Воля теней

Воля теней

Введение

Бакки трясло. Не от страха — страх это когда хотя бы понимаешь, что происходит. Это была другая дрожь: мелкая, бесконтрольная, та, которую не остановить, сколько бы ни сжимал зубы. Три недели. Всего три недели — а казалось, что прошла целая другая жизнь.

Той ночью небо резали молнии — не обычные, ветвящиеся, а хирургически точные. Будто кто-то вспарывал небосвод скальпелем. После каждого разряда оставался слабый фосфоресцирующий след, который не гас три, может четыре секунды. Потом техника встала. Рации хрипели — и замолчали. А потом пришли они.

«Оборотни» — кто придумал это слово, Бакки не знал. Просто однажды услышал , и оно прилипло. Двухметровые, в доспехах цвета обожжённого обсидиана, Кожа — оранжевая, — местами чернела и пузырилась. Их глаза... Он старался в них не смотреть. Оранжевое пламя, живое и холодное одновременно. Пули рикошетили от их защиты, пробивал только крупны калибр. В ближнем бою один мог раскидать пятерых без видимых усилий — не ревя, не напрягаясь. Почти лениво. И радиация. После каждого столкновения выжившие жаловались на жжение изнутри. Через день — кровь. Через три — отказывали органы. Медики называли это «острым лучевым поражением», но никто из них не верил, что понимает, что это такое на самом деле.

— Имперские держатся дольше всех, — прошипел Бакки, вжимаясь спиной в кирпичную кладку, плечом к плечу с Ридли. — Слышал, закрепились в катакомбах под старым арсеналом. Бункеры ещё довоенные, глубокие...

Голос сорвался. Он и сам не знал, зачем это говорит. Может, просто чтобы не молчать.

Солдаты Российской империи были другими. Он видел это своими глазами — не слышал, не читал, а видел. Раненый имперец с перебитыми ногами, не способный встать, дотянулся до автомата и отстреливался, пока не кончились патроны. Потом зубами выдернул чеку гранаты. Успел положить троих. Это не было геройством в том смысле, к которому Бакки привык по фильмам — это было что-то более тихое и страшное. Как если бы человек просто делал то, что считал единственно возможным. Без колебаний.

Но даже их рубежи теперь трещали.

— Чёрт меня дёрнул, — сказал он сквозь зубы — тихо, себе под нос. — Чёрт меня дёрнул подписать этот контракт.

Ридли не ответил. Что тут скажешь.

Что-то тяжёлое врезалось в землю в двух метрах — не взрыв, а удар, глухой и массивный, как если бы уронили бетонный блок. Пыль. Осколки кирпича по шлему.

— Рассредоточиться! — Бакки уже бежал, зажав «Винчестер» обеими руками. — Перебежка к северным руинам! По одному, прикрывайте!

Они бежали вверх по склону. Не тактически, не организованно — просто бежали, потому что внизу было хуже. Камни, корни, скользкая грязь после недавнего дождя. Кто-то упал, поднялся, продолжил. Дышать было тяжело — не от бега, а от этого запаха горелого металла, который они тащили за собой с каждого боя. С каждого дня.

Сзади — смех. Не человеческий. Что-то среднее между скрежетом лезвий и глухим кашлем. Они не спешили.

Первым встал Саймон.

Просто остановился посреди подъёма — резко, как будто налетел на невидимую стену. Руки на коленях. Дыхание рваное, с присвистом.

— Сэр. — Он поднял голову. Лицо в темноте серое, как штукатурка. — Идите. Я задержу их. Дам вам время.

— Саймон. — Капитан взял его за плечо. — Вставай. До гребня ещё триста метров.

— И что там? — Саймон не повысил голос. Просто смотрел — устало, почти без выражения. — Там что-то есть?

Никто не ответил.

— Блокпосты Французской империи — вон. — Он кивнул в сторону долины, где в дыму мигали огни. — Они же нас и расстреляют. За отступление. — Потом повернул голову в другую сторону. — А там —Российская империя. — Пауза. — Так куда мы идём?

— Саймон, слушай меня...

— Я не ною. — Он поправил ремень автомата — спокойно, деловито. — Я просто... устал. Давно уже. — Щёлкнул затвором. — Идите, Капитан.

Капитан стиснул зубы так, что заныло в висках.

Саймон выпрямился. Посмотрел на него — не по-уставному, без формализма — так, как смотрят на кого-то, когда знают, что это в последний раз. Потом отдал честь — криво, не по уставу — и развернулся лицом к склону.

Капитан развернулся и побежал дальше. Отряд двинулся за ним.

Первый выстрел прозвучал через тридцать секунд.

Смогу ли я? Как он?

Бакки бежал и думал об этом. Пот заливал глаза, ноги ниже колен перестали чувствоваться — только механические удары подошв о землю. В ушах ещё стояло: Я устал, сэр.

Взрыв ударил сзади — не грохот, а что-то низкое, нутряное, от которого земля качнулась под ногами.

Потом — тишина. Стрельба прекратилась.

Он не оглянулся. Знал, что там.

Смогу ли?

— Три километра, — сказал он вслух, не зная, кому. — Южнее. Там американцы. Держатся.

Говорил это как заклинание. Или просто чтобы ноги продолжали двигаться.

Ферма появилась из темноты неожиданно — сначала силуэт разрушенного сарая, потом запах. Бакки узнал его раньше, чем увидел что-либо. Медный, тяжёлый, чуть сладковатый. Он уже встречал его раньше.

Потом разглядел пики.

Ржавые металлические пруты, вкопанные в землю. На каждом — голова. Лица застыли по-разному: у кого-то рот открыт, у кого-то — нет. Глаза у всех одинаковые. Пустые, но не спокойные.

Тел не было.

Он упал на колени, и его вырвало — быстро, резко, без предупреждения. Потом просто стоял на четвереньках и дышал. Земля под ладонями была холодной.

Никто из отряда не сказал ни слова.

Не сговариваясь, они заняли позиции среди развалин.

Охотники вышли из-за деревьев не спеша. Шли широко, открыто, как будто у них было всё время мира. Их клыки блестели в темноте, покрытые чёрной слизью. Глаза — алые, почти красивые. Они знали, что мы в западне. И наслаждались этим.

И тут — звук. Низкий рёв турбин, который Бакки почувствовал не ушами, а грудной клеткой.

Вертолёт. Матово-чёрный, тяжёлый, незнакомой конструкции. На борту — орёл. Американский флаг.

— Десять минут, — прошептал Бакки. Он сам не заметил, что сказал это вслух. — Просто десять минут.

Из открытого люка уже свисала верёвочная лестница.

Один из охотников поднял арбалет — массивный, покрытый рунами, с тетивой из чего-то, что реагировало на свет. Механизм взвёлся с тяжёлым щелчком.

Стрела вылетела — и на лету превратилась. Огненная птица с крыльями из живого пламени, она летела не по прямой — летела, как птица, с подъёмом и разворотом.

Потом — вспышка. Удар воздуха. Дождь из металла и горящего топлива.

Лестница горела, падая.

— Как иронично, — хрипло сказал Бакки — не смеясь, просто констатируя. Посмотрел на нашивку у себя на рукаве. Орёл. — Как же иронично.

Арбалеты выстрелили снова. Стрелы долетали до цели — и из них выплёскивались тени. Волки из синего огня. Медведи, оставлявшие на земле следы инея. Что-то с крыльями и клювом из отполированного металла. Они врывались в отряд — беззвучно, почти деловито.

Болт пробил бронежилет. Бакки почувствовал это как удар кулаком изнутри — резкий, короткий. Упал на спину.

Небо было тёмным, но облака... облака были другими. Серо-синие, почти перламутровые в отблеске горящего вертолёта. Они медленно двигались куда-то.

Странно, — подумал он. Красивые всё-таки.

И больше ничего не подумал.

Глава 1. Возвращение домой

Каир всё ещё горел.

Под завалами тлели балки, из разбитых окон и подвальных проёмов тянулся дым. Ночью огонь охватил несколько кварталов, но к утру большая часть пожаров утихла. Теперь над городом стоял ровный серый дым, а ветер время от времени относил его к реке.

Я смотрел на Каир с пригорка. Отсюда были видны повреждённые дома, перепаханная земля и улицы, по которым ещё вчера шёл бой. Ветер приносил запах гари, крови и сырой пыли.

Позади просыпался лагерь. Люди носили воду, перевязывали раненых, проверяли оружие. У одной из палаток молодой солдат с повязкой на лице пересчитывал патроны. Закончив, он складывал их обратно, немного сидел без движения, а затем начинал сначала. Наверное, ему просто нужно было занять руки.

На другом конце лагеря кто-то тихо пел. Слов я не разбирал, слышал только голос.

Костёр передо мной давно погас, но под пеплом ещё оставались горячие угли. Я сидел на снарядном ящике, положив меч на колени, и впервые за последние недели никуда не торопился. Не нужно было ждать нападения, отдавать приказы или считать оставшихся бойцов. Можно было просто смотреть на город и слушать, как лагерь возвращается к обычной жизни.

Позади послышались шаги. Андрей подошёл с двумя кружками и опустился на соседний ящик.

— Кофе нет, — сообщил он.

— Знаю.

— Зато есть вот это.

Он протянул мне кружку. От тёмной жидкости поднимался пар, запах ни на что знакомое не походил.

— Что это?

— Не спрашивай. Горячее и горькое. В нынешних условиях почти кофе.

Я сделал глоток и сразу поморщился.

— Горькое.

— Значит, не отрава.

Мы немного посидели молча. Андрей грел ладони о кружку и смотрел на Каир. Рядом с ним тишина никогда не мешала. После всего, что произошло, даже говорить было необязательно.

— Амен мёртв, — наконец сказал он. — Повстанцы ночью ушли через реку. Судя по следам, организованно. Без паники.

При имени Амена пальцы сами крепче сжали кружку. Перед глазами на мгновение возникло его лицо, но я сразу отогнал воспоминание.

— Все ушли?

— Нет. Часть перехватили ещё до рассвета. Остальные растворились.

Андрей указал кружкой на город.

— Теперь ищи их по всему Египту.

Я кивнул. Мы удержали Каир, сорвали план повстанцев, защитили лагерь и гражданских. Но часть противника ушла, и никто не знал, где они появятся в следующий раз. Радоваться победе пока не получалось.

В лагере за нашей спиной окликнули врача. Кто-то принёс ещё носилки, и двое солдат поспешили к госпитальной палатке. Работы здесь оставалось много.

— Город восстановят, — продолжил Андрей. — Османские части уже заняли три квартала. Разворачивают госпитали, раздают хлеб. Скоро наведут порядок.

— Нам в этом порядке делать нечего.

Он посмотрел на меня поверх кружки. Несколько секунд ждал, пока я скажу это прямо.

— Домой?

— Домой.

Андрей выдохнул и опустил плечи. Только сейчас я понял, насколько сильно он устал.

— Давно пора, — сказал он.

Я посмотрел на меч, лежавший у меня на коленях. После вчерашнего боя клинок уже не казался совсем чужим. На рукояти появилась первая потёртость там, где её сжимала ладонь, и к весу оружия я успел привыкнуть. Имени у него пока не было.

Старый меч постоянно напоминал о себе. Он давил на сознание, требовал крови и пытался направлять мои движения. Новый ничего не требовал и не пытался со мной спорить. В руке он ощущался обычным оружием.

Но магических существ разрубал легко. Вчера одного удара хватало, чтобы уничтожить тварь. Ни вспышек, ни грома — только быстрый и чистый разрез.

Я провёл пальцем вдоль холодного лезвия. Клинок не отозвался. Он оставался тихим даже после боя.

Возможно, так я его и назову.

За спиной хрустнул гравий.

— Сержант Орлов?

Я убрал руку с лезвия и обернулся.

К нам шёл османский офицер: высокий, худощавый, с коротко подстриженной бородой. На нём была тёмно-зелёная полевая форма с золотым кантом на воротнике. В нескольких шагах позади держались два адъютанта.

Я поднялся. Андрей поставил кружку на землю и встал следом.

— Капитан Рашид, — представился офицер и коротко кивнул. По-русски он говорил с заметным акцентом. — Я слышал о вас достаточно, чтобы приехать лично.

Он внимательно осмотрел нас, задержав взгляд на мече.

— Повстанцы уничтожены как организованная сила. Город освобождён. В этом есть и ваша заслуга. Его Превосходительство герцог Каира передаёт вам личную благодарность.

— Герцог жив? — спросил Андрей.

— Жив. Его эвакуировали в начале конфликта. Сейчас он возвращается в город.

В голосе Рашида впервые прозвучало облегчение.

— Он также просил передать: как только банковская система заработает, ваша группа получит оговорённое финансирование. С надбавкой.

— Когда это случится? — спросил я.

— Через месяц. Возможно, два. Сначала город нужно вернуть к жизни.

Деньги были нужны. После гибели части группы и потери снаряжения без них будет трудно, но сейчас меня интересовало другое.

— Нам требуется эвакуация в Российскую империю. Люди и снаряжение.

Рашид, похоже, ждал этого вопроса. Он сделал знак адъютанту, и тот передал ему сложенный лист.

— Грузовой вертолёт, — сказал капитан, просмотрев документ. — Недавно отремонтирован и проверен. Вылет завтра утром. Доставит вас на российскую территорию. Дальше разберётесь сами.

— Спасибо, капитан.

— Благодарить будете, когда долетите.

Он сказал это серьёзно. Состояние вертолёта, судя по всему, не давало поводов для шуток.

Рашид попрощался и ушёл вместе с адъютантами. Мы смотрели им вслед, пока они не скрылись среди палаток.

Андрей поднял с земли кружку и допил остатки напитка.

— Приятный человек.

— Почему?

— Говорит мало. Всё по делу.

— Редкое качество.

— Особенно среди офицеров.

Я повернулся к нему.

— Я ничего не говорил, — заметил Андрей.

Он уже собирался сесть, но его взгляд остановился на ком-то за моей спиной. Я обернулся и увидел Гарзога у потухшего костра. Ни я, ни Андрей не слышали, как он подошёл.

Валториец был высоким и широкоплечим. На нём оставалась та же серо-коричневая накидка, а лицо закрывала повязка. Я видел только глаза.

— Слышал, ты уходишь, — сказал он.

— Завтра утром.

Гарзог посмотрел на меня, потом на Андрея. Он редко тратил слова без необходимости, поэтому я не торопил его.

— Я видел разных людей в бою, — произнёс он. — Одни сражаются за деньги. Другие — из страха. За приказ. Из ненависти.

Он перевёл взгляд на лагерь.

— Ты сражался за тех, кто стоял рядом. Это другое.

Я не сразу ответил. От похвалы можно было отмахнуться, но Гарзог говорил не ради вежливости.

— Спасибо.

— Не за что благодарить. Я лишь говорю то, что вижу.

Он ненадолго замолчал.

— Ты свой. Для нас. Запомни.

— Запомню.

— Если попадёшь в беду и нас не окажется рядом, найди любого валторийца. Скажи, что ты друг Гарзога. Тебе помогут.

Гарзог снял с запястья кожаный шнурок с маленьким медным диском. На металле был выбит незнакомый знак.

— Знак слова, — сказал он. — Пусть будет с тобой.

Я принял подарок. Диск был тёплым от его руки. Несколько секунд я рассматривал знак, затем убрал шнурок в нагрудный карман.

Гарзог кивнул. Больше он ничего не добавил и вскоре ушёл к своим.

Андрей проводил его взглядом и дождался, пока валториец отойдёт подальше.

— Кажется, тебя только что приняли в клан.

— Не знаю.

— Тебе дали знак, объявили своим и разрешили пользоваться именем вождя.

— Гарзог не вождь.

— Это сейчас главное?

Я коснулся через ткань кармана, в котором лежал медный диск.

— Время покажет, что это значит.

Андрей почесал затылок.

— Знаешь, иногда мне не хватает тех времён, когда самой странной вещью в нашей жизни был армейский паёк.

На этот раз я всё-таки улыбнулся.

К полудню лагерь окончательно проснулся. Османские грузовики один за другим уходили в сторону города, к палаткам подвозили воду и медикаменты. Мы вернулись к своим вещам и занялись сборами.

На это ушло около двух часов. Имущества осталось немного, но после недель, прожитых налегке, даже оно казалось лишним. Я проверил снаряжение, отложил всё исправное и выбросил то, что уже нельзя было починить. Меч закрепил на поясе последним.

Прежде чем уехать, я попросил у Рашида машину. Он выделил старый армейский джип с водителем. Я назвал адрес гостиницы, и Андрей сразу посмотрел на меня с подозрением.

— Зачем нам туда?

— Я кое-что оставил в номере.

— Оружие?

— Нет.

— Документы?

— Нет.

— Деньги?

— Тоже нет.

Он сощурился, пытаясь догадаться.

— Что-то личное?

Джип тронулся. За окнами проходили повреждённые улицы Каира. Где-то уже сметали осколки, где-то разбирали завалы. Люди выходили из домов, осматривались и принимались за работу.

Я дождался, пока водитель объедет разбитую машину посреди дороги.

— Корону, — сказал я.

Андрей медленно повернул голову.

— Что?

— Корону из катакомб. Я оставил её в гостинице.

Он смотрел на меня несколько секунд, проверяя, не шучу ли я.

— Подожди. Ты нашёл древнюю корону в катакомбах, пронёс её через несколько боёв, добрался до гостиницы и оставил в номере?

— Да.

— Почему?

— В бою мешала. Тяжёлая.

Андрей закрыл глаза, глубоко вдохнул и снова посмотрел на меня.

— Лёша, нормальные люди забывают в гостиницах ключи, носки и зарядники.

— Зарядник я тоже оставил.

— В этом я не сомневался. Но корону обычно не бросают на тумбочке! Её прячут в сейф, вывозят под охраной, передают в музей. Короны вообще редко забывают.

— Я не забыл. Я знаю, где она.

— Ты мог её потерять.

— Но не потерял.

— Ты ещё не проверял.

— Андрей, в городе война. Никому нет дела до разгромленного гостиничного номера.

Он открыл рот, но возражения, похоже, закончились.

— Корона, — повторил он. — Ты оставил её там, как шляпу.

— У меня нет шляпы.

— Лёша…

— Что?

— Если кто-нибудь когда-нибудь напишет книгу про этот поход, я лично прослежу, чтобы эта история туда попала.

— Хорошо.

— Со всеми подробностями.

— Договорились.

Андрей ещё немного смотрел на меня, а потом рассмеялся. После последних недель его смех звучал непривычно, и водитель даже посмотрел на нас в зеркало.

Дальше мы ехали молча. Мне было приятно слышать, что Андрей снова способен смеяться, пусть даже надо мной.

Гостиница уцелела. По фасаду проходила широкая трещина, несколько окон на втором этаже были выбиты, а стена со стороны соседнего здания почернела от копоти. Внутри никого не было.

Я поднялся по лестнице. В коридоре хрустело стекло, одна из дверей лежала поперёк прохода. Мой номер остался заперт.

Внутри почти ничего не изменилось. На тумбочке лежал зарядник, одеяло было смято. На дне стакана засох мутный налёт. Всё выглядело так, как в день, когда я уходил, хотя с тех пор успела закончиться целая война.

Рюкзак с короной стоял на столе.

Я развернул ткань. Металл потемнел, камни оставались холодными и тусклыми. Никаких новых следов или повреждений не было. Корону никто не трогал.

Завернув её обратно, я убрал находку в рюкзак и подошёл к окну. Отсюда были видны крыши, по которым я недавно бежал, и дым над дальними кварталами. Внизу несколько человек вытаскивали из повреждённого дома мебель. На соседней улице солдаты разгружали ящики.

Я вспомнил последнюю битву с Аменом, прощание с Гарзогом и слова Рашида. Каир продолжал жить без нас. Наверное, так и должно было быть.

Рукоять нового меча упиралась в бок. Я положил на неё ладонь.

Тихий.

Это имя ему подходило.

Я забрал с тумбочки зарядник, хотя телефон уже вряд ли можно было починить. Спутниковой связи всё равно не существовало. По словам Рашида, спутники исчезли в ночь катастрофы.

Больше в номере мне ничего не было нужно. Я застегнул рюкзак и вышел.

Андрей ждал возле машины. Увидев меня, он посмотрел на рюкзак.

— Нашёл?

— Нашёл.

— Я даже немного разочарован.

— Почему?

— Надеялся, что её украли. Тогда эта история стала бы ещё глупее.

Мы сели в джип. Когда машина тронулась, я в последний раз посмотрел на гостиницу, потом на город. Османские войска уже занимались ранеными и восстановлением улиц. Здесь оставалось много работы, но она больше не была нашей.

Мне удалось вернуть части души, отнятые проклятым мечом, и я снова чувствовал себя целым. Однако сам клинок никуда не исчез. Я ощущал его где-то рядом, в другом пространстве, куда он уходил после развеивания.

Как это работало, я пока не понимал. Дома появится время разобраться.

По крайней мере, я на это рассчитывал.

***

На следующее утро нас доставили на аэродром.

Грузовой вертолёт был плохо приспособлен для перевозки людей. Вдоль бортов тянулись металлические скамьи, на полу блестели пятна масла. Нормальных иллюминаторов не было — только два маленьких мутных окна, одно с длинной трещиной.

В салоне разместились шестеро наших, трое раненых из гражданского госпиталя и несколько гражданских. Среди раненых были мужчина с перевязанной головой, молодая женщина с рукой на перевязи и пожилой врач, не выпускавший из рук потёртый саквояж.

У противоположного борта сидела семья с двумя детьми. Младший спал на руках матери, укутанный в её куртку. Рядом молчали двое мужчин. Пожилая женщина в чёрном достала чётки и начала перебирать их пальцами.

Рашид лично проводил нас до вертолёта. Пожал руки, пожелал добраться живыми и отошёл. После этого дверь закрыли, а гул двигателей заставил всех замолчать.

Вертолёт оторвался от земли.

Сначала я видел аэродром: бетонные полосы, технику, людей в форме. Потом внизу остались крыши и улицы Каира. Даже с высоты было видно, что несколько районов продолжают тлеть.

Я смотрел в мутное окно, пока город не исчез из виду.

— Смотришь? — спросил Андрей.

Из-за шума ему пришлось наклониться ближе.

— Смотрю.

— Что видишь?

Я немного подумал.

— Каир. Он уцелел.

Андрей кивнул и тоже посмотрел в окно.

Во время полёта от нас ничего не требовалось. Не нужно было следить за крышами, ждать нападения или считать патроны. Я сидел, слушал ровный гул двигателей и понемногу привыкал к мысли, что мы действительно возвращаемся.

Пожилая женщина продолжала перебирать чётки. Её губы шевелились, но слов я не слышал. Ребёнок на руках матери проснулся и завозился. Она прижала его к себе и что-то тихо сказала.

Один из мужчин закрыл лицо ладонями. Его плечи задрожали. Сосед положил руку ему на спину и не убирал.

Андрей заметил это и отвернулся, оставляя человеку хотя бы немного уединения.

Некоторое время мы снова молчали.

— Слушай, Лёха, — сказал Андрей. — А если там тоже всё изменилось?