление над изгоем — вещь не очень достойная, но очень понятная. Но это… Они как будто не замечали абсурдного расхождения их слов радости и надетой на меня металлической смирительной рубашки. Простите, но здесь сдерживаться стало попросту невозможно. Даннари, конечно, мог измениться за тысячелетие-другое, но не настолько, чтобы язык превратился в не пойми что.

— Интересные нынче у ши способы говорить «привет» Защитникам, братец. Я бы предпочла нечто менее авангардное, объятия, например, холодное железо, на мой взгляд, слишком «тепло».

— Морвейн, — Эдер улыбнулся добрейшей и ласковейшей улыбкой, на которую способен человек, вышедший из младенчества, и картинно хохотнул. — Для объятий еще найдется время. После того, как ты примешь благородную миссию всех Защитников — победу над скверной ру-амар.

У меня отвисла челюсть.

— Так… как бы уже… Примерно столетий тридцать назад, не припоминаешь? Или сколько там… то есть, здесь прошло?

— Довольно много, Морвейн. Довольно много. Этого времени было достаточно, чтобы ру-амар подняли голову и начали отравлять Авалаш своим присутствием. Мы уже теряем побережье: Илиари чувствует, как земля уходит под воду, Фанель видит изменение Предела. Только небу известно, когда мы вновь столкнемся с порождениями ру-амар напрямую. Настало время тебе вновь встать на защиту Авалаш-этиру и ши-о-даннар!

На секунду мой гнев выжег ледяной яд и к разуму вернулась кристальнейшая ясность. Я хихикнула, решив оставить приличия где-нибудь, где они более уместны.

— А с хрена ли?!

Особенности даннари сделали перевод этого предложения невозможным, поэтому пришлось воспользоваться тем, что люди называют телепатией. Из-за воздействия железа мне хватило сил только на Хранителей, но главное — я передала свое отношение максимально четко.

— Это. Твой. Долг.

Ответ Эдера был пощечиной. Еще и потому, что он являлся тем, кто отстранил меня не только от политики Авалаша, но и от исполнения моего долга перед Праматерью и ши-о-даннар.

— А что, других «должников» не нашлось? Где Эйрис? Таласса? Сайлен? Ульфар? Не помню, чтобы я работала соло.

— Ты отказываешься от исполнения долга? — проигнорировал вопрос Эдерион.

— А ты отказываешься отвечать на вопросы о других Защитниках?

— Твой выбор огорчает нас всех, Морвейн. Ты заставляешь нас идти на крайние меры.

Я клянусь, Эдер ждал такого исхода. Знал, что меня выведет из себя неопределенность и разговоры о «долге». Он прекрасно понимал, что я по-хорошему в его игры играть не буду, и, видимо, в тот момент думал, что в его руках есть идеальный инструмент, который обеспечит мое повиновение. Да, гийяссу-ренай, конечно, никто не отменял, но навязанная клятва — редкое неудовольствие и для обеих сторон, и принимающей, и налагающей. Другое дело — через шантаж навязать мне изъявление и остаться без дурных последствий. Нетушки, это так не работает.

Я стояла, ехидно осклабившись и представляя лицо Эдера, когда весь гийяссу-ренай пойдет коту под хвост. А тот уже отдал безмолвный приказ, и круг Служителей расступился, давая дорогу небольшой процессии. Не знаю, честно говоря, чего я ожидала, но, признаться, произошедшее знатно выбило меня из колеи. К сожалению для Совета, вообще не в том ключе, в котором они рассчитывали.

Мне кажется, что я в жизни так не смеялась. Грис в качестве рычага давления на меня! Божечки-кошечки, да из трухлявой ветки рычаг лучше! Ожидания Эдера вряд ли оправдались: они могли просто выдернуть из толпы случайного Служителя, имени которого я даже не знаю, и то мотивации смиренно сдаться было бы больше.

У меня закололо в боку, воздух в легких просто кончился. Последние смешки напоминали хрип удушья, а по пылающему лицу текли слезы. Черт, я клянусь: это лучшая шутка за все тысячелетия жизни Эдериона. Смешнее он вряд ли придумает. Я ухмыльнулась.

— Мимо, Эдер. Можешь отправить это убожество туда, откуда взял.

— Значит по-хорошему не выйдет, сестра? — тон Эдериона звучал почти сочувствующе. Ага, себе посочувствуй, скотина.

— Выйдет, если сейчас же снимешь с меня обвес и отправишь восвояси.

— Морвейн, прекрати, — вклинилась молчавшая до сих пор Ливанве. — Ты же знаешь, что вероятность не на твоей стороне. Поражение неминуемо.

— Тогда договорись со случаем, чтобы и поражение ру-амар было неминуемо, или еще лучше, нашлите на них неудачу, пусть слезая с горшка, дружно шеи посворачивают!

Да, прозвучало резко. Тем более, что у нас с Лив хорошие отношения. Ну, были во всяком случае.

— Следи за языком, Морвейн! — вклинился Фарис. — Твое отступничество — тяжкий грех, на который мы готовы…

— Пасть закрой, Фарис! — рявкнула я Дуболому. — Хранители? Что вы сохранили, а? Что такого вы сделали, что вас покинули все Защитники? Ну-ка, расскажи ты, раз Эдер у нас онемел.

— Не твое дело, дрянь! Твое дело — ру-амар.

Это превращалось в балаган.

— Да ладно?! Что еще не мое дело? Может быть идти одной туда, куда подразумевалось идти впятером, а? Я, конечно, девочка способная, но свои пределы знаю и на самоубийство не подписываюсь!

Здесь я безбожно лукавила. Во-первых, я действительно не знала своих пределов, лишнего мира для разрушения, так-то, не было. Во-вторых, сейчас я бы, скорее всего, справилась с ру-амар. Годы на Земле, где сил у меня почти не было, научили виртуозно пользоваться даже их крохами и выжимать весь потенциал до капли. А на землях Авалаша я просто Супергерл под желтым солнцем: все характеристики взвинчены до абсолютного максимума. Если бы на меня не нацепили бусы из «криптонита», даже сейчас никаких проблем бы не возникло.

— Довольно! — снова подал голос Эдерион. — Морвейн, сейчас я даю тебе последнюю возможность принять свою миссию и свои клятвы. Ты принимаешь свой долг Защитника оберегать Авалаш и ши-о-даннар, быть силой, разящей врагов наших и щитом, укрывающим нас от бед?

— Мечтай, — процедила я сквозь зубы.

И тут началось.

Грис уже описал свои ощущения и видение «извне», думаю, что не стоит повторяться. Гийяссу-ренай с навязанной волей — увлекательный аттракцион для любителей острых ощущений. Причем, чем клятвенник сильнее, тем ощущения хуже. Представьте, что каждая клеточка вашего тела резонирует с окружающим миром и будто старается перестать быть частью вашего тела, по венам внезапно начинает течь лава, а каждая мысль ранит больнее ядовитого клинка. Непередаваемые ощущения, которые можно смело умножить на десять. А со стороны-то выглядит вообще-то даже красиво, эдакое файер-шоу класса люкс «Ведьма на костре». Сердце грело только то, что всему Совету приходилось так же хреново. И еще то, что я была уверена — у них ничего не выйдет. Я сильна. Я божественно сильна. Мое могущество больше, чем у любого Хранителя.

Один на один они мне не соперники, думаю, что Совет это прекрасно осознавал, а потому решили брать ядом и количеством. И это не работало… к сожалению, только некоторое время. Сначала моя защита казалась неуязвимой, мне кажется, что прошла целая вечность, но в один момент броня начала давать трещину. Очень медленно, по чуть-чуть, но она поддавалась. Помню, что кричала, кричала, как никогда в своей жизни и не только от боли. Осколки моей самоуверенности оставляли кровавые раны, которые тут же воспалялись и начинали гнить. Боль можно терпеть, унижение — нет. Я отдала приказ «ни шагу назад», превратила всю свою злость, обиду и жажду вернуться на Землю в щит. Я вложила всю себя. Но для победы этого оказалось недостаточно.

***

Не обрати силу свою против детей Авалаш-этиру.

Исполни долг свой: уничтожь величайшую угрозу для детей Авалаш-этиру.

Не покидай Авалаш-этиру, покуда долг твой не исполнен.

Это мои гийяссу.

Прядь седьмая. Ноктюрн холода и жара

— Вот такая вот жопа, милый. Можешь расслабиться и устраиваться поудобней. Ты здесь надолго.

Мор картинно выдохнула, показав, что далее диалог она продолжать не намерена, подошла к изящному белому столику, сервированному для весьма плотного перекуса, налила себе в бокал какой-то прозрачной голубоватой жидкости и тут же поставила его, недовольно цокнув языком. Грис же сидел, как пыльным мешком прибитый.

— Я ни хрена не понял… Это шутка, что ли?

До сих пор вам могло казаться, что Морвейн вспыльчивая, эмоциональная и не может держать себя в руках, когда что-то идет не так, как она хочет. И знаете, вы ошиблись. Там, где взрывалась она, любой самый сдержанный человек тоже, скорее всего, просто полыхал бы. А теперь представьте, что вы битый час пытаетесь что-то объяснить человеку, который вам неприятен. Сдерживаете свои порывы назвать его кретином и терпеливо разжевываете ответы на все его вопросы. А он выдает вам такое. Ваша реакция? А Мор всего лишь молча вызвала порыв ветра такой силы, что он опрокинул Гриса на ложе. А могла бы, между прочим, сделать импровизированный электрический стул.

— Достаточно или еще вопросы будут?

Грис все еще не принимал реальность, что печально. Казалось бы, времени у него на это было предостаточно, а уж поводов понять, что «мы не в Канзасе» и того больше.

— Да, есть один. Что мы будем делать?

— Не знаю, для начала можем выпить? Очень в твоем стиле, как мне кажется.

Грис снес этот словесный укол.

— Я вообще-то серьезно.

В его голосе не было обиды, раздражения или чего-то подобного, действительно, одна сплошная «серьезность».

— Так и я тоже, — кивнула Мор в сторону графина. — Расширишь свою алкогольную карту местным винишком. Немногие могут этим похвастаться.

Она схватила бокал и одним глотком его опустошила. А в следующую секунду рухнула на холодный пол, схватившись за горло. Рисунок на полу лихорадочно заметался.

— Помощь. Кричи.

Эти слова он не услышал, а ощутил. И понял, что сейчас может случиться непоправимое.

Грис вскочил и заорал как никогда в жизни. Сначала это были слова, но вскоре их сменил оглушающий отчаянный рев. И он сработал, буквально мгновенно в комнату ввалилось трое служителей. Они увидели его, потом лежащую на полу Морвейн. Один мужчина сразу кинулся к ней, а второй, утробно зарычав, опрокинул Гриса и впечатал его лицом в пол, лишив последнего возможности видеть, что происходит в комнате. К счастью, у Гриса оставалась возможность говорить и, что более важно — думать.

— Вино! Это вино!

Разумеется, они не знали его языка, зато видели его мысли.

Державший его страж, слегка ослабил хватку и одновременно крикнул что-то на своем распевном языке другому. Грис услышал шаги и последовавший за ними возглас. Интонация не оставляла сомнений — служитель выругался. Дела были плохи.

В следующее мгновение Грис почувствовал сразу две вещи: как паника подкатила к горлу и как тяжесть чужого тела перестала давить ему на спину.

— Яд. Помоги. Нужна кровь.

Возможно, Грис бы успел подумать, возможно, даже оказать какое-то сопротивление, но служитель действовал молниеносно: рывком поднял мужчину с пола, несомненно оставив на плече приличный синяк, и толкнул его к все еще распростертой на полу Морвейн.

— На колени.

Спрашивается, стоило ли вообще поднимать его с пола? Можно было бы просто пнуть в нужную сторону. Потом и сам дополз бы как-нибудь. Простите, опять вспоминаю эту ситуацию и начинаю злиться. А когда я злюсь, я — язвлю, что поделаешь…

Грис опустился на колени прямо у головы Мор и нервно сглотнул, взглянув на ее бледное лицо, искаженное страданием. На лбу сверкали хрустальные бисеринки пота, почти прозрачную кожу покрывали мурашки, а сбившееся дыхание и давалось ей с видимым трудом.

— Руку.

Грис снова почувствовал касание разума служителя и покорно протянул ему ладонь. Мгновение и на коже проступили капли крови из непонятно откуда взявшегося пореза. Грис испугался, попытался было отдернуть руку, но служитель крепко схватил его за запястье и приложил окровавленную ладонь к губам Морвейн.

— Горячее железо выжжет холодное.

Это была самая длинная мысль, которую до сих пор передавали Грису. В этот момент он почувствовал, как ментальное касание стало более долгим, будто бы углубилось и приобрело большую интимность.

Время тянулось медленно, а кровь все текла. Часть ее, как и предполагалось, попадала в рот Морвейн, часть испачкала ее лицо и волосы, несколько капель расцвели алыми цветами на лифе платья. Воздух наполнялся металлическим запахом, от которого Гриса замутило, но руки от ее лица он не отнимал, внимательно наблюдая и стараясь уловить хоть какие-то изменения состояния. Первым начало выравниваться дыхание. Настолько постепенно, что казалось будто ничего на самом деле не происходит, однако в какой-то момент Грис заметил, что грудь Морвейн вздымается все более спокойно и равномерно. После этого начала уходить бледность. Теперь ее кожа снова стала просто светлой без мертвенной синеватой тени. Вместе с бледностью отступили мурашки и только тогда Грис понял, что обморок сменился целебным сном.

— Спасибо.

Это была первая благодарность, полученная Грисом от ши-о-даннар. И первое теплое слово на Авалаше.

Прядь восьмая. Интермеццо фальшивой заботы

Категорически не хочется этого делать, но я сделаю. И признаю свою неправоту и принесу извинения. Но прежде всего возблагодарю небеса за светлую мысль притащить Гриса в мои покои. Так вот: благодарю и прошу прощение, что считала (и называла) Гриса бесполезным мусором. По сути, он дважды спас мою жизнь в тот день. Первый — когда вызвал служителей. Второй — когда дал «противоядие» от холодного железа. Не будь его рядом, этот день вполне мог оказаться моим последним.

Я плохо помню события после того злополучного бокала. Знаете, а ведь это была какая-то невообразимая «удача»: как правило, я вино залпом не пью. Что самое жуткое отравитель, вероятно, знал о моих предпочтениях, так как не поскупился и на хорошее вино, и на слоновью дозу холодного железа. Как я не заметила его, учитывая, как меня крыло от «наружного» применения? Не представляю. Говорят, что гнев — плохой советчик, видимо, охранник он тоже так себе. Не вижу иных причин, почему все произошло именно так.

Очнулась я в самых лучших традициях мелодрамы: в постели, переодетая и с задремавшим Грисом у изголовья кровати. Цветочков с апельсинами только не хватает. Была, правда, маленькая деталь, выбивавшаяся из идиллии.

— Добить меня пришел?

Эдерион попытался ответить мысленно, но я отказалась пускать его в свою голову. Он не упорствовал.

— Нет, пришел посмотреть, как ты, и поговорить.

— И сколько ушей еще нас слушает?

— Только этот твой, — Эдер кивнул в сторону посапывающего Гриса. — То есть, считай, что нисколько.

Я картинно вздохнула, демонстрируя насколько тяжело мне дается принятие этого решения.

— Ладно, смотри, говори… Короче, делай, что хочешь!

— Мор, как ты себя чувствуешь?

Возможно, мне показалось, но в голосе Эдера звучали нотки искреннего беспокойства. А, впрочем, с этим все понятно. Если винишко — не его рук дело, то значит кто-то покусился на его «сторожевую суку» и чуть не разрушил планы «хозяина».

— Сносно, но не твоими молитвами… И обращайся ко мне, как положено, мы не в тех отношениях, чтобы фамильярничать.

Эдерион улыбнулся самой грустной улыбкой из своего арсенала фальшивок.

— Зачем ты так, Мор? Я же тебе не враг.

Клянусь, если бы Эдер знал, что такое инсульт, а меня можно было бы до него довести, то именно это он и пытался сделать. Я от такой наглости чуть собственным языком не подавилась от возмущения.

— А кто, Всеведущий? Проясните ваш статус, а то я уже потерялась в догадках.

Я могу быть невыносимой язвой, когда злюсь. Могу и с удовольствием это делаю. Эдерион как-то неуверенно дернул плечами в ответ на мой выпад. А я почуяла кровь…

— Ну же, Эдер! Давай-ка подумаем и вместе это выясним. Обычно отношения зиждутся на чувствах и их проявлениях. Какие же чувства надо испытывать, чтобы устроить мне публичную пытку железом, навесить три гийяссу, а потом прийти проведать после отравления, которое я по всем прикидкам не могла пережить?

— Морвейн, ты не понимаешь, так было нужно!

А надрыва! Надрыва-то сколько! И все это шепотом, представляете? Я не сдержалась и хмыкнула.

— Ты говоришь один в один, как какой-нибудь злодей-манипулятор из третьесортной драмы. Если «так было нужно», то изволь объяснить кому и зачем. Иначе я не со…

— Эхрыыыы… — прервал меня на полуслове громкий всхрап Гриса. Видимо, это был знак, поэтому продолжать мысль я не стала, ожидая объяснений от Эдера. Но их не последовало. Что же, это красноречивее любых слов. Не знаю, как долго длилось наше молчание, но раз кому-то все равно пришлось бы его нарушить, я решила сделать это сама.

— Уходи.

Голос звучал максимально безэмоционально, во всяком случае, я очень надеялась, что звучит он именно так. Эдерион кивнул, а потом молчаливо и смиренно покинул мои покои, через бесшумно открывшийся в стене проход. Скатертью дорожка.

Грис продолжал мирно спать, тихо посапывая и периодически всхрапывая. Я обратила внимание на тоненькую ниточку слюны, тянувшуюся от уголка рта почти до подбородка. Мерзость. Непонятно от чего, но вдруг стало очень тоскливо. И жалко себя. Нет, это еще не было отчаянием, но движение явно шло в данном направлении. Я оглядела свои стерильно прекрасные покои, лишенные беспорядка, пыли и хоть каких-нибудь вещей, обозначавших, что они мои. Пусто. Блекло. Чуждо. Одиноко. И, тем не менее, этому месту придется стать мне домом. Не хочу. Я снова перевела взгляд на Гриса.

— Наверное, придется доверять тебе, раз никому больше нельзя, — слова, предназначенные не ему, а мне. В них не было утешения. Просто констатация факта: Грис единственный, кто пока точно не желал моей смерти.

Я мысленно приказала светящимся сферам погаснуть, устроилась поудобнее на кровати, укрылась с головой покрывалом, всем своим видом показывая, что намереваюсь возобновить прерванный сон.

И горько беззвучно зарыдала. Впервые я не видела никакого выхода.

Прядь девятая. Интерлюдия пустых разговоров

И снова очередное пробуждение… Может хватит уже, а? Каждый раз одно и то же: turn on\turn off. Пооригинальнее повествовательных решений не найдется? Эх, ладно…

Мор восстанавливалась медленно. Прошло уже несколько дней, но последствия отравления все еще сказывались слабостью, головокружением и какой-то неутолимой жаждой. При этом тело почти полностью отторгало пищу, и Мор рисковала стать первой ши-о-даннар, когда-либо умершей от истощения. Печальный и бесславный конец для могущественной Сотворенной.

Грис все время оставался рядом. Кстати, когда он снова попытался нагадить в одном из углов, Мор рассмеялась и объяснила, как вызывать и закрывать проходы в другие помещения. А всего-то и нужно было поговорить со стеною повежливее. Как оказалось, архитектура Авалаша имеет определенную слабость перед грубой лестью и чопорными просьбами. Это Грис выяснил опытным путем, поговорив буквально с каждым предметом в покоях Сотворенной. Были и другие открытия, которые очень радовали человека, привыкшего к благам цивилизации. Как оказалось, фраза «обо всем можно договориться» в Авалаше становилась буквальнее некуда. Он договаривался с ванной о нужной температуре воды, постель по его просьбе становилась мягче или жестче, а любой предмет менял цвет и узор, необходимо было только: а) быть вежливым, б) четко представлять желаемое с) убедить вещь в том, что так той будет лучше. В какой-то момент Морвейн даже подумала, что уж слишком хорошо Грис освоился в новой обстановке. Повод, признаться, имелся весьма забавный: он превратил одну из стен в панно из мемов. С котиками. В рамках невозможного пафоса всего окружающего, кот делающий «хоба» смотрелся особенно комично. На самом деле, его интерес к миру и нетривиальный подход к его возможностям очаровывал Мор. Никогда в трезвом уме она бы в этом не призналась, но именно так оно и было. Еще одним поводом повеселиться стал вопрос гигиены, который Грис попытался поднять максимально деликатно, насколько это в принципе мог сделать идиот вроде него. Он долго мялся, краснел, бледнел и наконец выдал нечто, заставившее Мор опять хохотать во весь голос.

— А как ты… ну, это… понимаешь… по-маленькому там…

Можно было бы и оскорбиться, но нелепость ситуации и его смущение и кредит в виде дважды спасенной жизни смягчили отношение Морвейн, приземлив его на уровень «базовое снисхождение к недостойным». Так и просится «убогим», но она действительно сильно размякла.

— Могу не ходить. И по-большому тоже. И вообще шутка про то, что девушки «какают бабочками» пошла в народ из-за ши, — с абсолютно серьезным выражением лица выдала Мор.

Грис округлил глаза.

— Но как же… Я думал…

Сформировать мысль он не успел, потому что Морвейн взорвалась искренним веселым смехом. Ну, не дурак ли? Как можно поверить в подобную чушь?!

— Издеваешься?

Грис выглядел почти обиженным, поэтому Мор решила сгладить угол.

— Нет, просто шучу — предмет разговора располагает. А если серьезно, то я существо несколько иного порядка, не в том смысле, что туалетные дела мне чужды. Просто у меня особые отношения с энергией и материей: можно найти компромисс и разложить «всякое» на «плесень и липовый мед» или вообще слепить из него нечто приятное с помощью ядерного синтеза и других физических фокусов. Хочешь, могу создать алмаз буквально из дерьма? Сделать «золотой дождь» более буквальным, немного посложнее, но тоже возможно.

— Фу, это же отвратительно!

— Между прочим, это не я подняла туалетную тему. Какие теперь претензии? Хотел знать? Теперь живи с этим.

И она снова хихикнула.

Эти дни походили на их прошлое: беззлобные шутки, легкие словесные пикировки, искренняя, проявляющаяся в мелочах, забота и очень много времени только вдвоем. Да, шутки про дерьмо тогда тоже были в ходу.

И все шло бы даже неплохо, если не брать в расчет частого гостя, который являлся незваным чуть ли не каждый божий день. Сначала он был для Гриса «одним из тех чуваков, на кого Мор орала на гийяссу-ренай», потом оказался Эдерионом Всеведущим, а со временем приобрел прозвище, которым мы не будем марать бумагу. Просто знайте, что оно было не очень приятным.

Эдерион действительно приходил очень часто, и в часы его визита Грис стабильно изображал мебель. Потому что Хранитель не собирался смущать свой разум чем-то столь незначительным и игнорировал человека со всем возможным высокомерием превосходящего существа. В целом, Гриса это не задевало, бесило другое: они с Мор всегда разговаривали друг с другом на даннари. С одной стороны, логично, вряд ли Эдерион владел еще какими-то языками, в этом-то и надобность отсутствовала, а с другой… Ну, был же способ включить его в беседу, однако ни Хранитель, ни, что гораздо более обидно, Морвейн не удосужились им воспользоваться. Более того, она каждый раз небрежно отмахивалась, отказываясь посвящать Гриса в «эту ерунду». А ему оставалось только негодовать где-то глубоко в душе и согласно кивать снаружи.