Песнь о том, чего не было

— Благословен тот день, когда ты решила отринуть свою гордыню и вернуться, чтобы исполнить свой долг Защитника ши-о-даннар. Авалаш ликует от твоего прибытия!

Он взмахнул руками, показывая, что все присутствующие разделяют его чувство. Самое мерзкое — это искренность, с которой он говорил и выражения лиц присутствующих. Если бы они издевались — ок, это приемлемо, глумление над изгоем — вещь не очень достойная, но очень понятная. Но это Они как будто не замечали абсурдного расхождения их слов радости и надетой на меня металлической смирительной рубашки. Простите, но здесь сдерживаться стало попросту невозможно. Даннари, конечно, мог измениться за тысячелетие-другое, но не настолько, чтобы язык превратился в не пойми что.

— Интересные нынче у ши способы говорить «привет» Защитникам, братец. Я бы предпочла нечто менее авангардное, объятия, например, холодное железо, на мой взгляд, слишком «тепло».

— Морвейн, — Эдер улыбнулся добрейшей и ласковейшей улыбкой, на которую способен человек, вышедший из младенчества, и картинно хохотнул. — Для объятий еще найдется время. После того, как ты примешь благородную миссию всех Защитников — победу над скверной ру-амар.

У меня отвисла челюсть.

— Так как бы уже Примерно столетий тридцать назад, не припоминаешь? Или сколько там то есть, здесь прошло?

— Довольно много, Морвейн. Довольно много. Этого времени было достаточно, чтобы ру-амар подняли голову и начали отравлять Авалаш своим присутствием. Мы уже теряем побережье: Илиари чувствует, как земля уходит под воду, Фанель видит изменение Предела. Только небу известно, когда мы вновь столкнемся с порождениями ру-амар напрямую. Настало время тебе вновь встать на защиту Авалаш-этиру и ши-о-даннар!

На секунду мой гнев выжег ледяной яд и к разуму вернулась кристальнейшая ясность. Я хихикнула, решив оставить приличия где-нибудь, где они более уместны.

— А с хрена ли?!

Особенности даннари сделали перевод этого предложения невозможным, поэтому пришлось воспользоваться тем, что люди называют телепатией. Из-за воздействия железа мне хватило сил только на Хранителей, но главное — я передала свое отношение максимально четко.

— Это. Твой. Долг.

Ответ Эдера был пощечиной. Еще и потому, что он являлся тем, кто отстранил меня не только от политики Авалаша, но и от исполнения моего долга перед Праматерью и ши-о-даннар.

— А что, других «должников» не нашлось? Где Эйрис? Таласса? Сайлен? Ульфар? Не помню, чтобы я работала соло.

— Ты отказываешься от исполнения долга? — проигнорировал вопрос Эдерион.

— А ты отказываешься отвечать на вопросы о других Защитниках?

— Твой выбор огорчает нас всех, Морвейн. Ты заставляешь нас идти на крайние меры.

Я клянусь, Эдер ждал такого исхода. Знал, что меня выведет из себя неопределенность и разговоры о «долге». Он прекрасно понимал, что я по-хорошему в его игры играть не буду, и, видимо, в тот момент думал, что в его руках есть идеальный инструмент, который обеспечит мое повиновение. Да, гийяссу-ренай, конечно, никто не отменял, но навязанная клятва — редкое неудовольствие и для обеих сторон, и принимающей, и налагающей. Другое дело — через шантаж навязать мне изъявление и остаться без дурных последствий. Нетушки, это так не работает.

Я стояла, ехидно осклабившись и представляя лицо Эдера, когда весь гийяссу-ренай пойдет коту под хвост. А тот уже отдал безмолвный приказ, и круг Служителей расступился, давая дорогу небольшой процессии. Не знаю, честно говоря, чего я ожидала, но, признаться, произошедшее знатно выбило меня из колеи. К сожалению для Совета, вообще не в том ключе, в котором они рассчитывали.

Мне кажется, что я в жизни так не смеялась. Грис в качестве рычага давления на меня! Божечки-кошечки, да из трухлявой ветки рычаг лучше! Ожидания Эдера вряд ли оправдались: они могли просто выдернуть из толпы случайного Служителя, имени которого я даже не знаю, и то мотивации смиренно сдаться было бы больше.

У меня закололо в боку, воздух в легких просто кончился. Последние смешки напоминали хрип удушья, а по пылающему лицу текли слезы. Черт, я клянусь: это лучшая шутка за все тысячелетия жизни Эдериона. Смешнее он вряд ли придумает. Я ухмыльнулась.

— Мимо, Эдер. Можешь отправить это убожество туда, откуда взял.

— Значит по-хорошему не выйдет, сестра? — тон Эдериона звучал почти сочувствующе. Ага, себе посочувствуй, скотина.

— Выйдет, если сейчас же снимешь с меня обвес и отправишь восвояси.

— Морвейн, прекрати, — вклинилась молчавшая до сих пор Ливанве. — Ты же знаешь, что вероятность не на твоей стороне. Поражение неминуемо.

— Тогда договорись со случаем, чтобы и поражение ру-амар было неминуемо, или еще лучше, нашлите на них неудачу, пусть слезая с горшка, дружно шеи посворачивают!

Да, прозвучало резко. Тем более, что у нас с Лив хорошие отношения. Ну, были во всяком случае.

— Следи за языком, Морвейн! — вклинился Фарис. — Твое отступничество — тяжкий грех, на который мы готовы

— Пасть закрой, Фарис! — рявкнула я Дуболому. — Хранители? Что вы сохранили, а? Что такого вы сделали, что вас покинули все Защитники? Ну-ка, расскажи ты, раз Эдер у нас онемел.

— Не твое дело, дрянь! Твое дело — ру-амар.

Это превращалось в балаган.

— Да ладно?! Что еще не мое дело? Может быть идти одной туда, куда подразумевалось идти впятером, а? Я, конечно, девочка способная, но свои пределы знаю и на самоубийство не подписываюсь!

Здесь я безбожно лукавила. Во-первых, я действительно не знала своих пределов, лишнего мира для разрушения, так-то, не было. Во-вторых, сейчас я бы, скорее всего, справилась с ру-амар. Годы на Земле, где сил у меня почти не было, научили виртуозно пользоваться даже их крохами и выжимать весь потенциал до капли. А на землях Авалаша я просто Супергерл под желтым солнцем: все характеристики взвинчены до абсолютного максимума. Если бы на меня не нацепили бусы из «криптонита», даже сейчас никаких проблем бы не возникло.

— Довольно! — снова подал голос Эдерион. — Морвейн, сейчас я даю тебе последнюю возможность принять свою миссию и свои клятвы. Ты принимаешь свой долг Защитника оберегать Авалаш и ши-о-даннар, быть силой, разящей врагов наших и щитом, укрывающим нас от бед?

— Мечтай, — процедила я сквозь зубы.

И тут началось.

Грис уже описал свои ощущения и видение «извне», думаю, что не стоит повторяться. Гийяссу-ренай с навязанной волей — увлекательный аттракцион для любителей острых ощущений. Причем, чем клятвенник сильнее, тем ощущения хуже. Представьте, что каждая клеточка вашего тела резонирует с окружающим миром и будто старается перестать быть частью вашего тела, по венам внезапно начинает течь лава, а каждая мысль ранит больнее ядовитого клинка. Непередаваемые ощущения, которые можно смело умножить на десять. А со стороны-то выглядит вообще-то даже красиво, эдакое файер-шоу класса люкс «Ведьма на костре». Сердце грело только то, что всему Совету приходилось так же хреново. И еще то, что я была уверена — у них ничего не выйдет. Я сильна. Я божественно сильна. Мое могущество больше, чем у любого Хранителя.

Один на один они мне не соперники, думаю, что Совет это прекрасно осознавал, а потому решили брать ядом и количеством. И это не работало к сожалению, только некоторое время. Сначала моя защита казалась неуязвимой, мне кажется, что прошла целая вечность, но в один момент броня начала давать трещину. Очень медленно, по чуть-чуть, но она поддавалась. Помню, что кричала, кричала, как никогда в своей жизни и не только от боли. Осколки моей самоуверенности оставляли кровавые раны, которые тут же воспалялись и начинали гнить. Боль можно терпеть, унижение — нет. Я отдала приказ «ни шагу назад», превратила всю свою злость, обиду и жажду вернуться на Землю в щит. Я вложила всю себя. Но для победы этого оказалось недостаточно.

***

Не обрати силу свою против детей Авалаш-этиру.

Исполни долг свой: уничтожь величайшую угрозу для детей Авалаш-этиру.

Не покидай Авалаш-этиру, покуда долг твой не исполнен.

Это мои гийяссу.

Прядь седьмая

Ноктюрн холода и жара

— Вот такая вот жопа, милый. Можешь расслабиться и устраиваться поудобней. Ты здесь надолго.

Мор картинно выдохнула, показав, что далее диалог она продолжать не намерена, подошла к изящному белому столику, сервированному для весьма плотного перекуса, налила себе в бокал какой-то прозрачной голубоватой жидкости и тут же поставила его, недовольно цокнув языком. Грис же сидел, как пыльным мешком прибитый.

— Я ни хрена не понял Это шутка, что ли?

До сих пор вам могло казаться, что Морвейн вспыльчивая, эмоциональная и не может держать себя в руках, когда что-то идет не так, как она хочет. И знаете, вы ошиблись. Там, где взрывалась она, любой самый сдержанный человек тоже, скорее всего, просто полыхал бы. А теперь представьте, что вы битый час пытаетесь что-то объяснить человеку, который вам неприятен. Сдерживаете свои порывы назвать его кретином и терпеливо разжевываете ответы на все его вопросы. А он выдает вам такое. Ваша реакция? А Мор всего лишь молча вызвала порыв ветра такой силы, что он опрокинул Гриса на ложе. А могла бы, между прочим, сделать импровизированный электрический стул.

— Достаточно или еще вопросы будут?

Грис все еще не принимал реальность, что печально. Казалось бы, времени у него на это было предостаточно, а уж поводов понять, что «мы не в Канзасе» и того больше.

— Да, есть один. Что мы будем делать?

— Не знаю, для начала можем выпить? Очень в твоем стиле, как мне кажется.

Грис снес этот словесный укол.

— Я вообще-то серьезно.

В его голосе не было обиды, раздражения или чего-то подобного, действительно, одна сплошная «серьезность».

— Так и я тоже, — кивнула Мор в сторону графина. — Расширишь свою алкогольную карту местным винишком. Немногие могут этим похвастаться.

Она схватила бокал и одним глотком его опустошила. А в следующую секунду рухнула на холодный пол, схватившись за горло. Рисунок на полу лихорадочно заметался.

— Помощь. Кричи.

Эти слова он не услышал, а ощутил. И понял, что сейчас может случиться непоправимое.

Грис вскочил и заорал как никогда в жизни. Сначала это были слова, но вскоре их сменил оглушающий отчаянный рев. И он сработал, буквально мгновенно в комнату ввалилось трое служителей. Они увидели его, потом лежащую на полу Морвейн. Один мужчина сразу кинулся к ней, а второй, утробно зарычав, опрокинул Гриса и впечатал его лицом в пол, лишив последнего возможности видеть, что происходит в комнате. К счастью, у Гриса оставалась возможность говорить и, что более важно — думать.

— Вино! Это вино!

Разумеется, они не знали его языка, зато видели его мысли.

Державший его страж, слегка ослабил хватку и одновременно крикнул что-то на своем распевном языке другому. Грис услышал шаги и последовавший за ними возглас. Интонация не оставляла сомнений — служитель выругался. Дела были плохи.

В следующее мгновение Грис почувствовал сразу две вещи: как паника подкатила к горлу и как тяжесть чужого тела перестала давить ему на спину.

— Яд. Помоги. Нужна кровь.

Возможно, Грис бы успел подумать, возможно, даже оказать какое-то сопротивление, но служитель действовал молниеносно: рывком поднял мужчину с пола, несомненно оставив на плече приличный синяк, и толкнул его к все еще распростертой на полу Морвейн.

— На колени.

Спрашивается, стоило ли вообще поднимать его с пола? Можно было бы просто пнуть в нужную сторону. Потом и сам дополз бы как-нибудь. Простите, опять вспоминаю эту ситуацию и начинаю злиться. А когда я злюсь, я — язвлю, что поделаешь

Грис опустился на колени прямо у головы Мор и нервно сглотнул, взглянув на ее бледное лицо, искаженное страданием. На лбу сверкали хрустальные бисеринки пота, почти прозрачную кожу покрывали мурашки, а сбившееся дыхание и давалось ей с видимым трудом.

— Руку.

Грис снова почувствовал касание разума служителя и покорно протянул ему ладонь. Мгновение и на коже проступили капли крови из непонятно откуда взявшегося пореза. Грис испугался, попытался было отдернуть руку, но служитель крепко схватил его за запястье и приложил окровавленную ладонь к губам Морвейн.

— Горячее железо выжжет холодное.

Это была самая длинная мысль, которую до сих пор передавали Грису. В этот момент он почувствовал, как ментальное касание стало более долгим, будто бы углубилось и приобрело большую интимность.

Время тянулось медленно, а кровь все текла. Часть ее, как и предполагалось, попадала в рот Морвейн, часть испачкала ее лицо и волосы, несколько капель расцвели алыми цветами на лифе платья. Воздух наполнялся металлическим запахом, от которого Гриса замутило, но руки от ее лица он не отнимал, внимательно наблюдая и стараясь уловить хоть какие-то изменения состояния. Первым начало выравниваться дыхание. Настолько постепенно, что казалось будто ничего на самом деле не происходит, однако в какой-то момент Грис заметил, что грудь Морвейн вздымается все более спокойно и равномерно. После этого начала уходить бледность. Теперь ее кожа снова стала просто светлой без мертвенной синеватой тени. Вместе с бледностью отступили мурашки и только тогда Грис понял, что обморок сменился целебным сном.

— Спасибо.

Это была первая благодарность, полученная Грисом от ши-о-даннар. И первое теплое слово на Авалаше.

Прядь восьмая

Интермеццо фальшивой заботы

Категорически не хочется этого делать, но я сделаю. И признаю свою неправоту и принесу извинения. Но прежде всего возблагодарю небеса за светлую мысль притащить Гриса в мои покои. Так вот: благодарю и прошу прощение, что считала (и называла) Гриса бесполезным мусором. По сути, он дважды спас мою жизнь в тот день. Первый — когда вызвал служителей. Второй — когда дал «противоядие» от холодного железа. Не будь его рядом, этот день вполне мог оказаться моим последним.

Я плохо помню события после того злополучного бокала. Знаете, а ведь это была какая-то невообразимая «удача»: как правило, я вино залпом не пью. Что самое жуткое отравитель, вероятно, знал о моих предпочтениях, так как не поскупился и на хорошее вино, и на слоновью дозу холодного железа. Как я не заметила его, учитывая, как меня крыло от «наружного» применения? Не представляю. Говорят, что гнев — плохой советчик, видимо, охранник он тоже так себе. Не вижу иных причин, почему все произошло именно так.

Очнулась я в самых лучших традициях мелодрамы: в постели, переодетая и с задремавшим Грисом у изголовья кровати. Цветочков с апельсинами только не хватает. Была, правда, маленькая деталь, выбивавшаяся из идилии.

— Добить меня пришел?

Эдерион попытался ответить мысленно, но я отказалась пускать его в свою голову. Он не упорствовал.

— Нет, пришел посмотреть, как ты, и поговорить.

— И сколько ушей еще нас слушает?

— Только этот твой, — Эдер кивнул в сторону посапывающего Гриса. — То есть, считай, что нисколько.

Я картинно вздохнула, демонстрируя насколько тяжело мне дается принятие этого решения.

— Ладно, смотри, говори Короче, делай, что хочешь!

— Мор, как ты себя чувствуешь?

Возможно, мне показалось, но в голосе Эдера звучали нотки искреннего беспокойства. А, впрочем, с этим все понятно. Если винишко — не его рук дело, то значит кто-то покусился на его «сторожевую суку» и чуть не разрушил планы «хозяина».

— Сносно, но не твоими молитвами И обращайся ко мне, как положено, мы не в тех отношениях, чтобы фамильярничать.

Эдерион улыбнулся самой грустной улыбкой из своего арсенала фальшивок.

— Зачем ты так, Мор? Я же тебе не враг.

Клянусь, если бы Эдер знал, что такое инсульт, а меня можно было бы до него довести, то именно это он и пытался сделать. Я от такой наглости чуть собственным языком не подавилась от возмущения.

— А кто, Всеведущий? Проясните ваш статус, а то я уже потерялась в догадках.

Я могу быть невыносимой язвой, когда злюсь. Могу и с удовольствием это делаю. Эдерион как-то неуверенно дернул плечами в ответ на мой выпад. А я почуяла кровь

— Ну же, Эдер! Давай-ка подумаем и вместе это выясним. Обычно отношения зиждутся на чувствах и их проявлениях. Какие же чувства надо испытывать, чтобы устроить мне публичную пытку железом, навесить три гийяссу, а потом прийти проведать после отравления, которое я по всем прикидкам не могла пережить?

— Морвейн, ты не понимаешь, так было нужно!

А надрыва! Надрыва-то сколько! И все это шепотом, представляете? Я не сдержалась и хмыкнула.

— Ты говоришь один в один, как какой-нибудь злодей-манипулятор из третьесортной драмы. Если «так было нужно», то изволь объяснить кому и зачем. Иначе я не со

— Эхрыыыы — прервал меня на полуслове громкий всхрап Гриса. Видимо, это был знак, поэтому продолжать мысль я не стала, ожидая объяснений от Эдера. Но их не последовало. Что же, это красноречивее любых слов. Не знаю, как долго длилось наше молчание, но раз кому-то все равно пришлось бы его нарушить, я решила сделать это сама.

— Уходи.

Голос звучал максимально безэмоционально, во всяком случае, я очень надеялась, что звучит он именно так. Эдерион кивнул, а потом молчаливо и смиренно покинул мои покои, через бесшумно открывшийся в стене проход. Скатертью дорожка.

Грис продолжал мирно спать, тихо посапывая и периодически всхрапывая. Я обратила внимание на тоненькую ниточку слюны, тянувшуюся от уголка рта почти до подбородка. Мерзость. Непонятно от чего, но вдруг стало очень тоскливо. И жалко себя. Нет, это еще не было отчаянием, но движение явно шло в данном направлении. Я оглядела свои стерильно прекрасные покои, лишенные беспорядка, пыли и хоть каких-нибудь вещей, обозначавших, что они мои. Пусто. Блекло. Чуждо. Одиноко. И, тем не менее, этому месту придется стать мне домом. Не хочу. Я снова перевела взгляд на Гриса.

— Наверное, придется доверять тебе, раз никому больше нельзя, — слова, предназначенные не ему, а мне. В них не было утешения. Просто констатация факта: Грис единственный, кто пока точно не желал моей смерти.

Я мысленно приказала светящимся сферам погаснуть, устроилась поудобнее на кровати, укрылась с головой покрывалом, всем своим видом показывая, что намереваюсь возобновить прерванный сон.

И горько беззвучно зарыдала. Впервые я не видела никакого выхода.

Прядь девятая

Интерлюдия пустых разговоров

И снова очередное пробуждение... Может хватит уже, а? Каждый раз одно и тоже: turn on\turn off. Пооригинальнее повествовательных решений не найдется? Эх, ладно...

Мор восстанавливалась медленно. Прошло уже несколько дней, но последствия отравления все еще сказывались слабостью, головокружением и какой-то неутолимой жаждой. При этом тело почти полностью отторгало пищу, и Мор рисковала стать первой ши-о-даннар, когда-либо умершей от истощения. Печальный и бесславный конец для могущественной Сотворенной.

Грис все время оставался рядом. Кстати, когда он снова попытался нагадить в одном из углов, Мор рассмеялась и объяснила, как вызывать и закрывать проходы в другие помещения. А всего-то и нужно было поговорить со стеною повежливее. Как оказалось, архитектура Авалаша имеет определенную слабость перед грубой лестью и чопорными просьбами. Это Грис выяснил опытным путем, поговорив буквально с каждым предметом в покоях Сотворенной. Были и другие открытия, которые очень радовали человека, привыкшего к благам цивилизации. Как оказалось, фраза «обо всем можно договориться» в Авалаше становилась буквальнее некуда. Он договаривался с ванной о нужной температуре воды, постель по его просьбе становилась мягче или жестче, а любой предмет менял цвет и узор, необходимо было только: а) быть вежливым, б) четко представлять желаемое с) убедить вещь в том, что так той будет лучше. В какой-то момент Морвейн даже подумала, что уж слишком хорошо Грис освоился в новой обстановке. Повод, признаться, имелся весьма забавный: он превратил одну из стен в панно из мемов. С котиками. В рамках невозможного пафоса всего окружающего, кот делающий «хоба» смотрелся особенно комично. На самом деле, его интерес к миру и нетривиальный подход к его возможностям очаровывал Мор. Никогда в трезвом уме она бы в этом не призналась, но именно так оно и было. Еще одним поводом повеселиться стал вопрос гигиены, который Грис попытался поднять максимально деликатно, насколько это в принципе мог сделать идиот вроде него. Он долго мялся, краснел, бледнел и наконец выдал нечто, заставившее Мор опять хохотать во весь голос.

— А как... ты ну, это... понимаешь... по-маленькому там...

Можно было бы и оскорбиться, но нелепость ситуации и его смущение и кредит в виде дважды спасенной жизни смягчили отношение Морвейн, приземлив его на уровень «базовое снисхождение к недостойным». Так и просится «убогим», но она действительно сильно размякла.

— Могу не ходить. И по-большому тоже. И вообще шутка про то, что девушки «какают бабочками» пошла в народ из-за ши, — с абсолютно серьезным выражением лица выдала Мор.

Грис округлил глаза.

— Но как же... Я думал...

Сформировать мысль он не успел, потому что Морвейн взорвалась искренним веселым смехом. Ну, не дурак ли? Как можно поверить в подобную чушь?!

— Издеваешься?

Грис выглядел почти обиженным, поэтому Мор решила сгладить угол.

— Нет, просто шучу — предмет разговора располагает. А если серьезно, то я существо несколько иного порядка, не в том смысле, что туалетные дела мне чужды. Просто у меня особые отношения с энергией и материей: можно найти компромисс и разложить «всякое» на «плесень и липовый мед» или вообще слепить из него нечто приятное с помощью ядерного синтеза и других физических фокусов. Хочешь, могу создать алмаз буквально из дерьма? Сделать «золотой дождь» более буквальным, немного посложнее, но тоже возможно.

— Фу, это же отвратительно!

— Между прочим, это не я подняла туалетную тему. Какие теперь претензии? Хотел знать? Теперь живи с этим.

И она снова хихикнула.

Эти дни походили на их прошлое: беззлобные шутки, легкие словесные пикировки, искренняя, проявляющаяся в мелочах, забота и очень много времени только вдвоем. Да, шутки про дерьмо тогда тоже были в ходу.

И все шло бы даже неплохо, если не брать в расчет частого гость, который являлся незваным чуть ли не каждый божий день. Сначала он был для Гриса «одним из тех чуваков, на кого Мор орала на гийяссу-ренай», потом оказался Эдерионом Всеведущим, а со временем приобрел прозвище, которым мы не будем марать бумагу. Просто знайте, что оно было не очень приятным.

Эдерион действительно приходил очень часто, и в часы его визита Грис стабильно изображал мебель. Потому что Хранитель не собирался смущать свой разум чем-то столь незначительным и игнорировал человека со всем возможным высокомерием превосходящего существа. В целом, Гриса это не задевало, бесило другое: они с Мор всегда разговаривали друг с другом на даннари. С одной стороны, логично, вряд ли Эдерион владел еще какими-то языками, в этом-то и надобность отсутствовала, а с другой Ну, был же способ включить его в беседу, однако ни Хранитель, ни, что гораздо более обидно, Морвейн не удосужились им воспользоваться. Более того, она каждый раз небрежно отмахивалась, отказываясь посвящать Гриса в «эту ерунду». А ему оставалось только негодовать где-то глубоко в душе и согласно кивать снаружи.

Грис боялся. Авалаша, ши-о-даннар, неведомых ру-амар, Совета, магии, незнакомой еды, да всего! Вплоть до того, что все произошедшее окажется безумием белой горячки и он очнется от него где-нибудь в психушке. Но больше всего он боялся Морвейн, из-за Морвейн и за Морвейн. Он боялся ее силы, ее гнева, ее сути, ее долга, ее секретов. И ее возможной смерти, которая внезапно оказалась куда ближе и реальнее, чем кто-либо мог вообразить. И оставьте свои сентиментальные мысли о том, что его сердце разорвалось бы от боли потери. Ха. Он боялся остаться один на один с враждебным и таинственным миром Авалаш-этиру и никогда больше не вернуться домой.

Знаете, что бы там ни думал Грис (как будто бы я не замечала, что он дуется), разговоры с Эдером действительно были ерундой. Обычно он спрашивал меня о самочувствии, потом переключался на какие-то свои планы по победе над ру-амар и все время пытался вовлечь меня в обсуждение этих планов. А я усиленно изображала умирающую, не имеющую ни сил, ни желания этого делать. Вот уж не думала, что мне будет за что сказать отравителю «спасибо». Но он дал мне почти две недели форы, чтобы собраться с мыслями и попытаться слепить из депрессивных руин «героиню», способную принимать решения и действовать. Не без труда, однако это все-таки вышло. И первым делом, я решила показать тщеславным индюкам из Совета, что гийяссу — не панацея, когда пытаешься сковать бурю.