КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

Он взял Яну за руку, подвел к свободной парте в центре класса, рядом с партой Соломона и Сасуна.

- Садись, - сказал он тихо, и в его голосе не было вопроса.

Яна села. Кир остался стоять рядом, скрестив руки на груди, и его взгляд медленно скользнул по классу, останавливаясь на каждом, кто пытался встретиться с ним глазами.

Анатолий Карпович продолжал что-то бубнить у доски, рисуя кривую карту мира, но его голос тонул в шуме, который начал нарастать в классе. Ученики перешептывались, показывали пальцем на Яну, хихикали.

Соломон Пукарев медленно повернулся на стуле, оглядел Яну с головы до ног, и в его маленьких глазках мелькнуло что-то такое, что заставило Яну сжаться. Он наклонился к Сасуну, что-то прошептал ему на ухо, и оба рассмеялись. Смех был грубым, неприятным, полным презрения.

- Эй, новенькая, - сказал Соломон, и его голос прозвучал так громко, что Анатолий Карпович замолчал на полуслове. - Тебя как, для развлечения или для работы привели?

Сасун хихикнул, продемонстрировал свои ногти.

- У нас тут, видишь, девочек мало, - пояснил он, и в его голосе звучала такая уверенность хозяина положения, что Яне стало не по себе. - Так что ты теперь наша. Будешь делать то, что скажем. Поняла?

- Снимай кофту! - заржал Пукарев, - да ваще все снимай, шмара! Заценим твои прелести!

Яна молчала, сжимая руки в кулаки под партой. Она знала, что должна что-то ответить, что должна дать отпор, но слова застряли в горле. Она не знала что означает слово «шмара», но раз одноклассник приказал снять кофту, вероятно, это было что-то сверх неприличное. Ее передернуло от мерзости. И она инстинктивно прижалась к брату, потому что знала наверняка: с ним она в полной безопасности.

Кир медленно повернул голову в их сторону, и в его движении не было спешки. Было что-то хищное, что заставило Соломона и Сасуна невольно отшатнуться.

- Вы закончили? - тихо спросил Кир, и в его голосе не было злости. Было спокойствие человека, который уже принял решение.

Соломон фыркнул, пытаясь скрыть внезапный страх.

- А ты кто такой, дядя? - спросил он, пытаясь звучать уверенно, но в его голосе прозвучала дрожь. - Че тебе надо?

- Мне? - Кир усмехнулся, и эта усмешка была холоднее январского ветра. - Мне ничего не надо. А вот вам... вам стоит задуматься о том, как вы разговариваете с моей подопечной.

- Твоей подопечной? - Сасун рассмеялся, но смех вышел нервным, срывающимся. - Это что, твоя дочь? Выглядишь слишком молодо, чтобы у тебя была дочь в седьмом классе. Или ты ее сутенер?

В классе кто-то хихикнул, но смех быстро оборвался, когда Кир сделал шаг вперед. Его движение было таким быстрым, таким неожиданным, что Соломон и Сасун не успели отреагировать.

Кир достал из-за пояса пистолет. Не для того, чтобы угрожать. Не для того, чтобы стрелять. Просто чтобы показать. Черный, матовый, с коротким стволом, он появился в его руке так естественно, будто был продолжением его тела.

Кир молниеносно поставил пистолет прямо в лоб Соломону, и в его глазах не было злости. Не было угрозы. Было простое, спокойное знание того, что он контролирует ситуацию.

- Слушай внимательно, - сказал Кир тихо, но так, что каждый в классе услышал каждое слово. - Я не буду повторять, не буду объяснять и не буду вести переговоры. Ты, - сказал он, указав стволом на Соломона, - сейчас заткнешь свою пасть.

- И ты, - сказал он, переведя ствол на Сасуна, - тоже. И все остальные, - обведя пистолетом класс, - тоже заткнутся.

В классе повисла тишина. Не та тишина, которая бывает, когда все внимательно слушают. А та тишина, которая бывает, когда все боятся пошевелиться.

- А теперь, - продолжил Кир, и в его голосе прозвучала такая холодная насмешка, что Соломон и Сасун невольно сжались, - давайте познакомимся поближе. Соломон Пукарев. Еврей с таким именем это как раввин, который ест свинину в Йом Киппур. Это не имя. Это приговор. Твои родители, наверное, думали, что это смешно. Назвать сына Соломон Пукарев. Это как назвать собаку Абрамович Какаха или кошку Троцкий Пук. Только вот тебе, дружок, не должно быть смешно. Тебе семнадцать лет, а ты все еще в седьмом классе. Это не достижение. Это диагноз. Ты не гроза района. Ты позор района. Ты не опасный, а жалкий.

Соломон открыл рот, чтобы что-то сказать, но Кир даже не дал ему возможности. Пистолет снова был ткнут в его лоб.

- А ты, - сказал он, повернувшись к Сасуну, - Сасун Дидян. Звучит как название дешевого армянского коньяка или армянского субботника в сауне. Если ты понимаешь о чем я. Твоя семья держит магазины? Ну и что? Это не делает тебя крутым. Это делает тебя избалованным сопляком, который думает, что деньги решают все.

- Но здесь, - сказал Кир, указал пистолетом на класс, - деньги не работают. Здесь работают другие правила. И одно из них гласит: не трогай тех, кто под моей защитой.

Сасун побледнел, его надменное выражение лица сменилось страхом.

- А ты, - продолжил Кир, повернувшись к рыжему парню, - Мышь. Это даже не кличка. Это констатация факта. Ты не человек. Ты вредитель. Ты нюхаешь клей в подвалах. Знаешь, что это значит? Это значит, что ты уже мертв. Ты просто еще не знаешь об этом. Твой мозг уже превратился в кашу, легкие уже черные. Ты не живешь. Ты гниешь заживо. И самое смешное, что ты даже не понимаешь этого. Ты думаешь, что ты крутой. Что ты опасный. Но ты просто мусор. И мусор должен оставаться на своем месте.

Мышь открыл рот, из него потекла слюна, но он не издал ни звука.

Кир убрал пистолет, спрятал его за пояс, и в его движении не было хвастовства. Было простое знание того, что он сделал то, что должен был сделать.

- А теперь, - сказал он, повернувшись к Яне, - учись. До конца урока еще много времени.

Яна кивнула, чувствуя, как дрожь постепенно отпускает ее тело. Она посмотрела на Кира, и в ее глазах было не только облегчение. Было понимание того, что он только что сделал для нее. Он не просто защитил ее. Он установил правила. Он показал, кто здесь главный.

Анатолий Карпович стоял у доски, держа мел в трясущейся руке, и смотрел на Кира мутными глазами, в которых плескался страх.

- А вы... - начал он, и его голос дрогнул, - вы... вы кто такой?

- Я? - Кир усмехнулся, подошел к парте, сел рядом с Яной. - Я тот, кто будет следить за тем, чтобы здесь соблюдались правила.

- Какие правила? - Анатолий Карпович попытался звучать уверенно, но получилось жалко.

- Правила простые, - сказал Кир, откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. - Никто не трогает Яну. Никто не смеет над ней издеваться. Никто не смеет ее унижать. И если кто-то нарушит это правило...

Кир не договорил, но в его взгляде было все сказано.

Анатолий Карпович сглотнул, повернулся к доске, попытался продолжить урок, но его голос дрожал, руки тряслись, и было понятно, что он больше не контролирует ситуацию.

- А теперь, - сказал Кир, и в его голосе прозвучала такая холодная насмешка, что Анатолий Карпович невольно вздрогнул, - давайте продолжим наш урок географии. Только давайте сделаем это правильно.

- Что вы имеете в виду? - Анатолий Карпович обернулся, и в его глазах был страх.

- Я имею в виду, - сказал Кир, встал, подошел к доске, взял мел из трясущейся руки учителя, - что вы рассказываете ерунду. То что вы рисуете на доске это каракули пьяного человека. Экватор это воображаемая линия, которая делит Землю на Северное и Южное полушария. Она проходит через...

Кир начал говорить, и в его голосе прозвучала такая уверенность, такая эрудиция, что Анатолий Карпович невольно отступил. Кир рисовал на доске, объяснял, показывал, и в его движениях была такая точность, что стало понятно: он знает, о чем говорит.

- А вы, - сказал он, повернувшись к Анатолию Карповичу, - вы вообще знаете, где находится Южный полюс? Или вы думаете, что это там, где вы храните свою водку?

Класс замер. Никто не смеялся. Все смотрели на Кира с таким выражением, будто видели привидение.

Анатолий Карпович покраснел, потом побледнел, открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашел слов.

- Вы уволены, - сказал Кир просто, и в его голосе не было злости. Было простое знание факта. - Вы не учитель. Вы алкоголик, который притворяется учителем. И это не работает.

- Вы не можете меня уволить, - прошептал Анатолий Карпович, и в его голосе звучала мольба.

- Могу, - сказал Кир. - И увольняю. А теперь садитесь. И молчите.

Анатолий Карпович медленно опустился на стул, закрыл лицо руками, и в его позе было столько отчаяния, что Яне стало жалко его. Но только на мгновение. Потому что она знала: Кир прав. Этот человек не должен быть учителем. Он не должен учить детей. Он должен лечиться.

Кир вернулся к парте, сел рядом с Яной, посмотрел на нее, и в его глазах мелькнула искорка.

- Ну что, Малая, - сказал он тихо, так, чтобы только она услышала, - нравится тебе новый класс?

Яна посмотрела на него, и в ее глазах было не только облегчение. Было понимание того, что он только что сделал для нее. Он не просто защитил ее. Он дал ей пространство, где она может быть собой.

- Спасибо, - прошептала она, и в ее голосе звучала такая искренность, что Кир невольно улыбнулся.

- А что теперь? - спросила Яна.

- Теперь? - Кир усмехнулся. - Теперь мы будем учиться. И я буду следить за тем, чтобы никто не мешал.

- А если помешают?

Кир посмотрел на нее, и в его глазах было что-то такое, что заставило Яну невольно сжаться.

- Тогда, - сказал он тихо, - я напомню им, кто здесь главный. И кто такой Кир Мишка Иванов.

И в его голосе не было угрозы. Было простое знание факта.

***

На следующий день когда они пришли в школу коридоры гудели. Уроки еще не начались, кто-то опаздывал или просто школа жила своей жизнью, не зависящей от расписания. Яна была уже в классе. Из кабинета русского языка доносился голос бывшей классной руководительницы Яны. Монотонный, усыпляющий.

Внезапно дверь класса открылась без стука. Не по звонку, не в положенное время, а прямо посреди урока русского языка, когда Мария Ивановна, склонившись над журналом, монотонным голосом объясняла очередное правило, которое большинство учеников уже перестали слушать после первых пяти минут, потому что звук ее голоса стал фоном, белым шумом, под который можно было рисовать в тетради, смотреть в окно или просто дремать, подперев голову рукой. Мел стучал по доске, отмеряя время, оставляя белые следы на зеленой поверхности, ученики писали в тетрадях, кто-то скрипел пером, кто-то шуршал страницами, кто-то откашливался, создавая ту самую атмосферу учебного процесса, которая казалась незыблемой, вечной, безопасной. И в этот момент вошел Кир. Он не постучал. Не извинился за опоздание. Не спросил разрешения войти. Он просто шагнул через порог, заполнив собой пространство, которое до этого момента принадлежало скуке и рутине. Его появление не было агрессивным, не было вызывающим в открытую, но было вызовом самому укладу, самому ощущению контроля, которое Мария Ивановна годами выстраивала вокруг себя, как крепость из правил, требований, оценок, замечаний.

В классе повисла тишина. Не та, что бывает после звонка, когда все ждут команды сесть. А та, что бывает, когда в комнату заходит хищник. Воздух стал плотнее. Дыхания затаились. Мария Ивановна замерла с мелом в руке. Ее пальцы, привыкшие держать указку, дрогнули. Она медленно повернула голову. Увидела человека в черной кожаной куртке. Увидела его рост, его взгляд, который не искал места, не спрашивал, не оправдывался, а просто фиксировал обстановку. Она открыла рот. Закрыла. Не нашла слов. В ее мире, где власть измерялась журналом и красной ручкой, этот человек был из другой реальности. Из той, о которой шептались родители на кухнях, которую показывали в новостях между сводками погоды и курсом доллара. Реальности, где правила писались не министерством образования, а силой, влиянием, правом входа без стука. Конечно, она узнала его. Да и как было не узнать человека, который не сходил со страниц московских газет криминальных хроник.

Кир не стал ждать приглашения. Он не стал искать свободного места у окна или у двери. Он прошел по проходу между партами. Его шаги были тихими, но каждый шаг отдавался в тишине как удар. Ученики провожали его взглядами. Кто-то испуганно сжался. Кто-то с интересом вытянул шею. Кто-то переглянулся с соседом, и в этом обмене взглядами было немое сообщение: «Ты видишь? Это реально? Это криминальный авторитет Кир Иванов?». Кир дошел до последней парты, где сидела Яна. Он не смотрел на нее. Не кивал. Не подавал знаков. Он просто опустился на стул рядом. Дерево скрипнуло под его весом. Он откинулся на спинку. Заложил руки за голову. Расслабился. Но в этом расслаблении была готовность. Как у кошки, которая лежит на солнце, но мышцы напряжены для прыжка.

Мария Ивановна наконец обрела голос. Он вышел хриплым, ломким, не похожим на тот уверенный тон, которым она читала правила орфографии.

- Кто вы? Зачем вы здесь? Это урок. У нас занятие. Вы срываете процесс!

Кир повернул голову. Медленно. Плавно. Посмотрел на нее. Не зло. Не с вызовом. Спокойно. Как взрослый смотрит на ребенка, который пытается установить правила в игре, где он не знает условий.

- Я сопровождаю, - сказал он тихо. Голос был низким, бархатным, но в нем была сталь. - И вы продолжайте. Не обращайте внимания. Мы просто послушаем.

Мария Ивановна покраснела. Пятна пошли по шее. Она почувствовала, как власть ускользает. Как ее крепость из правил трещит по швам. Она хотела сказать, что это невозможно. Что есть устав. Что есть директор. Что есть родители. Но слова застряли в горле. Потому что она увидела в его глазах понимание того, что она скажет. И понимание того, что это не имеет значения. Что есть иерархии выше школьного устава. Что есть силы, которые не обсуждаются в учительской.

Кир улыбнулся, и в этой улыбке не было вызова или насмешки, было что-то теплое, легкое, та самая ирония, которая не ранит, а приглашает к диалогу, которая говорит, что мир не так серьезен, как кажется.

- Мария Ивановна, - начал он, и его голос прозвучал низко, бархатно, с той самой интонацией, которая не требует внимания, а просто занимает свое место в пространстве. - Вы сегодня особенно прекрасны в этом сером свитере.

Класс замер. Мария Ивановна покраснела так, что краска дошла до корней волос, проступила даже на шее. Она не ожидала комплимента, тем более такого, сказанного не как лесть или попытка флирта, а как простое признание, тихое и искреннее, лишенное расчета. За годы работы в школе никто не говорил ей таких слов. Не как оценку ее внешности, а как напоминание о том, что она женщина, а не только функция, не только транслятор правил, не только контролер поведения.

Несколько учеников не выдержали. Слишком много всего произошло за одну минуту. Слишком много правил было нарушено. Кто-то из задних парт хихикнул, кто-то шепнул соседу что-то едкое про Яну, про то, что она привела с собой телохранителя, про то, что она возомнила себя неизвестно кем. Кир даже не обернулся полностью. Он просто поднял руку, и в его движении не было агрессии, была только точность, отточенная до автоматизма. Что-то мелькнуло в воздухе, и два ученика, сидевшие на задней парте, одновременно вскрикнули. Один схватился за лоб, другой за глаз. В них полетели не кулаки, а мелкие монеты, которые Кир достал из кармана и метнул с такой скоростью и точностью, что они оставили красные отметины на коже. Это не было серьезным ударом, это было предупреждением, сообщением, которое не требовало слов: я вижу вас, я могу достать вас, я не буду терпеть глупости.

Девочки, сидевшие рядом с Яной, переглянулись. Они привыкли к своему положению в классе, к своей иерархии, к тому, что Яна была той, кого можно было игнорировать или слегка поддевать, чтобы почувствовать собственное превосходство. Одна из них, Катя, та самая, что всегда была в центре внимания, наклонилась к Яне и шепнула что-то едкое про то, что теперь без няньки никуда, что она совсем маленькая, что ей пора бы уже самой разобраться со своими проблемами.

Кир не повысил голос. Он просто повернулся к ней, и в его взгляде не было злости, было только холодное спокойствие, которое пугает больше крика.

- Знаешь, милая, - сказал он тихо, но так, что весь класс услышал, - я не смотрю на возраст, когда дело касается уважения. Если ты продолжишь в том же духе, я с удовольствием оттарабаню тебя в ближайшем туалете, и поверь, это будет гораздо неприятнее, чем любой разговор с директором. Я не шучу. И у меня очень короткое терпение, когда дело касается тех, кто обижает моих друзей.

Катя покраснела, потом побледнела. Она отвернулась, уткнулась в тетрадь, делая вид, что пишет, хотя рука дрожала так, что буквы получались кривыми. Остальные девочки тоже отвернулись, вдруг найдя что-то невероятно интересное в своих учебниках. В классе повисла тишина, но не та напряженная тишина страха, а тишина уважения, тишина понимания новых правил игры.

Так Кир стал частью школьной жизни Яны, и это было нечто совершенно особенное, выходящее за рамки обычного представления о том, что такое охрана или сопровождение. Он ходил с ней в школу каждый день, неизменно появляясь у подъезда ровно за пятнадцать минут до начала занятий, садился за одну парту, откидывался на спинку стула с той самой расслабленной уверенностью человека, который знает, что контролирует ситуацию, и присутствовал на всех уроках без исключения, превращая каждый школьный день в нечто похожее на импровизированное шоу, где он был одновременно и зрителем, и участником, и критиком, и комментатором.

Он не просто сидел молча, отмечая присутствие для галочки, он участвовал в жизни класса с тем самым едким сарказмом и неподражаемым чувством юмора, которое одновременно и раздражало учителей, и заставляло учеников украдкой улыбаться в кулак, боясь рассмеяться вслух. На уроках литературы, когда Мария Сергеевна, женщина лет пятидесяти с вечно усталым лицом и голосом, который звучал как заезженная пластинка, зачитывала отрывки из Достоевского и требовала от семиклассников глубокого анализа душевных терзаний героев, Кир неизменно поднимал руку и задавал вопросы, которые ставили учительницу в тупик своей неожиданной логикой и житейской мудростью.

- Мария Сергеевна, скажи мне одну вещь, - начинал Кир, откидываясь на спинку стула и сцепляя руки за головой с видом философа, созерцающего бренность бытия. - Вот Раскольников, этот наш дорогой Родион Романович, берет топор и идет к старушке-процентщице. Вопрос на засыпку: зачем ему столько рефлексии перед этим делом? Ну подумай, Маш, логически. Решил человек проблему – решил. Чего мучиться-то? Чего спать потом ночами, ходить бледный, с собой разговаривать? Вот я, например, если вижу проблему, я ее решаю. Быстро. Эффективно. Без лишних нервов. А эти герои твои только и делают, что страдают. Скучно же, Маш, ну честно! Я бы на месте Достоевского написал проще: пришел, увидел и убил. И все счастливы. Ну, кроме старушки, конечно. Но прогресс, как говорится, требует жертв.

Мария Сергеевна краснела, поправляла очки дрожащими руками, пыталась что-то возразить про глубину психологизма, про вечные вопросы бытия, про нравственные муки совести, но Кир уже переключался на другой объект, оставляя учительницу в состоянии легкого ступора, когда она стояла у доски с мелом в руке и не знала, то ли продолжать урок, то ли просто сесть и заплакать от бессилия перед этой стихией здравого смысла, облеченного в форму циничного сарказма.

На уроках истории все было еще интереснее, потому что Кир, как выяснилось, неплохо разбирался в предмете, но при этом категорически отказывался принимать на веру то, что было написано в учебниках. Когда учитель истории, молодой парень лет двадцати пяти, который только что закончил педагогический и еще верил в то, что может изменить мир к лучшему, рассказывал про великие победы и мудрых правителей, Кир неизменно поднимал руку и начинал рассуждать про то, что историю пишут победители, а это значит, что половина того, что они сейчас учат, это просто хорошо отредактированная версия событий, где все плохие проигравшие, а все хорошие победители, хотя на самом деле все было гораздо сложнее и интереснее.

- А скажи-ка мне, уважаемый Петр Андреевич, - начинал Кир, крутя в руках ручку и глядя на учителя с тем самым выражением лица, которое одновременно выражало и интерес, и скепсис, - вот ты говоришь, что этот правитель был великим и мудрым. А кто это сказал? Ну серьезно. Кто? Его придворные летописцы? Которые, если бы сказали что-то плохое, сами бы лишились голов? Или может быть иностранные послы, которые сами не понимали, что происходит, и писали то, что хотели услышать их короли? Вот я, например, когда читаю учебник, у меня такое ощущение, что я читаю не историю, а какой-то рекламный проспект. Все были великие, все были мудрые, все победители. А где проигравшие? Где их версия событий? Где их правда? Или правда только у тех, у кого меч побольше?

Петр Андреевич открывал рот, закрывал его, пытался что-то сказать про объективность исторической науки, про множественность источников, про критический анализ, но Кир уже переключался на ученика, который сидел рядом и пытался списать домашнее задание у соседа по парте, оставляя учителя истории в состоянии легкого замешательства и понимания того, что этот конкретный ученик знает про историю больше, чем все учебники вместе взятые, но при этом категорически отказывается играть по правилам системы.

На математике все было еще веселее, потому что Кир, как выяснилось, обожал математику, но при этом ненавидел то, как ее преподают в школе. Когда учительница математики, женщина с тридцатилетним стажем, которая видела тысячи учеников и думала, что ее уже ничем не удивить, пыталась объяснить очередную теорему или формулу, Кир неизменно поднимал руку и задавал такие вопросы, которые заставляли ее краснеть и не знать, что ответить, потому что вопросы эти были не про то, как решить задачу, а про то, зачем вообще нужно то, что они изучают, и как это применяется в реальной жизни.

- Анна Викторовна, скажи-ка мне, пожалуйста, - начинал Кир, откидываясь на спинку стула и глядя в потолок с видом человека, который пытается понять смысл бытия, - вот мы с вами уже третий месяц изучаем эти твои квадратные уравнения. Вопрос: где я в жизни встречусь с необходимостью их решать? Ну серьезно. Вот представьте ситуацию. Иду я по улице. Вдруг на меня нападает бандит. Вынимает нож и говорит: реши, братан, квадратное уравнение, а не то зарежу. И что мне делать? Решать? Или может быть проще дать ему денег и разойтись миром? Вот я о чем. Зачем нам это? Ну кроме того, чтобы сдать экзамен и забыть, как страшный сон.

Класс засмеялся, а Анна Викторовна покраснела, поправив прическу дрожащими руками, пытаясь что-то сказать про развитие логического мышления, про тренировку мозга, про то, что математика это гимнастика ума, но Кир уже переключался на другой объект, оставляя учительницу в состоянии легкого ступора и понимания того, что этот человек прав, но она не может ему это признать, потому что тогда придется признать, что вся система образования построена на иллюзии необходимости знаний, которые в реальной жизни не применяются.

Но самым интересным был урок физкультуры, который превратился в настоящее шоу, когда Кир решил показать классу, что такое боевые искусства, а не то, что они изучают под руководством физрука, мужчины лет сорока с пивным животом и одышкой, который думал, что физкультура это просто способ провести время между звонками и получить зарплату.

- Слушай, уважаемый Виктор Петрович, - начал Кир, когда физрук в сотый раз заставлял их отжиматься от пола, приговаривая, что слабых в жизни не любят, - а вы не пробовали сами отжаться хоть раз? Ну кроме как с дивана на кухню за пивом. Я просто интересуюсь. Для общего развития. Понимаете, когда человек с пивным животом и одышкой рассказывает нам про то, какие мы слабые и недоразвитые, у меня возникает стойкое ощущение, что мы наблюдаем какую-то форму проекции. Ты про себя рассказываешь, Витюш? Честно. Я бы на твоем месте просто признал, что физкультура это пережиток прошлого, и разрешил бы нам просто сидеть, общаясь. Пользы было бы больше. И нервы целее. И давление в норме.

Виктор Петрович покраснел, пыхтел, пытался что-то сказать про важность здорового образа жизни, про то, что движение это жизнь, про то, что в здоровом теле здоровый дух, но Кир уже встал с мата и начал показывать классу, что такое настоящие приемы самообороны, начиная с простых ударов и заканчивая сложными бросками, которые он демонстрировал на манекене, который стоял в углу спортзала и который после получаса работы Кира выглядел так, будто попал под каток.

- Смотрите и учитесь, дорогие товарищи, - приговаривал Кир, демонстрируя очередной прием, который заключался в том, что он захватывал руку манекена, делал шаг в сторону, разворачивал корпус и бросал манекен на мат с таким усилием, что тот отскакивал от пола и падал обратно, издавая какой-то странный звук, похожий на стон. - Вот это называется бросок через бедро. Применяется, когда противник нападает спереди и пытается вас схватить. Вы делаете шаг в сторону, захватываете его руку, разворачиваетесь и бросаете на землю. Все просто. Главное не сила, а техника. И понимание того, что вы делаете. Вот как сейчас.